Агент Их Величеств, часть третья.

Глава 7

– Тьфу ты, блин, мать в твою душу!

Герой наступил ногой на подло спрятавшуюся под снегом оледенелую корягу и с размаху шлёпнулся задницей прямо на путь.

Это было не столько больно (по правде сказать, это не было больно вообще), сколько обидно: Фигаро только что ловко перебрался через небольшой бурелом и шлёпнуться на ровном месте казалось ему несправедливым.

«Ладно, – подумал он, – сижу, так уж сижу. Покурю хоть... Артур, приём! Вы тут?»

«Тут, тут, – прошелестело в голове, – где ж мне ещё быть. Совершаем увлекательную прогулку по вечернему лесу с господином Сальдо. Видели дриаду и нору подземника. А вы там как?»

«Видел белку. И жрать хочу – не могу просто. Кабана бы уработал. Вот хорошо, что захватил с собой пирожков и флягу компоту... Ладно, будем на связи. Ночь скоро»

И верно: густой синеватый полумрак медленно но верно наливался свинцовой серостью, плавно переходящей в ночную черноту. Ещё полчаса, и тьма скроет всё вокруг; наступит время Другой Стороны, колдовства и всяческой чертовщины.

«Или, что вероятнее всего, ничего вообще не произойдёт, – подумал следователь сидя в сугробе и пыхтя сигареткой. – Свет, что ли, включить? А, ну его – пока что так поброжу. Красиво ведь...»

Сейчас, на самом пороге ночи, зимний лес и вправду был очень красив: под корнями старых деревьев что-то тускло тлело – то ли гнилушки, то ли мелкие духи зажигали свои таинственные огоньки, а ветерок, лениво покачивавший кончики голых чёрных ветвей, приносил с собой загадочные запахи, для которых у Фигаро не было названия.

Другие вокруг тоже были: совсем молодой лешак в десятке саженей от следователя старательно притворялся деревом, покачивались на ветвях неподалёку парочка хух – лесных духов несколько напоминавших мышек с очень большими ушами, да подозрительно наблюдал за Фигаро из дупла старого дуба одинокий цверг в красном колпачке. Ничего опасного, ничего по-настоящему сильного, ничего такого, чего нельзя встретить у самого края леса, отправившись по грибы.

Но следователь не мог не признать, что Других вокруг было необычайно много как для зимнего леса. Конечно, для этого была объективная причина: созвездия Сокрытого Гороскопа сегодня мутили эфир особенно сильно, но... Быть может, причина в чём-то другом?

Фигаро докурил, коротким заклинанием сжёг окурок в тонкий пепел, развеяв его по ветру, встал на ноги, отряхнулся и с сожалением зажёг свет – маленький, но яркий колдовской огонёк у себя над макушкой.

Лес сразу же потерял изрядную долю своей таинственности: в ровном белом свете волшебного светлячка деревья вновь стали деревьями, коряги – корягами, а цверг, сообразив, что перед ним – колдун, пропищал что-то неразборчивое и быстро убрался куда-то вглубь дерева.

«Тоже мне – роща! Вон дубы, вон осины, а вот кучка елей приткнулась у овражка. Мешанина какая-то, а не лес... Окрошка. Оливье и винегрет... Ну что ж, прогуляемся. А куда идти-то? Хотя что за вопрос: по тропинке, куда ж ещё. В буреломы, что ли, лезть? А смысл? Чего там интересного? Ладно, посмотрим. Может, эта тропинка ещё способна на какие-нибудь сюрпризы...»

И тут тропинка, словно услышав следователя, изогнулась лихим зигзагом, нырнула под горку и нахально треснула по швам, превратившись в ещё одну развилку-рогатину.

– Приехали, – пробурчал Фигаро, – здрасьте вашей хате! И куда теперь?.. Хотя не один ли чёрт? Монетку, что ли, кинуть?

Но всё было не так просто.

Следователь прищурился, а потом решительно потушил колдовской огонёк над головой.

Верно, ему не показалось: тропинка ведущая направо светилась.

Это было странное мерцающее серебрение, точно на снег, ветви деревьев и даже на сам воздух плеснули алхимической «люминарией» – краской, что светится пару месяцев, а потом постепенно теряет это свойство. К тому же сама тропинка выглядела как для поиска всякой загадочной ерунды весьма многообещающе: она вилась хитрыми петлями, то и дело ныряя в небольшие овражки заросшие густым колючим кустарником, а иногда и вовсе пропадала, точно подкапываясь под высокие сугробы.

Тропа же справа ничем особенным не выделялась – обыкновенная лесная тропинка, коих в лесу сотни и тысячи.

Выбор был очевиден, но...

– Из двух дорог всегда выбирай прямую и гладкую. Через премудрости да буераки только дурачки шастают; жизнью же умудрённый идёт прямо, и ноги бережёт, – прошептал следователь. Может, это как раз вот про это самое? С одной стороны, оно, конечно, может и нет, а с другой... С другой – с чего бы мне сейчас слова шишиги вспомнились? Думай, голова, думай – новую шляпу куплю...

Но выбор, на самом деле, был довольно очевиден с самого начала: у Фигаро не было ни малейшего желания лазать по буеракам. У него, собственно, не было и такой привычки; сама мысль о том, что ему придётся продираться через сугробы и подворачивать ноги в оврагах вызывала у следователя почти физически ощутимую боль в зубах.

Поэтому он вновь зажёг колдовской огонёк, сделал его поярче, дабы не видеть тусклое, но вполне различимое сияние, и решительно свернул налево.

«Налево» получилось просто загляденье; отличное было «налево»: прямое, утоптанное, а, главное, обжитое: на деревьях там и сям виднелись зарубки – особая азбука, которой пользуются охотники и лесорубы, следы тяжёлых подкованных сапог под ногами были свежими – люди здесь ходили меньше суток назад – а на ветках придорожного кустарника время от времени попадались хитрые амулеты из кожаных шнуров, соломы, птичьих костей и ярких перьев: от волков, на удачу, против мелких, но противных Других и ещё куча таких, которые следователь даже не мог опознать; наверняка местное творчество, завязанное на тутошних духов.

«А хорошо вышло, право слово! Сидел, скучал, писал дурацкие никому не нужные отчёты. И тут этот Сальдо... Да, козёл он, конечно, каких мало, но, вишь ты, на какую прогулку вытащил! А как посидели вчера – загляденье же! Одна щука чего стоила, не говоря уже о самогоне. А грибочки! Таких я и у тётушки Марты не едал: боровички! Крепкие, тугие, и на зубах хрустят... М-м-м-м... Так, а чего это ты вдруг о еде задумался, господин следователь? Хотя и так понятно, чего: жрать охота... Вот достану сейчас пирожок, и ка-а-а-а-ак слопаю! Или даже два... Так, где бы пенёк найти?.. Как там было: не садись на пенёк, не жри пирожок... Дрянь был совет, если сказку вспомнить. Поэтому я вот прямо сейчас сяду и этот пирожок того... Да блин горелый, куда же все пеньки подевались?.. Хотя стоп: а тропинка где?»

Тропинки под ногами больше не было. Видимо, она по-тихому сошла на нет, рассосалась и исчезла, как это любят делать лесные тропы, оставив Фигаро где-то в самом сердце Касьяновой Рощи. Ну или не в сердце; следователь понятия не имел, куда его занесло, хотя этот душераздирающий факт не сильно-то Фигаро и волновал.

Снега под ногами было немного, зато деревья вокруг словно распрямили, наконец, спины, отряхнулись и потянулись к небу высокими тёмными колоннадами. Подлеска тут почти не было; видимо, густые кроны деревьев-великанов глушили весь свет, не давая молодой поросли ни единого шанса. На некоторых стволах виднелись зарубки: местные лесорубы отмечали лес: кому стоять ещё и стоять, а кому пора под топор, дабы не рухнуло дерево, подточенное шашелем, и не загубило бы при этом парочку своих собратьев.

«И всё же, интересно: куда это меня занесло?»

Фигаро мягко опустил саквояж на землю, не разрывая, впрочем, хрупкую структуру антигравитационного заклятья, щёлкнул вытертыми до блеска замочками и, порывшись в кожаном пузе, резко пахнущим старьём, алхимией и нафталином, извлёк на свет компас в большой чёрной коробке.

Этим компасом Фигаро страшно гордился: во время войны, ещё до того, как следователя выперли из связистов и перевели в артиллерию, он честно выиграл этот компас у капрала Гульдена в карты. В тот вечер Фигаро шла просто невозможная карта, и капрал, в итоге, остался не только без компаса, но и без полевого бинокля, табакерки и маленькой костяной трубки для курения гашиша. Трубка и бинокль давно пропали, канули в Лету, а компас, вишь ты, сохранился.

«Так, ну, деревня на востоке, мы шли на запад, не особо-то и отклоняясь от курса. А, без разницы: на юге всё равно река, так что можно выйти к ней и спокойно дойти куда надо. Тут не заблудишься. Однако...»

Однако компас – солидное увесистое устройство в бронзовом корпусе разукрашенном китами, наядами и нереидами, ни в какую не хотел показывать на север. Его стрелка то бешено крутилась, подобно пропеллеру, то залипала, норовя ткнуть концом в землю. Иными словами, компас вёл себя совершенно неподобающим образом, паскудя само звание точного прибора.

Фигаро нахмурился. Такое поведение компаса смотрелось бы нормально где-нибудь на Дальней Хляби (ну, или если бы следователь сейчас стоял на вершине горы нашпигованной магнитным железняком), но никак не здесь, в получасе неспешной ходьбы от места, где веками жили люди.

Или, быть может, он просто слишком многое принимает за должное? Может, компас тут отродясь работает так, как сейчас? Вряд ли охотники, травники и лесорубы с углежогами таскают с собой компасы. А попробуем-ка иначе...

Ещё пара минут раскопок в необъятных внутренностях саквояжа, и на свет был извлечён детектор асинхронных колебаний 22-10 «Лоза», в просторечии же «мерило».

Это было старое «мерило», одно из личного набора следователя: тонкая механика, соляная батарея, сухие конденсаторы и измеритель скорости реакции между азотной кислотой и водой. Древность, каких мало, но Фигаро очень любил этот увесистый прибор, похожий на зонтик увенчанный тяжёлым навершием похожим на новогоднюю звезду (за красный цвет «звезды» это «мерило» ещё иногда называли «столичным», имея в виду алые пентаграммы на шпилях королевского дворца, что болтались там ещё с дремучих времён Первого Квадриптиха). 22-10 «Лоза» была не только весьма точной, но и довольно увесистой, так что в горячке боя «мерилом» можно было неслабо заехать супостату промеж глаз, нимало не беспокоясь о сохранности ценного прибора.

Следователь повернул рычажок на рукоятке и «мерило», немного подумав, мигнуло зелёной лампочкой. Стрелка циферблата дёрнулась, немного подумала, резко скакнула в дальний конец шкалы и медленно, словно нехотя, вернулась в вернулась к нулевой отметке.

Эфирная аномалия. Не особо сильная; возможно, просто одна из волшебных полян, на которых любят собираться ночами дриады, а, может, старое дерево набитое дремлющими лесными духами.

А, может, что-то другое. И ты в это «другое» уже влип по самые уши.

«Артур! Вы тут?»

«Тут, тут, где же мне ещё быть? Мы с Сальдо нашли прорубь. Ну, или не прорубь. Представьте себе: прямо посреди леса – дыра в земле, а в дыре – вода. И не замерзает. Сальдо сейчас берёт пробы, но я думаю, дело тут не в алхимии... А у вас что?»

«Рядом какая-то аномалия. И компас крутится как волчок»

«На компас наплюйте. Тут заблудиться сложновато будет... А что за аномалия? Большая, маленькая? Интересная?»

«Эм-м-м... Ну, я её пока не нашёл. Только зарегистрировал «мерилом». Но она где-то поблизости»

Мерлин тяжело и протяжно вздохнул, как делал всегда, когда расстояние и тип связи не позволяли театрально закатить глаза.

«Понял. Будьте предельно осторожны. Если увидите агрессивного лося или подозрительную белку не стесняйтесь применять силу. Также в случае атаки кабанов я бы рекомендовал...»

Следователь прервал связь.

Фигаро, недолго думая, решил вернуться на тропинку самым простым способом из возможных: двигаясь обратно по своему же собственному следу.

Но постепенно, шаг за шагом, следователь топал по снегу всё вальяжнее и неторопливей.

Ночной лес был очень красив: в сиянии колдовского «светлячка» мерно плывшего над головой Фигаро деревья казались отлитыми из серебра; их длинные чёрные тени расступались впереди, раскрываясь ажурным веером, замирали на миг и медленно, точно крылья огромной ночной бабочки, смыкались где-то за спиной. Этот танец тьмы и света завораживал, гипнотизировал, и следователь сам не заметил, как его шаги из обычно нервно-неторопливых стали плавными, скользящими, почти танцевальными.

«Вон тени среди деревьев, – думал Фигаро, – на людей похожи. Духи, понятное дело. Спроси у кого из местных: что за создания, откуда? Местный, конечно, расскажет: мол, это тёмные силуэты такие, прозрачные почти. Видны только по ночам и ранним утром, очень любят, понимаешь, за людьми издалека наблюдать. Да и сами на людей похожи: руки, ноги, голова, дыры светлые вместо глаз... Бывают совсем крохотные, а бывают выше деревьев, бывает, что по земле идут, а бывает, что пролетают в небе, чуть ниже облаков... Да только кто они? Чего им надо? Нет ответа. И сам Квадриптих не объяснил бы, ну, по крайней мере, та четвёртая его часть, с которой я на короткой ноге... А вот там огоньки за кустами – мелочь всякая лесная. Тоже духи, но совсем уж ерундовые; Артур таких «низшими спрайтами» кличет. А только зачем они светятся? Хотя стоп: если так подумать, то ты и сам с фонариком сейчас. Так, может, и эти тоже того, дорогу себе освещают? На фоне полного отсутствия альтернативных гипотез эта, кстати, ничем не хуже... Стоп. Что за чёрт?»

...Возвращаться по своим же следам было просто: огромные дыры от снегоступов виднелись в снегу так отчётливо, словно тут прогарцевал небольших размеров слон. Даже сам Фигаро (к превеликому своему неудовольствию) прочитал бы собственный след так: «...менее часа назад здесь прошёл очень грузный человек, походка разлапистая, шёл вперевалочку...»

Вот только след совершенно неожиданно для следователя закончился.

Следы не замело снегом, они просто исчезли. Вот тянется цепочка однообразных круглых дыр, а вот их уже нет, точно Фигаро десантировали сюда с дирижабля. Это было, как минимум, странно.

«Так, стоп. Я уже минут десять как должен был упереться в кустарник. Ну, там где дубы эти... Кривые. А тут всё те же высокие деревья без подлеска и овражек по левую руку. Странно, леший, что ли, водит? Да быть того не может, не существует на свете такого лешего, который отважился бы играть в подобные игры со следователем ДДД. Мой Личный Знак, небось, уже вся местная Другая живность разглядела. Иллюзия? Пространственный разрыв?»

Фигаро аккуратно коснулся тонкой ментальной ниточки между собой и Артуром – старый колдун был на связи. Следовательно, ни в какой межвременной карман следователь не угодил. Однако отрицать тот факт, что происходило нечто странное было глупо.

Фигаро прищурился, вспоминая слова, и пробормотал:

– Лесной дедко, водишь ты крепко, да только возьму полено в руку – будет тебе, сердешный, наука!

Заговор «на дедкину дорожку» сработал: снег вокруг заискрил, переливаясь всеми цветами радуги, сжался в клубок и покатился мелким бесом куда-то в сторону. Следователь, недолго думая, рванул за «колобком», перепрыгивая невысокие кочки, плюхнулся на объёмистый зад и, словно на санках, съехал в овраг.

«Колобок» явно пропал где-то здесь – Фигаро собственными глазами видел как яркий огонёк дёрнул куда-то вверх и в сторону. Но его больше не было, зато там, где радужное пламя погасло...

Следователь моргнул. Раз, другой. Потом с силой протёр глаза – это тоже не помогло – после чего прошептал базовый заговор для развеивания иллюзий.

Заговор тоже не сработал.

Для вящего понимания нервных действий Фигаро, стоит, очевидно, немного отойти от художественного стиля, дабы описать картину, которую сподобился увидеть следователь ДДД как можно более точно.

Овраг был неглубок; скорее всего, когда-то это было русло ручья, впоследствии пересохшего. Заметённая снегом траншея была более широка, нежели глубока; в неё росло несколько кривых засохших берёзок, а между ними, в каких-то десяти шагах от Фигаро, стоял стол, за которым сидели большой пузатый самовар и окованный железом сундук.

Автор этих строк понимает, как именно они выглядят на бумаге. В свою очередь, он может лишь уверить своего читателя: в реальности это смотрелось ничуть не лучше.

Фигаро чихнул. На какую-то другую реакцию его организм пока что не отваживался.

Стол был самым обыкновенным: тяжёлым деревянным столом с монументальными ножками и не менее монументальной столешницей. В каждом доме есть такой (а то и не один): на такие столы обычно сваливают всякий хлам, превращая их в своеобразные платяные шкафы, а ещё иногда смотрят на них, дают себе клятвенное обещание выбросить к чёртовой матери – если не в эти выходные, то уж точно под новый год – и забывают про стол снова.

На столе лежала всякая странная всячина: увеличительные стёкла в оправах из тёмного дерева, топографические карты, химические карандаши, мелки и стопки потрёпанных книг. Фигаро даже сумел прочесть название одной из них, сверкавшее золотыми буквами на корешке: «Доктор З. Фройд, «Основы психоанализа».

Про два табурета стоявшие у стола сказать было решительно нечего: табуреты как табуреты, деревянные. А вот те, кто сидели на них...

Самовар был изрядно потрёпан жизнью: одна ручка болталась на последней заклёпке, труба изрядно закоптилась, а на бронзовых боках виднелись вмятины, будто хозяин самовара случайно уронил его со скалы в пропасть. Сундук тоже носил на себе явственные следы безжалостного времени: кованые железные полосы удерживающие вместе старые потемневшие от времени доски проржавели, а тяжёлый замок – настоящая антикварная редкость – теперь, скорее, лишь символизировал защиту, поскольку петли в которые было продето его воронёное ухо едва держались, готовые отвалиться в любой момент.

Судя по всему, следователь стал свидетелем некоей беседы, которая шла уже довольно давно:

–...вопрос не в том, коллега, – сундук вальяжно качнулся на табурете, – что они в чём-то провинились или же в чём-то плохи. Не бывает однозначно плохих людей, не говоря уже о народностях. Даже среди болотных карликов – а вы знаете как я их не люблю! – встречаются вполне достойные личности. Но я никак не могу понять, откуда в нашем человеке эта уникальная, доминирующая, можно сказать, основополагающая черта, заставляющая его немедленно встать на колени – пусть даже лишь в уме своём – перед любым пузатым британцем во фраке?

Было совершенно непонятно, как именно сундук разговаривает, однако в том, что говорит именно он не было ни малейшего сомнения. К тому же ёрзание на табурете и прочие мелкие движения сундука напоминавшие нервную жестикуляцию были весьма жёстко привязаны к обертонам его речи.

– Позвольте с вами не согласиться, – самовар пыхнул закопчённой трубой, – вы, всё же, сильно утрируете. Например, в националистических кругах...

– Ах, бросьте, – перебил сундук, – националисты Королевства, да и любого другого государства всегда походили на сатанистов в авраамических религиях: отрицая единое божество они, по сути, лишь укрепляют его позицию, только с изнанки, ибо невозможно не поклоняться Дьяволу не признавая бытие его отца-вседержителя. Это просто форма подросткового протеста, причём самого скучного формата: отцы против детей. То же самое и с националистами: лично у меня создаётся впечатление, что они, в первую очередь, хотят самим себе доказать наличие у них некоей родословной, точно они – болонки на выставке или хряки-медалисты. Но нет, сейчас я говорю о вполне себе обычных Гансах, Иванах и Тришках, которые хотят во что бы то ни стало соответствовать неким лекалам того, что обобщённо принято называть «западной культурой».

– А-а-а-а! – Самовар скрипнул крантиком, – Вы имеете в виду, «Большую Европейскую Семью»?

– Да. Почему в наших широтах принято ориентироваться именно на Запад? Почему не на Восток? Вы не находите, что ориентальные культуры во многом куда менее деструктивны?

– Да, – самовар скрипуче захихикал, – но вы, коллега, не зрите в корень. Дело в том, что Восток идеализирует внутренний комфорт, а Запад – иллюзию комфорта вывернутую наизнанку.

– Не понял. – Сундук многозначительно стукнул замком.

– А, это очень просто на самом деле. На востоке главная мысль тамошних философических построений какая: если человеку хорошо, то счастье это – внутри, и от внешних факторов никак не зависит. Помните поэму про короля и дудочника? Этого, как его...

– Кисё.

– А, точно. Несчастный король ехал в своём паланкине, а счастливый дудочник сидел на берегу озера и ел рис из плошки. Король, пребывая в глубочайшей меланхолии, спросил у дудочника, сколько стоит его пища. Узнав, что цена плошки риса – половина медной монеты, он швырнул бедняку горсть золота, видимо, рассчитывая на некие кармические законы, которые автоматически протащат в чужое счастье и его самого. Но дудочник вернул деньги королю, сказав, что от такого количества риса он просто лопнет.

– Ага. И что случилось потом?

– Да как обычно: дудочник оказался инкарнацией одного из Патриархов, а король, ясен пень, обрёл просветление. Тут суть в другом: ориентальные культуры апеллируют к индивидуальному счастью. Если вам хорошо, то вам и в шалаше хорошо. Более того: если вам вот прямо очень хорошо, и вы научились любить жизнь во всех её проявлениях, то это непременно отразиться и на вашем внешнем; ваше счастье начнём хлестать через край и делать счастливыми окружающих. Но главная мысль такая: счастье есть состояние ума, а не кармана.

–...в то время, как Запад?..

– Культура Запада в её подходе к счастью является своего рода полным антагонистом культуры Востока. Её идея заключена в том, что красивая картинка – вот все эти дворцы, золотые финтифлюшки на каретах, рябчики утопленные в вине и запечённые в молодом лососе – каким-то образом может не просто символизировать достаток, но и согнуть ум обладателя материальных ценностей таким образом, что счастье возникнет в нём само собой.

– И что, получается?

– Нет, конечно. Но зато вызывает массу неврозов, психопатических и маниакальных расстройств. Ну сами подумайте: вы вывернулись наизнанку, прошли по трупам, отравили парочку близких друзей, и, наконец, забрались на вожделенную вершину. А там пусто, холодно, ветер носит обрывки каких-то тряпок, а рядом с вами толпа синюшных дёрганных типов с ввалившимися глазами и исколотыми венами машут ручками: добро пожаловать, мол, в клуб... Да вы и сами знаете, о чём я: быстренько пробежитесь по передовицам любых газет за любое число любого года.

– Ох, вы правы, сударь. – Сундук пригорюнился. – Тут мне с вами будет сложно поспорить. Но, быть может, у господина Фигаро есть возражения или замечания?.. Присаживайтесь к столу, уважаемый следователь, не сидите в снегу. В вашем возрасте это не полезно, хотя на самом деле, не полезно ни в каком.

– Кхм... – Фигаро, откашлявшись, неуклюже поднялся на ноги, – кхм... А, простите, с кем имею честь? Вы, вот, моё имя знаете, а сами даже не представились, господа. Моветон-с.

– Но, – в голосе сундука послышались весёлые нотки, – такой видный специалист-фольклорист должен был давно понять, с кем имеет честь. Я понимаю: можно забыть университетскую программу – её составляют идиоты. Но маменькины-то сказки не забываются, это, можно сказать, одна из опор нашей идентичности, как бы мы это не отрицали. Или у вас под рукой просто нет тяжёлой палки?

– А-а-а! – Следователь звонко хлопнул себя по лбу, – ну конечно! Как я сразу не догадался! Белый свет, сундук, колдовская ночь... Вы – кладный морок, господа. Или, если вам не претит подобное обращение, духи-кладники... Узришь в лесу телёнка белого, али сундук в цепях, что уши тебе забалтывать будет – не бойся, а бери в руки палку потяжелее, да лупи наотмашь – то клад и будет... Помню, как же. Но вы, любезный! Почему самовар? Это, признаться, сбило меня с толку.

– Около семидесяти лет назад, – самовар издал скрипучий звук, очевидно, долженствующий означать смешок, – известный в округе колдун Ганс Длинноносый слегка... Переборщил с колдовством, скажем так. Местный люд не особо любит, когда их покойные родственники ни с того ни с сего начинают ночами выкапываться из могил и бродить по лесу, поэтому Ганс решил свалить по-тихому, пока всё не устаканится, а часть денег спрятал в старом самоваре и зарыл на опушке.

– Понял, – Фигаро сочувственно кивнул, – он спрятал клад и не вернулся за ним. Погиб?

– Ну что вы! Ганса долго мотало по миру, пока, наконец, он не осел в Столице. Открыл гадательный салон – к картёжному колдовству Длинноносый был большой мастак – а потом сдал норматив на младшего инквизитора. В матери нашей Оливковой Ветви проработал он почти пятьдесят лет, после чего вышел на пенсию в чине инквизитора второго ранга. Про меня, ну, то есть, про самовар с деньгами, он и думать забыл. Да и денег-то во мне, прямо скажем, негусто: восемьдесят серебряных монет и три золотых империала. Хотя, конечно, по местным меркам – небольшое состояние... Так что, господин следователь, тресните нас палкой, али как?

– Не имею привычки лупить собеседников палкой. – Фигаро фыркнул, уперев руки в бока. – Да и в деньгах, скажу прямо, нужды не испытываю. Хотя, мне, конечно, было бы интересно узнать, что у вас под крышкой, господин сундук. Вы чей клад будете?

– О, – сундук подбоченился, – моя история, так сказать, теряется в глубине веков. Меня в этих краях ещё ушкуйники зарыли. Всё чин по чину: железные цепи, выдолбленный ствол осины, залили смолой, ещё и мелкого демона посадили для охраны. Да только время шло, и как цепи ржавчина разъела, так и спали заклятья. Демон улетел – скучно ему стало, а я, как видите, до сих пор здесь. И клад во мне приличный как ни крути: золотая церковная утварь, два здоровенных рубина и несколько тайных книг, написанных ещё за царя Панька колдунами-отшельниками на берегу Северного моря – настоящий антиквариат... Так что, господин следователь, будете нас того... Палкой?

– Не буду. – Фигаро решительно тряхнул головой. – И не упрашивайте. Безвредных, в общем-то, существ – палкой... Фу. Да и то: ну что я буду с этими сокровищами делать? Переть на закорках в Нижний Тудым? Хотя, книги, оно, конечно... Артур одобрил бы. Но... Нет. К чертям.

Сундук повернулся к самовару, а самовар – к сундуку. Глаз у них не было, но следователь поставил бы последний империал на то, что два кладных духа заговорщицки подмигнули друг другу.

– Выйдете из овражка во-о-о-о-он у того дуба, – самовар чуть наклонил трубу указывая направление, – а там поймёте, куда дальше. Ну, или не поймёте – тут уж как карта ляжет.

Липкий холодок продрал Фигаро по загривку.

– Так вы... Так это... Испытание?

– Я бы не назвал это именно испытанием. – Сундук хохотнул, заскрипев всеми сочленениями, – Тут никто никого не испытывает. Но с кладом, как правило, подземный свет уже не ищут. С кладом идут домой. И, заметьте, не всегда доходят: обычно зарытые в землю деньги не приносят ни особой радости, ни пользы. Да вы и сами знаете такие истории, ещё и нам рассказать, небось, можете. Так что просто пожелаю вам удачи. Спокойной ночи.

Короткая судорожная рябь пробежала по глазам следователя; он замигал, ругнулся, растирая лицо руками в перчатках, несколько раз моргнул, и...

Ну, конечно.

Кладные духи исчезли, точно их корова языком слизала – ну, таковая уж их природа, ничего не поделаешь. А вот свет – странный серебряный свет – остался.

Казалось, светится сам воздух; дрожащее сияние мягко обволакивало всё вокруг: деревья, сугробы, кусты и даже самого Фигаро. Собственно, теперь не было никакой нужды в волшебном светлячке, который следователь погасил, махнув ладонью.

«Ну да, ну да, – думал он, направляясь к указанному дубу, – «странного не бойся, мимолётным не дорожи. Всегда помни, зачем ты пришёл и на глупости не отвлекайся...» Шишига была тысячу раз права, но на самом деле вся эта история с кладниками неоднократно обыгрывалась в сотне сказок и преданий: три брата заходят в волшебную пещеру. Первый остаётся в зале со смазливыми девицами лёгкого поведения, второй – в зале с золотом да алмазами, и лишь третий брат – лихой дурачок – добирается до самого конца: до пыльной комнатушки, где валяется на полу старая потёртая лампа... На первый взгляд, мораль в том, что мирское лишь отвлекает нас от поисков истинных ценностей, но мне кажется, что смысл тут совершенно не в этом. Каждый ведь получает именно то, что хочет, а последняя комната – для неопределившихся тугодумов. Которым для того, чтобы понять, какого ляда им от жизни надо необходим джинн... И то не всегда срабатывает, если вспомнить историю господина Аршамура и его незадачливого хозяина... Однако же, вот и дуб. А ну-ка...»

Фигаро схватился за ветку молодого дуба, кое-как приткнувшегося на краю оврага, подтянулся и, пыхтя, взобрался по покатому склону.

Лес светился. Однако теперь источник света стал, наконец, виден.

Точнее, источники: в воздухе между деревьями медлительно-величаво проплывали полупрозрачные световые сферы, похожие на колдовские «светлячки», но гораздо больше и не такие яркие. Сферы двигались строго по прямой, лишь изредка отклоняясь от своей траектории, когда на их пути оказывался древесный ствол или другая похожая сфера-светлячок.

Обуреваемый противоречивыми предчувствиями, следователь поднял голову и посмотрел на небо.

Небо пылало красным: глубокий карминовый оттенок местами переходящий в чёрные с золотом трещины. Эти трещины были вполне материальными и чем-то напоминали то ли вены, то ли хитро переплетённые водопроводные трубы, но самое главное: из-за трещин у неба появлялась глубина; теперь было видно, что алая бездна поднимается в бесконечность.

Фигаро приложил к глазам сложенные «очками» пальцы и дёрнул Единое Поле за хвост.

Ничего не изменилось. Лишь свечение вокруг немного сменило оттенок, подёрнувшись серой сепией, точно на мир наложили фотографический светофильтр.

Заклятье «эфирного зрака» не сработало. Точнее, оно сработало, но без особого толку.

Следователь и так смотрел сквозь эфир.

«Стоп, но как такое вообще возможно? Ты не находишься в эфирной аномалии, ты словно буквально провалился под поверхность эфира, словно незадачливый рыбак в ополонку. Но это ведь невозможно, так? Мы ведь не смотрим через эфир по-настоящему, когда используем «эфирный зрак» – да и что это такое – «смотреть через эфир»? Мы просто многократно усиливаем собственную психическую чувствительность одновременно с этим отрезая лишние потоки информации, что постоянно бомбардируют наши органы чувств. Может, нечто подобное происходит со мной и сейчас? Сильный страх или предельное психоэмоциональное напряжение иногда могут очень сильно повлиять на восприятие... А, чего гадать: будет разбираться с проблемами по мере их поступления. Сейчас понять бы, куда идти дальше...»

Вопрос был далеко не праздный: лес, куда ни глянь, был совершенно одинаковым: деревья, кусты и снег. Понятно, что ничего другого в зимнем лесу, в общем-то, и нет, но всегда можно зацепиться взглядом за какую-нибудь особенность ландшафта: корягу, необычной формы дерево, холм, заросли колючих кустов. Здесь же лес, как назло, был до отвращения однообразен: высокие дубы с сияющими серебристыми стволами, серебристый снег и серебристые клочки кустарника с шахматной регулярностью растыканные вокруг.

«Так, минутку. А ведь деревья не просто похожи друг на друга, они, дьявол их забери, совершенно одинаковые. Сучок сбоку, ветка похожая на гуся, красивый изгиб ствола... Иллюзия? Не похоже. Судя по всему, я сейчас смотрю в эфир настолько глубоко, что вижу уже даже не сами деревья, а саму концепцию деревьев, смысловую проекцию, как говорит Артур. Однако, не сверзиться бы в таким состоянии в какой-нибудь овраг...»

Фигаро выставил вперёд руки, и, осторожно переставляя ноги, подошёл к одному из деревьев и постучал по его стволу пальцем.

Бам-м-м-м!

Звук был такой, словно следователь стукнул по пустой бочке: длинный, гулкий и раскатистый. Но проблема заключалась в другом: происходящее было совершенно невозможно.

Иногда колдунов заносило в Иные Сферы: эфирные планы лежащие за пределами мира. Чем являлись Иные Сферы технически никто толком не знал, но все теоретики сходились в том, что Сферы не были чем-то отдельным от повседневной реальности, являясь как бы её математическими тенями разной длинны и кривизны. Практики же имеющие дело с Иными Сферами и их обитателями вообще не интересовались природой «иных планов», однако полностью были согласны с теоретиками в том смысле, что соваться туда без крайней необходимости не следует.

Также существовало то, что Артур называл «другими местами». Это, как понял Фигаро, были самые настоящие другие миры, иные реальности, в которые, исхитрившись, тоже можно было попасть в силу того, что метафизически они ничем не отличались от того макрокосма, где жил сам Мерлин, следователь и все остальное человечество.

Но попасть в визуальную интерпретацию эфирных потоков было невозможно. Точно так же, как было невозможно попасть на страницу книги, или, наоборот, заставить нарисованную на странице кошку спрыгнуть оттуда на пол. Рисунок это просто рисунок; картинки, которые отбрасывает на стену волшебный фонарь ненастоящие.

Значит, думал Фигаро, механически водя по стволу дерева пальцем, происходящее это либо иллюзия, либо галлюцинация, либо какая-то странная заковыка реальности о которых он никогда не слышал.

Но, возможно, о чём-то таком слышал самый старый и опытный колдун в мире?

«Артур, приём. Вы на связи?»

Тишина. Тихое потрескивание эфира. И, где-то далеко, голоса:

«...нет, можно, конечно, вырыть огромную яму, обнести её каменной стеной и проводить реакции там. Раньше так и делали. Но потом решили не сворачивать с земли целые деревни и не разносить в пыль алхимические заводы, а просто проводить реакции с маленькими порциями «Правого Золотого Льва». Дороже, дольше, но всяко безопаснее. Однако...»

Артур. Занят любимым делом – читает лекции. Да и слушатель попался толковый; Сальдо, как ни крути, всё же, отменно разбирался в алхимии.

Старый колдун не услышал следователя, но Фигаро понимал, что он вполне может докричаться до Мерлина: связь не была разорвана, а просто заглушена, словно между ним и Артуром-Зигфридом неожиданно возникла мягкая податливая преграда.

«...подземный свет в одиночку ищут. Так, может, не будешь нарушать правила?»

Фигаро решительно оборвал контакт. В конце концов, ничего опасного пока что не происходило: на него не нападала стая нечисти, деревья не превратились в чудовищ, а земля не стала кипящей лавой. Он просто... Ну... Немного заблудился.

...на самом деле была ещё одна причина не орать «Артур! Артур!», существование которой следователь не хотел признавать даже перед самим собой: звать на помощь Зигфрида-Медичи превращалось в нечто вроде дурной привычки.

Не так давно весьма хитрый, сильный и нетривиально мыслящий колдун умудрился отрезать Фигаро от Артура и персонала Особого Отдела, отравил и отправил восвояси – умирать. Если бы не чистой воды случайность и не Орб Мерлина на пальце, следователя уже с почестями кремировали, возможно, даже дважды (куратор Ноктус не любил полумер).

Постфактум проанализировав свои чувства относительно того поганого события, Фигаро нехотя признал, что на самом деле рассчитывал не столько на бравых ребят из Отдела, сколько на Артура. Тот всегда был рядом, тот всегда приходил на помощь, тот всегда мог придумать что-нибудь эдакое, что в последнюю секунду решало все мыслимые и немыслимые проблемы. Артур был Мерлином Первым, главой и отцом-основателем Колдовского Квадриптиха; это был рояль, который следователь всегда мог достать из кустов, и все супостаты бросались врассыпную.

Лишь не так давно, в ходе злополучной операции «Новое Солнце», Фигаро увидел другого Артура: растерянного, озадаченного, вчистую проигравшего несколько фигур на поле, которое старый колдун давным-давно считал своим. Это сблизило их: к родителям проникаешься тёплыми чувствами лишь когда понимаешь, что они, увы, смертны, и, зачастую, смертны внезапно, безо всякого предупреждения. Тут сработал тот же механизм, но следователь, помимо всего прочего, задумался: а что он будет делать, если попадёт в опасную и неожиданную ситуацию без всемогущего Мерлина?

Сейчас, правда, ситуация пока что никак не тянула на опасную, но статус неожиданной и непонятной по личной шкале Фигаро уже вполне себе получила.

Фигаро решил, что сейчас прямо-таки идеальный случай попробовать разобраться во всём без Артура. Вот только...

«Вот только в чём ты собираешься разбираться, если даже не можешь толком понять, что происходит?»

«Так, стоп. Это почему вдруг «не могу?». Происходило, если подумать, ровно то, что и должно происходить: герой былины отправляется за цветком папоротника в колдовскую ночь. По пути с героем, понятное дело, происходит всякая дичь – вот как сейчас. Ты в непонятном месте, заблудился. Что в таких ситуациях говорят герои всяких там сказок самим себе?

– Пойду куда глаза глядят, – задумчиво пробормотал Фигаро, – а там, авось, кривая вывезет...

Такой подход сказочных героев казался следователю всегда, как минимум, безответственным: что значит, «куда глаза глядят»?! А если они, пардоньте, глядят на обрыв? Море? Сельский нужник? Отличная идея: снять с себя всю ответственность, да и топать, насвистывая, куда, как говорила бабка Фигаро, нос с ветром укажут!

Но теперь следователь понимал, что всё не так просто.

Как герой найдёт то, чего в реальности просто не существует? Тем более, если герой – Иванушка-дурачок? Как ещё найти «стену стеклянную, что Царство Кащеево от земель людских ограждает», или, вот, к примеру, колдовской цветок? Как найти дверь, которой нет?

«Всегда помни, зачем ты пришёл...»

Сфокусируйся на цели, сделай желаемое самым центром своего естества, соберись, ноги в руки и вперёд, вверив себя Неизвестному. Орёл или решка, пан или пропал, красное или чёрное!

Фигаро решительно сжал руки в кулаки, подобрался, и потопал через зимний лес.

«Думай про цветок папоротника... Пф-ф-ф, отличный совет: а как изволите думать о том, чего в жизни не видел?.. Ну, это, положим, не отговорка: Австралию ты тоже в жизни не видел, ну и что? Всё равно сразу вспоминаются картинки из журнала «Вокруг Земного Шара»: низенькие деревца с плоскими кронами, кенгуру, там, всякие, аборигены с копьями... Давай, вспоминай: неужели ни в одной книжке сказок не было картинки с этим хреновым цветком кочедыжника?»

Картинки были: память услужливо подсовывала их Фигаро в изобилии. Вот только авторы книг и многочисленных культовых изображений вряд ли когда-нибудь видели волшебный цветок, а посему лихо малевали лютую дичь и отсебятину, щедро наделяя цвет папоротника то пылающими лепестками размером с ладонь, то короной острых, похожих на спицы световых лучей, а то и вовсе тугими щупалами, как у Ночного Летуна или Подвальной Слизи. В общем, фольклора много, толку мало.

Топая между сугробами следователь изо всех сил скрипел мозгами, пытаясь вообразить себе «цвет кочедыжника». Получалось у него, мягко говоря, чёрт-те что: мозг явно не понимал требований своего шефа, начисто отказываясь визуализировать то, чему Фигаро даже не мог дать толкового описания.

«Слушай, ну неужели так сложно представить себе штуковину из сказок, которые ты слышал и читал, наверное, тысячи раз?»

«Да, – надулся мозг, – потому что создать собирательный образ из разных картинок это ещё куда ни шло, но вот провернуть такой фокус с данными, которые полностью противоречат друг другу... Короче, иди ты в пень, я обиделся»

Кое-как сляпанный из мыслей и преданий фантом померк и со свистом улетучился из головы следователя.

Фигаро глубоко вздохнул, выругался... И тут вдруг понял, что лес вокруг изменился.

Странный серебристый свет не стал ярче; тускло мерцающие сферы всё так же вальяжно двигались между деревьями, но мерзкая гомогенность пейзажа, наконец, исчезла, и лес стал похожим на нормальный лес: вокруг вновь появились коряги, буераки, небольшие овражки, а бурелом по правую руку от следователя даже показался ему немного знакомым.

«Только одно непонятно: я нашёл дорогу или ещё больше заблудился? Как там Артур говорит: «в непонятной ситуации мы не можем расценивать те или иные изменения как положительные или отрицательные, потому что...» Стоп. А это ещё что?»

Тьма впереди неожиданно сгустилась, выпустила из себя длинные тонкие ноги и, наконец, превратилась в охотничий лабаз стоящий на склоне небольшого покатого холма.

Это был очень добротный лабаз: большой, крытый, кургузый, надёжно вгрызающийся в землю всеми своими четырьмя «ногами»-брёвнами. Именно такие лабазы и стали прообразами сказочных избушек на куриных ногах. Ведьмы, конечно, в них не жили, однако нечисть очень любила коротать ночи в подобных постройках.

Как сейчас, например.

В маленьких окошках-«стволовницах» лабаза мерцало холодное синие пламя, при взгляде на которое мороз продрал следователя по загривку – верный признак того, что рядом «нечистая сила», или, попросту говоря, стайка мелких Других.

Фигаро прислушался: из лабаза доносились взвизгивания и ругань:

– ...а я тебе, свинья супоросая, две бабы червонных! Взял, курва?! А вот тебе вольт! Туз! А шестёрки на погоны забирай, ы-ы-ы-ы-ы!

– А-а-а-а, козли-и-и-и-ина! А ну, давай наново! Я ж отыграюсь, я ж щаз как...

Следователь усмехнулся. Ну какая ещё нечисть могла бы забиться в лабаз посреди леса в колдовскую ночь для того, чтобы порезаться в карты?

Черти. Обыкновенные черти, мелкота вострохвостая. Ничего примечательного, но...

Тут мысли Фигаро приняли иной оборот: он помнил наставление шишиги спросить, в случае чего, дорогу у совы. Однако сов вокруг не наблюдалось, равно как не наблюдалось ничего на сову похожего, а, значит, эта кучка чертей-картёжников вполне могла бы помочь в его нелёгких изысканиях (ну, или, по крайней мере, указать дорогу из лесу).

Вот только со следователем ДДД они разговаривать не станут – сразу разбегутся. Значит, придётся их малость обмишулить. Ну, то, к счастью, дело нехитрое...

Фигаро погасил и тщательно спрятал в слоях эфира свой Личный знак, притушил защитные заклинания Особого Отдела и «счистил» с ауры все следы недавно творимого им колдовства – знать, что он колдун чертям тоже не стоило, а то шибко нервная нечисть могла заподозрить неладное и разлететься.

Оставалось всего ничего: «накинуть личину».

Это было настолько просто, что даже не считалось колдовством в полном смысле этого слова: водит тебя леший по чаще? Надень левый сапог на правую ногу, а правый – на левую, да «перетряхни» одёжку: выверни рубаху наизнанку, а у штанов – карманы наружу. И всё: вскоре выйдешь на знакомую тропинку или вообще на опушку рядом с деревней. Ослепила в поле незадачливого путника полуденица, или верстовой демон «закрутил» на росстани? Метод тот же. Да и ведьмы во всех сказках перед тем, как творить колдовство обязательно выворачивают наизнанку одежду.

Фигаро как-то спросил у Артура имеет ли этот странный ритуал хоть какое-то метафизическое обоснование, и неожиданно получил утвердительный ответ.

«Да, Фигаро, имеет, и ещё какое. Сами подумайте: обученная собака понюхав ваши перчатки сможет идти по следу несколько часов. Я, проанализировав мельчайшие частички кожи и волос оставшиеся на пиджаке господина Шустрика, смогу узнать о нём очень, очень многое, даже не будучи с означенным господином знакомым. Прикоснувшись к камню на дороге, к дереву или даже к кошке вы оставляете на всём этом отпечатки своей ауры. Что же говорить об одежде, которую многие люди носят годами, лишь время от времени отправляя в стирку! Это буквально их вторая кожа. Вывернув свой кафтан наизнанку человек на время полностью меняет сигнатуру своей витальной оболочки... Ну ладно: не прямо чтоб меняет, но очень сильно её искажает. Поэтому всякая Другая мелочь, вроде леших, чертей и полудениц сразу же теряет свою жертву из виду. Да и ведьмы, между нами говоря, вовсе не дуры: вывернуть наизнанку платье перед тёмным ритуалом никогда не помешает, особенно если следы такого ритуала впоследствии будет распутывать не в меру въедливый следователь ДДД...»

Фигаро даже не нужно было переодеваться: лёгкое прикосновение к эфиру, и по Изначальному пошла мелкая рябь, точно в воду швырнули горсть камушков. Эфир понял приказ, и теперь ждал.

Осталось, собственно, всего ничего: «надеть морок».

«Так... Пусть черти увидят меня... М-м-м, скажем... Солдатом. Да, точно: солдатом. Усатым лихим воякой со шрамом на ухе, мелкой медалькой «За службу Отчизне», с прокуренными пальцами и выцветшими карими глазами. И чтобы кожушок такой... Потрёпанный, с карманами... И пояс, а на нём – кисет, ножик, зажигалка, фонарик... И сапоги...»

Следователь настолько отчётливо представил себе этого солдата, что эфир тут же понял посыл, дрогнул, кивнул и согнулся в нужную загогулину.

...К лабазу была прислонена грубо сколоченная, но надёжная лестница. Даже не считая, можно было совершенно точно сказать, что ступенек на лестнице ровно дюжина: охотники очень суеверный народ – куда там рыбакам да разбойникам! Намертво скрепленная деревянными клиньями, а пуще того – морозом, лестница даже не скрипнула, когда Фигаро осторожно поставил на неё ногу.

...В лабазе ярко горела керосиновая лампа подвешенная у низкого потолка: нездоровым, синим пламенем с ядовито-зелёными язычками. В дальнем углу лежали какие-то баулы, очевидно, охотничий скарб, а на полу был расстелен кусок холстины, придавленный к полу тяжёлыми канделябрами – старыми, заляпанными свечным воском, и, судя по символике на них, украденными из какой-то старой-престарой церкви. Канделябры, кстати, были золотыми. Между ними на холстине валялись пустые тарелки с горками куриных костей, бутылки, вилки, ржавые ножи и веера изрядно потрёпанных карт.

А вокруг холстины, прямо на полу, сидели черти.

Их было трое: низенький пузатый чёрт ярко-охряного цвета, долговязый чёрт с мордой законченного пропойцы одетый в сильно поношенную шинель и засаленный картуз и высокий статный чёрт с чёрной как смоль щетиной – без одежды, зато в золотом пенсне тускло поблескивающем в полумраке. Судя по невероятно заносчивому выражению его хари, брезгливо поджатым крылышкам и лаково блестящим копытцам на козлиных ногах это был явный лидер этой шайки хвостатых полуночников.

В целом же, о чертях мало что можно было сказать сверх того, что, должно быть, и так рисуется в воображении при упоминании этого вида нечисти. Столетия становления церковной иконографии стали тем самым эфирным импринтингом, что навеки зафиксировал образ черта обыкновенного в коллективном бессознательном: свиной пятачок, короткие рожки, маленькие, словно рудиментарные, но вполне себе рабочие крылья за спиной, покрытое жёсткой щетиной тело (а вот тут цвета и оттенки могли быть самыми разными), копытца на ногах, в общем, черти были чертями, и добавить к их выгравированному в веках образу было решительно нечего.

– Ну, здорово, служивый! – Чёрт в пенсне чуть приподнял бровь, потирая сухие тонкие ладошки с самым что ни на есть мерзостным выражением морды. Его скрипучий голосок походил на повизгивание ржавой калитки годами не знавшей щётки и маслёнки. – Решил на огонёк заглянуть? А мы гостям всегда рады, да, да! Так ведь, ребята?

Два остальных чёрта согласно загалдели в том смысле, что, само собой, всегда рады, а как же.

Солдат, понятное дело перепугался (Фигаро оказалось очень легко «держать» визуализированный образ), но виду не подал, сплюнул через левое плечо, и сложил пальцы обеих рук в обережные знаки.

– Тьфу ты, сила нечистая! – Солдат витиевато выругался по-матушке. – Шёл, шёл, заплутал, решил на огонёк заскочить, думал, тут люди честные с водкой да закуской, а тут вона как: шелупонь рогатая!

– Ну, ну, – чёрт в пенсне поморщился; видимо, ритуальные жесты солдата его не особо обрадовали. – Не мути воду, солдатик! Будет тебе и водка и закуска, и дорогу укажем... Может быть. Если договоримся. Ты, кстати, куда посреди ночи-то ломишься через чащу? Заплутал, никак?

Солдат, быстро освоившийся в необычной ситуации (ну так на то он и был бравым солдатом, их тех, что обязательно появляются в каждой второй сказке), хватил об пол своим вещмешком, уселся по-турецки на холодные доски скрестив ноги в видавших виды сапогах и скрутил обветренные мозолистые пальцы в здоровенный кукиш.

– А вот вам, вражины! Попервой водку несите, а потом уже разговоры разговаривать будем!

Черти чуть расслабились; солдат явно знал, как вести себя в подобных ситуациях, но и особой опасности не представлял. Теперь, если правильно всё провернуть, этот вояка вполне бы мог остаться в этом лесу навсегда, а черти – получить неожиданный, но весьма приятный презент. При всей своей, в общем-то, безобидности, эта нечисть была очень падка на человеческую «вита».

– Бульба! Организуй-ка всё, что гость просит! – Главный чёрт искоса посмотрел на своего мелкого пузатого сородича, который тут же взял под отсутствующий у него козырёк, и бросился исполнять поручение.

Щелчок гибкого как плеть хвоста, и перед солдатом появилась пузатая бутыль чистого как слеза самогону. Удар копытом по полу, от которого полетели яркие алые искры, и рядом с бутылью организовался стакан, а к стакану – тарелка на которой испускал прозрачный пар свежий, только что из печи, ржаной хлеб и подрагивали от распирающего их изнутри крутого кипятка толстые румяные сардельки. Причём сарделек на тарелке было изрядно: черти, видимо, решили не скупиться.

Солдат хмыкнул, расправил пальцами густые, пшеничного цвета усы, плеснул в стакан самогонки и, не моргнув глазом, одним махом выпил до дна.

Фигаро не переживал по поводу качества еды: «чёртовы шанежки» были вполне себе безопасны, вполне съедобны и уж точно безопаснее пирожков, которые продавались на столичных вокзалах. К тому же еда и выпивка были не иллюзорны; это был настоящий самогон – ледяной как нутро зимней бабы и крепкий как ясеневая дубинка: в голове следователя словно взорвалась маленькая граната.

Солдат одобрительно крякнул, и набросился на сардельки.

Черти ухмыльнулись, обменявшись быстрыми взглядами, но заговорил снова тот, что в золотом пенсне. Похоже, два других хвостатых не имели права даже открывать рот без соизволения на то старшего по званию. В этом, однако, тоже не было ничего удивительного: Фигаро знал, что у чертей выстроена очень строгая иерархическая система, где за нарушение субординации полагались наказания похлеще, чем в армии.

– Так куда ночью-то топал, служивый? – Пенсне на свиной морде загадочно блеснуло в призрачном голубоватом свете. – Заплутал, али по делу шёл?

– Брехать не стану, – солдат смахнул с усов каплю жира, – по делу. Услышал от деревенской бабки-ведьмы что сегодня ночью цвет папоротника ищут. Ну и решил: а чего б и мне не поискать? Дело-то доброе.

– Хм-м-м-м... – На лице главного чертяки появилось задумчивое выражение. – Не наврали тебе, солдатик. Всё так: придёт этой ночью в верхний мир подземный свет. Да только ты к нему дороги ни в жисть не найдёшь, если не знаешь, как и где искать.

Неожиданно чёрт в пенсне наклонился к Фигаро почти вплотную. От него пахло креозотом, дорогим одеколоном, мокрой мешковиной, серой и ржавым железом – ядрёный букет ароматов, тем не менее, странно-органично дополняющий образ нечисти.

– Не найдёшь, если, конечно, никто не подскажет. – Чёрт подмигнул и ухмыльнулся кончиками тонких губ. – Не то чтобы я настаиваю...

Солдат, разумеется, всё понял и, натурально, возмутился:

– Ты что это, морда поганая, душеньку мне заложить предлагаешь? Вот я тебя щаз прикладом!..

– Легче, легче, служивый! – Чёрт на всякий случай проворно забрался на потолок, откуда свесился вниз башкой наподобие разжиревшей летучей мыши, зацепившись хвостом за мшистое бревно. – Да какой заклад, о чём ты вообще! Мы – честные черти, так что никаких мутных сделок. А вот в картишки перекинуться... – Долговязый рогач в пенсне противно захихикал. – Выиграешь – дорогу к подземному свету покажем, проиграешь – ну, не обессудь.

Черти дружно заржали, да так, что с потолка посыпались пыль и паутина.

– А, так бы сразу и говорил, скотина свиномордая! – Солдат тут же успокоился и продолжил благодушно уплетать сардельки, не забывая, понятно, и о водке. – А то крутишь-мутишь... Прямо говори! – Тяжёлый мозолистый кулак врезался в доски пола с такой силой, что с крыши лабаза посыпался снег (воображение Фигаро разыгралось до такой степени, что сейчас он, пожалуй, смог бы визуализироовать даже гром с молнией). – Картишки – это да, это дело, картишки я люблю... Говори, что на кону, да без утайки! А ты, жирный, давай колоду; чур я банк мечу! А то вашему роду веры нету, не взыщи.

...Забавно: три дюжих чёрта легко бы задавили солдата, не помогли бы ни амулеты с оберегами, ни народные заговоры – слишком неравны были силы. И черти, разумеется, это понимали – не могли не понимать. Они не знали, что под личиной старого вояки скрывается следователь ДДД, способный разогнать их чёртову братию точно крыс кочергой. Знал об этом только Фигаро, что, в общем-то, и лежало в основе его лихой уверенности.

И черти не трогали солдата. Более того: было видно, что хвостатые заметно нервничают.

Следователь давно заметил: вот, к примеру, несётся на тебя злющая собака. Струсишь – даже не побежишь, а просто струсишь – затрясутся поджилки, сердце в пятки уйдёт – всё, пиши пропало. Цапнет тебя зверюга, а то и вовсе попробует в горло вцепиться. Но если страха в тебе нет, если готов готов хоть сапогом по морде драную псину отходить, то та сама заднего даст: заскулит, да и сбежит к такой-то матери, даже если у тебя в руках ничего опаснее карандаша и нет.

«Реакция на микромимику, на химический состав вашего пота, а также прочие фокусы зеркальных нейронов, – сказал как-то Артур после того, как Фигаро поделился с ним этим своим наблюдением. – Но не только. Что-то метафизическое в этом эффекте тоже есть, только непонятно, что именно. Специальных исследований в этой области не проводилось. А жаль, тема богатая...»

Исследования, там, или не исследования, но одно Фигаро знал точно: на кураже можно и дракону хвост открутить. Поэтому, недолго думая, он выхвати из лап толстого чёрта колоду и принялся ловко тасовать её, распуская карты в пальцах замысловатыми веерами.

Карты были старые, засаленные, залапанные сотнями, возможно, даже тысячами пальцев, и очень красивые. Было видно, что это штучная работа; скорее всего, колоду нарисовали где-то на Чернополынской каторге: тонкие штрихи чёрной туши, яркие алхимические краски и витиевато нарисованные забавные картинки: валет, например, был изображён толстым щекастым бургомистром, а у пикового короля была рожа Его Величества Фантика, причём изображённая с удивительным мастерством – король был как живой, хоть сейчас на державный портрет. Видимо, подумал, следователь, мастер создавший колоду, мотал срок за подделку ассигнаций.

Но это, помимо всего прочего, была чёртова колода, и Фигаро отчётливо чувствовал исходящую от карт силу, старую и тёмную. Поэтому солдат хитро усмехнулся, пригрозил чертям пальцем и достал из кармана старое огниво и бритву. Огниво солдат положил себе под левую ногу, придавив его сапогом, а бритвой осторожно прикоснулся к старой колоде карт.

Между колодой и тускло блестевшим лезвием старого трофейного «Золингена» проскочила алая искра.

– От так-то лучше, – солдат довольно кивнул, и хлопнул колодой о пол. – А то знаем мы ваше племя чертистое: щаз начнёте глаз замыливать да за нос водить. Не-е-е-е, играть будем по-честному!

Главный чёрт чуть наклонил голову, отдавая должное прозорливости позднего гостя. Он явно злился, но не мог не оценить знаткость солдата, на которого теперь смотрел с куда большим уважением, чем минуту назад.

– Ладно, – примирительно сказал он, поправив пенсне, – без фокусов так без фокусов. Играть будешь вот с ним – чёрный когтистый палец ткнул в сторону чёрта в шинели, – Терентий у нас знатный картёжник. А, Терентий? Верно я говорю?

Чёрт, которого назвали Терентием важно кивнул, и, вытянувшись во весь рост, расшаркался перед солдатом в шутливом подобии книксена, после чего упал на костлявый зад напротив колоды, явно ожидая раздачи.

– А то, – просипел он, – я это... Хучь чёрта уделаю!

Нечисть снова одобрительно заржала; толстый чертяка даже подсигивал от нетерпения, наверное, представляя, каков солдат будет на вкус.

Солдат внимательно оглядел своего соперника: вид чёрт имел бравый, но... Уж больно жалко смотрелась на нём шинель: на два размера больше, старая, грязная, латанная-перелатанная, потерявшая незнамо где половину круглых оловянных пуговиц. Да и бесформенный картуз был не лучше: кокарда едва держалась, а на макушке виднелись пятна, точно чёрту на голову регулярно гадили голуби. В общем, жалкий был чёрт, тощий и какой-то совсем не злой, точно вокзальный забулдыга.

Служивый нахмурился, затем неожиданно усмехнулся, и ловко раздал по шесть карт, лихо шмякнув колодой об пол так, что нижняя карта перевернулась и аккуратно выдвинулась уголком наружу. Козырь выпал на трефы.

...Фигаро быстро понял, что чёрт играет не просто хорошо, а очень хорошо.

Хвостатый картёжник отлично помнил, какая карта вышла, понимал, что осталось и строил очень верные прогнозы на основе тех карт, что были у него на руках. Чёрт, к великому сожалению следователя, понимал саму логику игры.

Но понимал её и следователь. Поэтому сдаваться без боя не намеревался. Фигаро, собственно, вообще не собирался сдаваться, хотя карта, конечно, пришла ему не самая хорошая. Но подкидной дурак тем и отличался от многих карточных игр, что первая рука в нём мало что решала; очень многое зависело от мастерства самого игрока.

И, разумеется, от везения.

Козырный туз оказался в руках у следователя сразу. Беда в том, что, помимо туза, он нагрёб много мелких козырей – не самое хорошее начало. Чёрт ловко выбивал мелкую трефу из руки Фигаро, подрезая следователя на отсутствующей у него бубне.

Дальше пошло получше: следователь выловил бубновую даму (с карты заносчиво смотрела Моргана Благая, хотя узнать метрессу можно было только по каноничным волосам, бюсту и четырёхцветной диадеме) и бубновую же десятку. Наскок чёрта был отбит и Фигаро получил небольшую передышку. Он сходил в пику и чёрт взял, однако радость следователя оказалась преждевременной, поскольку через два хода эта же пика прилетела в него же полным комплектом из четырёх семёрок.

Два остальных чёрта активно комментировали игру, то восторженно потрясая кулаками («...а вот знай наших! Терентий, дави его! А вали его!») или разочарованно подвывая – в зависимости от ситуации. Фигаро было не до них: следователь изо всех сил скрипел мозгами, подсчитывая отбой.

И тут неожиданно игра подошла к логической развязке.

На руках у Фигаро остался козырный туз, сидевший там с самого начала игры, король бубей и пиковая дама.

При этом ход был не его.

«С очень высокой вероятностью мне полные гайки, – печально подумал следователь. – Черти-то меня, понятно, не задавят, да только и дороги к цветку не скажут. Эх, а какая была идея! Сам Артур бы оценил. Хотя Артур, понятно, выиграл бы. Использовал свои технические штучки чтобы узнать, какая карта на руках этого рогатого прохвоста... Хотя я и так знаю: козырный король, пиковый валет и червонный туз. Да только чёрт же не дурак, и наверняка...

И тогда на грубую запятнанную холстину перед следователем на пол мягко упал...

Пиковый валет.

Это было настолько неожиданно, что в первые секунды Фигаро просто не поверил своим глазам.

Чёрт не мог так просчитаться. Только не такой прожжённый картёжник, только не...

Или мог?

– А-а-а! – воскликнул солдат, заламывая шапку на затылок, – На дурачка взять решил, рогатый?! А вот тебе, сучья морда, баба пик! Что, бито? Туз, король!

Сами собой вспыхнули толстые восковые свечи в церковных канделябрах, полыхнули синим пламенем аж до потолка. Завоняло серой; воздух, и без того морозный, мгновенно выстудился настолько, что, кажется, покрылся хрустящей ледяной корочкой.

Черти взвыли, выдирая щетину из макушек и выкрикивая непечатные ругательства, которые, правда, предназначались не солдату, который с довольной миной подкручивал усы, а чёрту в шинели, вобравшему голову в плечи так сильно, что та почти исчезла под воротником, и из-под картуза в узкую щель лишь посверкивали маленькие влажные глазёнки.

– Н-н-ну, Терентий, н-н-н-ну, с-с-с-скотина, от тебя не ожидал! – Главный чёрт, наконец, взял себя в руки, тяжело дыша и сжимая кулаки. – Да я бы так глупо не сыграл... А-а-а-а-а, что уж тут... Хорошо, солдатик, договор есть договор, и нарушить его я не могу. Дорогу к цветку так найдёшь: иди той же дорогой, что и сюда шёл, только спиной вперёд. Так и выйдешь в те места, где огонь подземный появляется...

Чёрт ухмыльнулся, оскалил зубы и, поправив пенсне совершенно канцелярским жестом сделал скучную мину.

– Итак, теперь, когда мы в расчёте и никто из нас не связан договором, предлагаю тебе, солдатик, снять амулеты с оберегами – все, какие есть. Да и кожушок-то лучше того, скинь.

– Это ещё зачем? – Глаза солдата недобро сверкнули из-под кустистых бровей. – Ты чего, скотина рогатая, удумала?

– А затем, – чёрт злобно ощерился, – что мы тебя, служивый, сейчас жрать будем. А шкуру-то сподручнее спускать, когда оно без одёжки-то.

– Ну, шелупонь, – заорал Фигаро, – ну, держитесь! Сами напросились! Ну я вас сейчас! В бараний рог!!

Следователь вскочил на ноги, сбрасывая с себя личину солдата и поднял вверх руки в Большом Открывающем Жесте.

Хлопнул, свистнул кнутом эфир, полыхнул дуговым прожектором Личный Знак следователя ДДД, а на кончиках пальцев Фигаро вспыхнули, запылали капли жидкого пламени, сгущаясь и наливаясь яростной силой, готовой выплеснуться и разорвать сгустившуюся вокруг тьму. Всё же, обыкновенные обережные заговоры в руках колдуна становились очень сильным и эффективным оружием. К тому же, колдовство подпитывал сильный эмоциональный вита-выплеск: следователь был зол, как собака.

Реакцию чертей трудно было описать словами; в лабазе начался полнейший бедлам: хвостатая нечисть верещала, словно поросята на бойне, сигая по потолку, стенами и то и дело сталкиваясь лбами. Даже вожак этой маленькой стаи растерял всю браваду и с воплями пытался пролезть в узкое окошко, чему активно мешал размер его мохнатого зада.

Следователь сжал пальцы для Финального жеста... И, вздохнув, пробормотал не Изгоняющее заклятье, которое развеяло бы чертей в пыль, а простой заговор «выйди вон, сила лукавая».

Впоследствии, анализируя свои действия, Фигаро так и не понял, что заставило его изменить первоначальное колдовство. В любом случае, заклятье сработало как надо: эфир распрямился, выгнулся дугой и с оттяжкой приложил чертей так, что те, моментально превратившись в тонкие чёрные вихри, с унылыми завываниями вылетели в окна, сгинув во тьме колдовской ночи. Секунда, другая, и лабаз накрыла кромешная тишина, в которой было слышно только, как потрескивает от мороза дерево, да перекатываясь тихо звякает об пол один из забытых чертями канделябров.

Следователь зажёг маленький колдовской огонёк и осмотрелся: помимо канделябров на полу валялось погнутое золотое пенсне, которое Фигаро пинком отшвырнул в дальнийугол, несколько шкурок от сарделек и колода карт.

Карты следователь внимательно пересчитал, и, убедившись, что все на месте, аккуратно перевязав тонкой бечевой спрятал в карман. Среди колдунов заполучить «чёртову колоду» считалось большой удачей: такие карты были великолепными помощниками в гадательном ремесле, а пуще того – за игральным столом. Даже простое присутствие «чёртовой колоды» в кармане гарантировало победу в любой азартной игре; это было маленькое сокровище. Фигаро даже не мог себе представить, какие деньги отвалили бы за эти старые замасленные карты завсегдатаи игорных домов Столицы, но подозревал, что многие из мэтров зелёного сукна заложили бы душу за такую колоду. В любом случае, продавать карты следователь не собирался; деньги, как любил говаривать Мерлин, можно и на рынке заработать, а интересные колдовские штучки на дороге не валяются.