Агент Их Величеств, часть третья.

Глава 4

Следователь встал из-за стола, и тихо вышел в сени, накинув на себя лёгкое псионическое заклятье. Никто не вспомнит о нём, Фигаро, до тех пор, пока следователь не вернётся. Никто не удивится, когда Фигаро появится вновь. На Артура заклятье, понятное дело, не подействовало (следователь даже почувствовал, как Мерлин Первый отшвырнул психический блокатор, словно муху щелбаном), но Фигаро в Артура и не целился. Он, конечно, мог бы сказать, что отлучится на полчаса-час и потребовать, чтобы за ним никто не ходил, но это потребовало бы длительных и витиеватых объяснений, а под конец за ним всё равно увязался кто-нибудь из особо любопытных мальчишек, что то и дело пытались пробраться в комнату, получая от старших девок затрещины и тумаки. Проще было молча выйти, быстро всё сделать и вернуться.

«Превращаюсь в Артура», мрачно подумал Фигаро. «Выбираю кратчайший путь с минимальными затратами – просто чтобы никто не мешал. И, вроде, всё логично, и сам понимаешь, что правильно поступаешь, но на душе всё равно кошки скребут. Артур, кажется, называл это каким-то мудрёным словом... А, точно – «апологетичность». Во, даже запомнил – так часто древний колдун его повторял. Это, если мне не изменяет память, о человеке, который горазд извиняться на каждом углу перед всеми, кто попадётся у него на пути... И верно: про меня... Так, к чёрту. Соберись, ты работаешь. Вот и работай...»

...Мороз на улице был такой, что слипались ресницы. Но кристально-чистый воздух не двигался, и через его прозрачный купол сияли мириады застывших над миром звёзд, казавшихся сейчас неожиданно близкими, словно там, в небесах, сиял колкими бело-голубыми огнями огромный город.

Деревня не спала: в хатах светились керосиновым светом окошки, по улицам сновали люди, собирались в небольшие группки, оживлённо судачили, пыхтели козьими ножками и передавали друг другу фляжки в которых, судя по довольным вздохам, был явно не чай. До Фигаро донеслось:

– ...а столичный-то франт рукой ка-а-а-ак махнёт! И на столе – десять бутылок самогонки! Во как! Сам видел!

– Эх, хорошо колдуном быть!.. Интересно, а картошку он эдак сможет?..

Следователь ухмыльнулся, и, сунув руки в карманы, медленно побрёл по узкой улочке. Под ногами хрустел снег и Фигаро запоздало вспомнил, что не надел шубу. Но возвращаться не хотелось, и следователь, немного посчитав в уме узловые нагрузки, накинул на себя лёгкое согревающее заклятье.

«Так, – думал он, потирая нос, – в центре села дороги пересекаются. Росстань – хорошее место, чтобы поболтать с местной нечистью, но только людно там сейчас... Ладно, а если мельница? Дельная мысль, да только мельница-то здесь водяная. Даже если водяной дух и соизволит явиться, то не факт, что он вообще что-либо знает о происходящем в лесу – не его это вотчина... Лешего, что ли, ловить? Так его можно неделю по оврагам та тайным полянам искать... О, а это что за чёрные избы у реки? Бани, похоже. Банников допросить? Это можно, это вариант, вот только банники – они навроде домовых: слишком уж к человеку прилипли. Тепло, сытно, угощают. Знай себе, следи, чтобы пожар не случился и чтоб кто в кипятке не обварился ненароком... А вот овины...

Длинное приземистое здание стояло на приличном отдалении от жилых домов. Как есть на меже, подумал Фигаро: лес слева, жильё человечье – справа. Сойдёт.

С замиранием сердца следователь понял, что ему сегодня повезло: чем ближе он подходил к овину, тем явственнее становились признаки запустения: крыша прогнила и провалилась внутрь, а стёкла из окон давным-давно вынули. Видимо, овин строили и использовали в те лохматые времена, когда жители деревни пытались жить с плуга и молотилки, но в итоге плюнули на землепашество – штуку нудную и непредсказуемую.

«Заброшенный овин – великолепно... Другие обожают такие места – чёрт их знает, почему. И лес близко. Ну, Фигаро, теперь не оплошай...»

Дверь старого овина была распахнута настежь – хорошая примета. Следователь остановился, отряхнул с пиджака хлебные крошки, и громко сказал:

– Хозяин-хозяин, пусти уж меня в свои владенья!

Ледяная темнота проглотила его слова, не вернув эха. Лишь слабо колыхнулся воздух и вздрогнул эфир – Фигаро кожей почувствовал тихий всплеск силы, словно маленький камушек шлёпнулся в глубокий чёрный пруд, оставив после себя одинокое колечко волн расходящихся по воде.

Кто бы ни обитал в этом месте, его, Фигаро, явно услышали.

Следователь не брал с собой саквояж – в этом не было нужды: самое необходимое он захватил с собой. Осторожно ступая по скрипучим доскам пола, под которым, должно быть, успела поцарствовать не одна крысиная династия, он добрался до центра просторного помещения, достав из кармана мелок и бутылку с водкой.

Мел и водка, понятное дело, были самыми обыкновенными, но, с другой стороны, то, чем собирался заняться Фигаро, тоже нельзя было назвать колдовством в полном смысле этого слова. Этот ритуал мог бы повторить любой охотник; да что там – ребёнок мог бы его повторить (правда, не факт, что охочий до острых ощущений сорванец остался бы, в итоге, жив), но ритуалы призыва Других как танго: для них нужны двое. Не захочет местная нечисть с тобой болтать, так хоть об стену расшибись – ничего не получится.

Но следователь чувствовал: за ним наблюдают.

Не тяжёлый леденящий взгляд, от которого волосы на загривке поднимаются дыбом (так бывало, когда Фигаро становился объектом пристального внимания Буки или Ночного Летуна), не осторожно-опасливый (так смотрят домовые, хотя их характеры, тоже, конечно, не предсказать: кто боязливый, а кто и кочергой огреть может). Нет, на следователя смотрели с ехидным любопытством: и что, мол, дальше? Чего припёрся на ночь глядя?

Фигаро быстро очертился – меловой круг получился несколько косым, но это была не задача по квазиматематике и особая точность тут не требовалась. Главное, чтобы в круге не было разрывов.

Сорвав пробку с бутылки, следователь зажал горлышко пальцем, и, брызгая водкой в левый от двери угол, быстро произнёс:

– Как вилами по воде, как серпом по морю, как ветром по полю, как светом весенним по лесу, пройду я невидно, ступлю неслышно под твой полог. Выйди, хозяин, встречай меня, а обличье прими для моего зрака ладное!

Скрипнула доска, прошелестел ветер в пустых дырах окон, за которыми сверкал под звёздами снег, казавшийся россыпью драгоценных камней. Что-то стукнуло под полом... и тишина.

Фигаро вздохнул, прикусив язык дабы не выразиться поматерно: в гостях у Других бранные слова – последнее дело. Ругань сама по себе несла неслабую ритуальную нагрузку и лишний раз разевать рот без дела выполняя ритуал призыва точно не стоило.

Он плеснул на пол изрядное количество водки, набрал в лёгкие побольше воздуха, зажмурился, и скороговоркой выпалил:

– В лесу – дом, в доме – подпол, в подполе – мышь, у мыши – златое зерно, а имени тому зерну никто не дал ни на небе, ни на земле, ни между. И я не дам, а ты, хозяин, знаток будь, назовись да мне покажись!

Разлитая водка зашипела и с невероятной скоростью испарилась.

Дар был принят, уважен, и со вкусом сожран, однако никто к следователю так и не вышел. Хозяин этого места всё слышал, всё понимал, но показываться на глаза смертному не спешил.

Фигаро нахмурился, упёр руки в бока и гаркнул так, что с потолка посыпалась вековая пыль:

– А ну, вылезай, стервец! А то спалю сейчас эту развалину к дьяволовой маме!

Откуда-то с потолка раздалось приглушённое хихиканье, и следователь машинально поднял взгляд.

На потемневшей от времени потолочной балке испещрённой полустёртыми обережными символами сидело существо.

Размером с крупного волка, покрытое густой чёрной шерстью, существо мерно покачивало пушистым хвостом, похожим на увесистую дубину, топорщило огромные острые уши с кисточками и щурило жёлтые глаза-плошки. Лапы существа спокойно лежали на старом тёмном дереве, демонстрируя когти такого размера, что африканский лев запил бы с горя, увидев эту красоту, а на лице существа (у Фигаро язык бы не повернулся назвать его «мордой», даром, что гротескная физиономия чем-то напоминала кошачью) явно читалось плохо скрываемое веселье.

Шишига. Обыкновенная лесная шишига, которых в любой завалящей рощице пруд пруди.

– Чего орёшь? – голос нечисти гулко и неприятно отдавался в голове, меняя интонации на лету; всё же, общение с Другими всегда было для живого человека удовольствием ниже среднего. – Орёшь, говорю, чего, кругом люди спят.

– Не наглей. – Фигаро не удержался, и показал шишиге кукиш (между прочим, один из самых древних защитно-ритуальных жестов, а не вдруг чего!). – Дело есть. Надо мне...

– Да уж знаю, чего тебе надо. – Шишига лениво потянулась и зевнула. – Ты ищешь подземный свет. И ты сможешь его найти. Если сделаешь всё правильно.

В груди следователя похолодело; по спине пробежали мурашки – липкое, холодное чувство. «Гусь прошёл по моей могиле», пронеслось в голове у Фигаро. «Так, кажется, в народе говорят...»

Он прищурился, недоверчиво глядя на шишигу, и та не отвела взгляда. Напротив: жёлтые глаза Другой игриво вспыхнули, и следователь неожиданно понял, что странные блики в глазах существа отражают не тусклый заоконный свет, а... что-то иное. Если присмотреться получше, то жёлтые огоньки становились почти плотными, словно маленькие солнца, медленно кружащие вокруг огромных зрачков, а если совсем не двигать головой и присмотреться ещё лучше, то...

«Ты ищешь подземный свет...»

Но свет, что отражали глаза шишиги, лился совсем из другого места. В такие места иногда можно случайно заглянуть, листая альбомы со старыми фотографиями или гуляя по кривым переулкам городской окраины, когда солнце внезапно выстреливает снопом жёлтых лучей из-за печной заслонки низких угрюмых туч, и тогда по покосившимся заборам и криво сколоченным будкам дачных нужников быстро-быстро пробегают сполохи далёкого жёлтого огня, вскрывая своим скальпелем такие тайники души, о которых человек даже не подозревает. Вот только в эти дыры в пыльной наволочке мироздания можно лишь подсмотреть иногда, но никому не суждено туда попасть – слишком много пыли тащит в своих карманах душа человеческая, и слишком много грязи на подошвах её ботинок...

Но может быть?..

Фигаро вдруг понял, что никакого овина вокруг нет. Более того: его и не было никогда, а все эти деревянные стены, кое-как сляпанные в некое подобие короба, существуют лишь потому, что он, следователь, привык видеть их такими. На самом же деле... на самом деле...

Мир был чем-то вроде конуса или воронки: его кривизну следователь воспринимал как время и пространство, которых, по сути, не существовало. Бревна, из которых были сложены стены овина, деревья вдали, снег, дороги, леса, снега, луны, звёзды, трубочисты, дворники, генералы – всё это летело, постепенно сваливаясь туда, где конус мира сходил на нет, и откуда иногда приходили существа совсем иного толка.

Шишига улыбнулась; её прекрасное лицо с тонкими чертами чуть дрогнуло, отражая яростное сияние нездешних звёзд, короткие угольные волосы растрепались на невидимом ветру, а антрацитовые бездны чёрных раскосых глаз широко распахнулись, приглашая Фигаро в полёт. В полёт, прочь отсюда, в полёт в те сферы, о которых у человека иногда так ноет под сердцем, куда, как говорят, улетают небесные корабли, которые порой можно увидеть холодными осенними ночами среди мокрых облаков, и где нет ни боли, ни страха, а только то, чего взрослый не сможет выразить словами, а ребёнку этого не надо объяснять вовсе.

…в се смешалось в общем танце,

И летят во сне концы

Гамадрилы и британцы,

Ведьмы, блохи, мертвецы...

Плохо понимая, что делает, следователь сделал шаг вперёд, и шишига тоже шагнула ему навстречу, сбрасывая с себя грубый фальшивый лик, который на неё натянуло человеческое бессознательное. Гибкая чернота протянула руку с тонкими нежными пальцами, и...

Тело Фигаро, наконец, отреагировало: рука следователя сама собой поднялась, и влепила своему хозяину звонкую пощёчину.

Короткая резкая боль резанула мозг, и сознание Фигаро, судорожно дёрнувшись, рухнуло из сияющей пустоты обратно в кургузый мешок тела.

– Ох ты ж твою ж дивизию!..

Понимание обрушилось на следователя ледяным душем, где ужас мешался с липким стыдом: только что он едва не попался в примитивнейшую ловушку, сделав то, чего никогда не сделал бы не то что студент Академии, а даже простой деревенский мальчишка. Фигаро посмотрел Другой прямо в глаза, что в девяти случаев из десяти было верным билетом на пожизненное проживание в жёлтом доме. Ещё несколько секунд, и его тело превратилось бы в безвольный овощ, автоматически пережёвывающий всё, что ему положили в рот и покорно посещающий ванную комнату раз в неделю, а разум... Впрочем, что происходило с разумом тех, кто по глупости «канул в чёртов зрак» не знал никто. Как говорили псионики-аналитики, нырявшие в головы к жертвам подобных оказий, «...похоже, никакого разума в этих куклах не осталось».

...и лишь на неуловимо-краткий миг, на самом дне сознания следователя мелькнул солнечный зайчик чего-то похожего на сожаление. Точно закатное солнце скрылось за горизонтом, на прощанье подмигнув последним лучом и оставив под сердцем странную тоску о несбыточном...

Шишига почти по-человечески вздохнула и легко переместилась на нижнюю плоскость потолочной балки, где, наплевав на все законы гравитации, удобно устроилась, обхватив лапы хвостом, словно огромная ленивая кошка.

– Подземный свет ты найдёшь, если искать его отправишься один. Компанией за ним не ходят. Завтра в этот же час, в месте, о котором ты уже знаешь, можно будет найти к нему дорогу... – Шишига замолчала и красноречиво покосилась на бутылку, которую Фигаро держал в руке.

Следователь не стал спорить: самогон щедро полился на скрипучие доски пола, тут же обращаясь в ничто, словно жидкость с невероятной скоростью впитывалась в источенное шашелем дерево.

– Из двух дорог всегда выбирай прямую и гладкую. Через премудрости да буераки только дурачки шастают; жизнью же умудрённый идёт прямо, и ноги бережёт. Странного не бойся, мимолётным не дорожи. Всегда помни, зачем ты пришёл и на глупости не отвлекайся. И ещё, – глаза шишиги хитро сверкнули, – не печалься, ежели поймёшь, что эта повесть – не про тебя. Хотя ты, вижу, не из тех, кто рвётся на первые страницы. Да только там всегда оказываешься, хе-хе...

– И не поспоришь. – Фигаро печально икнул. – Ну ладно, а что если я, всё-таки, умудрюсь заблудиться?

– Спроси дорогу у совы.

...на полу медленно впитывались в тёмные доски резко пахнущие лужицы водки. Плотная давящая тишина окутала старый овин, в котором давным-давно никто не жил, и лишь слабый ветерок едва слышно посвистывал в щелях, да светили через дыры в стрехе холодные зимние звёзды.

Шишига исчезла, как и полагалось Другим: неожиданно, странно и без предупреждения, оставив после себя чувство лёгкого головокружения и сомнения в том, что недавняя беседа вообще имела место. Точь-в-точь как тарелка алхимика Сальдо, над которой поработал домовой, пустой овин обманывал сознание этой своей неожиданной пустотой. Будто боль, которая прошла ещё до того, как сигнал о ней дошёл по нервам до мозга, будто кто-то дунул в свисток, который слышат только собаки, будто резкое пробуждение, когда тело вздрагивает как от удара током, и уже задним числом вспоминаешь, что померещилось, точно падал куда-то, будто...

Будто ничего не случилось.

Фигаро покачал головой, ругнулся, приложился к бутылке, в один глоток допив остатки водки, и вышел прочь, оставляя за спиной хитрую звенящую тишину.