Агент Их Величеств, часть третья.

Глава 6

Мерлин был недоволен.

– Ну, герои, – старый хрыч расхаживал вокруг своих пожиток аккуратно сложенных в шикарный походный рюкзак, – ну, исследователи неведомого! Туристы!.. Да не мелочитесь, Сальдо: лейте Фигаро сразу десять капель лукового отвара. В нашем следователе весу больше, чем кажется на первый взгляд.

– Так вы ж ещё поколдуете, так? – Алхимик звякнул склянками в которых смешивал зелье «от мучений опосля возлияний». – Но только помните, что обычные очистительные заклятья тут не помогут. Точнее, помогут, но тогда Фигаро отправится во двор блевать, и надолго, а нам это не нужно, верно?

В ответ следователь только застонал и опустил лицо в таз наполненный ледяной водой. Артур, понятное дело, от последствий вчерашних посиденок не страдал вовсе, Сальдо, хитрый чёрт, замечательно проспался, уснув в самый разгар празднества, а вот Фигаро...

С Фигаро было как всегда: в ушах звенело, сердце тяжёлым молотом стучало по рёбрам, а жидкий свет льющийся в маленькие окошки избы напоминал едкую хлорку.

Им выделили пустующий домишко на самом краю села, предварительно убрав в нём, хорошенько протопив вымороженное помещение и постелив три большие кровати, но как именно они вчера сюда добрались следователь совершенно не помнил. В голове свистел ветер, а желудок содрогался в спазмах – на удивление ритмичных, словно нутро Фигаро решило сыграть что-то бравурное, вроде королевского гимна. Есть совершенно не хотелось, даром что гостеприимные жители Вязи оставили им на утро большую жестянку наваристого супа с изрядным количеством мяса.

Пока Артур колдовал (Фигаро чувствовал быстрые короткие эфирные импульсы настолько отчётливо, словно они пробивали через его многострадальную голову) следователь подумал, что из всех состояний на свете наиболее изощрённым, неоднозначным и артистичным является, всё же, не любовь, а похмелье.

«Что любовь, – думал он, растирая пальцами виски, – любовь всегда одинакова. Душа поёт, а сердце скачет, или как там говорят... Страх немного сложнее: он бывает мерзким и липким, ползучим, ноющим как дырявый зуб, а бывает ярким, сильным, оглушающим... Тоска – тут вообще молчу: оттенков больше, чем в столичной парфюмерной лавке. И похмелье туда же: вот, помнится, на той неделе у меня просто болела голова. Ну и подташнивало чуток – куда без этого... Но и только. А сейчас мутит, голова как стеклянный шар, звуки бесят, и одышка...»

«Артур! А почему все эти приблуды Особого Отдела которыми напичкано моё тело не убирают похмелье? В Отделе что, могут нейтрализовать самый сильный яд, а с обычным бодуном справиться не в состоянии?»

«Хех! – Психический шёпот Мерлина был перенасыщен ехидством, – они-то могут. Это алхимически сложный процесс, но, в целом, убрать из вашего организма продукты распада алкоголя, которые вызывают похмельные мучения вполне реально. Однако такая опция не предусмотрена. Даже для агентов высшего эшелона»

Фигаро не знал, что такое «опция», но смысл сказанного понял, а поняв – немало удивился.

«Но почему так? Какой смысл в том, чтобы агент на задании целые сутки валялся на кровати стеная в мучениях? Это, типа, раз уж нажраться смогли, так и похмелье снять сможете?»

«Во-первых, и это тоже, да. Количество заклятий и защитных рун, которые можно запихнуть в вашу тушку без вреда для оной ограничено. Это как с воздушным шариком: надувать его можно лишь до определённого предела, после чего шарик лопается. Поэтому ничего второстепенного, не имеющего экстренной необходимости, в Отделе к вам не прикручивают. Но я думаю, что проблема глубже»

Артур снова хихикнул; Фигаро буквально чувствовал исходящие от старого греховодника эманации юмора.

«А! – наконец, дошло до него, – Я, кажется, понял. Вы намекаете на то пресс-папье на столе у Куратора Ноктуса? C гравировкой? Там где что-то про алкоголь... Кажется, по-французски...»

«Вообще-то, на латыни. «Crapula est ille Messias peccatoribus destinatus, qui per vomitum et tremorem capitis mirabiliter oboedientiam erudit». Что в первом приближении можно перевести как «похмелье есть посланный к нам мессия, что учит грешников смирению». Думаю, в Отделе просто уверены, что страдания после бурных возлияний укрепляют дух, хе-хе!»

«Желудок они укрепляют... А вы, Артур, как вообще: застали живых носителей оригинальной латыни?»

«Конечно. И динозавров застал. И первый каменный топор. И колесо я изобрёл. А до этого – создал Небо и Землю. Вы вообще знаете, что намекать человеку на его возраст некрасиво? Фигаро, мне почти девятьсот лет. Но не две тысячи. Латынь я учил по её экклезиастическим нормам и правилам. И понятия не имел, что доктора, алхимики и юристы протащат этот язык-мумию в наше время... Так, кажется, Сальдо готов»

...После того, как Артур произнес над фиалом с вонючей коричневой жижей парочку быстрых формул, алхимик сунул получившийся декокт следователю под нос и, едко ухмыляясь, сказал:

– Пейте. На вкус это... В общем, постарайтесь чтобы вас не вывернуло.

Фигаро с опаской понюхал содержимое фиала и скривился.

– А что потом? Я побегу в туалет? Меня начнёт дико тошнить?

– Нет. Просто минут пятнадцать-двадцать вы будете потеть как свинья в бане, зато потом всё будет очень и очень хорошо. Фигаро, не выкобенивайтесь. В конце концов, я дипломированный алхимик. Пейте, пейте залпом. Представьте, что это компот.

Представить, что содержимое фиала является компотом у следователя не получилось бы даже после тяжелых наркотизирущих препаратов. А вот проглотить и не вырвать вышло вполне; коричневая бурда пахла страшнее, чем была на вкус, коим напоминала сироп от кашля в который изрядно сыпанули чёрного перцу. Алхимическая дрянь легко скользнула в желудок, который, после краткого размышления, решил не сопротивляться.

– Всё! – Мерлин хлопнул в ладоши, – собираемся и на выход! Быстрее, быстрее! Время поджимает!

– Артур, – Фигаро с кислой миной принялся запихивать в рюкзак вещи, половину из которых он, впрочем, тут же, морщась, вышвыривал обратно, – вы мне напоминаете мою матушку. Если обоз в город отправлялся в девять утра, то в шесть часов, ещё затемно, мы с братьями – очень сонные – и отец – очень злой и унылый – уже сидели у верстового столба, рядом с которым останавливались телеги, а матушка бегала вокруг, причитая и проверяя огромную кучу тюков – не забыла она что-либо очень Важное и Нужное. Особенно мучительными эти поездки были зимой: сидеть на сосновом бревне в мороз не самое приятное времяпрепровождение. Хорошо еще, что бабки с пирожками появлялись там ещё раньше моей маман, иначе бы я, вероятно, не дожи бы до своих лет. А уж как моя милая матушка ждала паровоз...

– Ну, – Артур-Зигфрид хихикнул, – вижу, вы многое переняли по наследству. На кой ляд вам в лесу сдалась табакерка? У вас же полный кисет. А второй револьвер? Какой смысл таскать оружие в рюкзаке? Вы мне напоминаете любезную тётушку Марту, которая не так давно купила пороховой пугач от собак. Знаете, где она его держит? Правильно, под кроватью... Короче: десять минут на сборы и выдвигаемся!

– Ого! – Сальдо приподнял бровь, и тяжёлая меховая шапка тотчас же сползла ему на глаза. – Уже темнеет. А ведь ещё не поздно. Нет, я понимаю, что зима, но всё же.

– Вообще-то, уже пять пополудни. – Мерлин скривил губы в ехидной ухмылочке. – Вы прямо как дамочки из столичного колледжа: если сказали, что соберутся к двум, то можно спокойно читать газету до шести – раньше этих куриц всё равно не жди... А вам, господин Фигаро, – старый колдун перешёл на издевательски-официальный тон, который он всегда использовал чтобы донести до следователя Мыль Важную и Глубокую, – хорошо бы напомнить, что цветок папоротника хотя и ищут ночью, да только в ритуалистике ночь это любая темнота. Звезды уже в нужных положениях и пробудут в нём не так долго – примерно до четырёх часов утра. Поэтому, с учётом дороги, для того чтобы найти легендарное творение эфира у нас с вами часов десять.

Фигаро не стал спорить; когда старый сквалыга был прав, то тут уж он был прав. К тому же у следователя не было ни малейшего желания вступать в какие-либо дискуссии; следователю было хорошо.

«Декокт Сальдо-Артура» подействовал лучше, чем Фигаро мог надеяться: да, примерно полчаса следователь обливался потом, буквально промокнув до нитки под своей шубой, но когда это закончилось похмелье просто испарилось, не оставив после себя и малейших следов. Такой резкий скачок от скорбного утреннего состояния до состояния обычного, повседневного, вызвал у следователя приступ почти наркотической неги. Он легонько насвистывал себе под нос, иногда проверяя заклинание левитации на саквояже (Фигаро таки взял его с собой, не сумев определиться, что именно из содержимого саквояжа может понадобиться в их великом походе) и довольно посматривал по сторонам.

Темнело, и в деревеньке наступал краткий период той весёлой взбалмошной активности, что всегда предшествует долгому и спокойному сну. Со стороны коптилен ехали накрытые брезентом сани с довольными чумазыми мужиками на ко́злах, у реки собирали снасти закутанные в тулупы бойкие рыбаки, а рядом с колодцем в центре Вязи собралась небольшая толпа: дородные хозяйки с коромыслами и жестяными вёдрами, молодые парни с санями гружеными деревянными кадушками и прочий люд (Фигаро даже заметил несколько вчерашних старцев с поздних посиденок). Народ у колодца весело галдел, и было видно, что это не намеренное сходбище, а просто несколько знакомых встретились случайно, да и задержались поболтать, а потом толпа по своим собственным внутренним законам выросла как снежный ком.

«Хорошее место, – думал следователь, жмурясь от удовольствия, пока заклятье высушивало его исподнее всё ещё мокрое от пота, – и люди здесь хорошие. Совершенно не чувствуется тех липких тёмных эманаций эфира, что всегда клубятся над большими городами, привлекая Бук, Пылёвок, Ночных Летунов и прочую дрянь. Современные колдуны часто называли эту противную эфирную дрожь «негативными энергиями», чем жутко выбешивали Артура-Зигфрида Медичи.

«Негативные энергии! – орал Мерлин, читая свежий выпуск «Ворожбы и Жизни». – Ха! Сборище профанов, кретинов и недоучек! Носители, мать их, негативного интеллекта! С отрицательными значениями ай-кью!»

Фигаро, не знающий, что такое «ай-кью», тем не менее, попытался возразить:

«Но, по сути, в какой-то мере, это название не лишено резону. Ведь эта эфирная чернота появляется как раз в результате выплесков ненависти, злобы, ярости, и так далее. Позитивными эти эмоции не назовёшь»

«Верно, – неожиданно согласился Артур (что было для него, вообще-то, несвойственно), – но терминология, особенно в науке, зачастую определяет угол зрения. Вот как, к примеру, ведёт себя по отношению к организму раковая клетка? Как её можно назвать?»

«Эм-м-м... Злокачественной?»

«И вот так следователь Александр Фигаро смертельно оскорбил всех своих предков-одноклеточных... Нет, не злокачественные, а агрессивные свойства присущи таким образованиям. В плане индивидуальной биологической эффективности раковые клетки дадут сто очков форы обычным. То же самое и тут: не «негативные энергии», а «энергии верхне-левой части эфирного спектра». У них свои свойства, своя метафизика и своя область применения. А с разговоров о «негативных энергиях» начинается снятие порчи по фотографии...»

И всё-таки в Вязи было нечто... Следователю трудно было подобрать слова, но общее впечатление от деревушки оставалось самое приятное.

Не так давно Фигаро посетил городок Серебряная Пагода – невероятно милое и приветливое место. Даже слишком милое и приветливое: Пагоду захватило очень сильное и коварное Другое существо – Розовый Арлекин. Эти создания, в отличие от подавляющего большинства Других тварей, питались не эманациями страха, гнева или смерти, а пили чистый экстракт человеческого счастья. Арлекин сделал всё, чтобы Серебряная Пагода стала идеальным местом для культивации этого самого счастья, и следователь почти сразу почувствовал этот странный флёр: слишком яркий, чересчур насыщенный, чрезмерно глубокий.

Здесь, в Вязи, не было ничего подобного: обычная деревенька, но без того тёмного смурного налёта, что оседает на людях и домах, кажется, везде, где живёт или, по крайней мере, часто бывает человек.

Но почему?

...однажды – это была первая полевая работа Фигаро в должности Агента Их Величеств – Куратор Ноктус послал следователя далеко на север, чтобы проверить слухи о творящихся в тамошних лесах мерзких и опасных ритуалах. Слухи, к счастью, не подтвердились: эфир ходил над теми местами ходуном из-за обрядов инициации, что проводили местные шаманы – достигших совершеннолетия парней и девушек запирали в отдельно стоящем доме, три дня держа их на одной воде, после чего давали выпить зелье из волшебных грибов и после заката солнца отправляли в лес.

«Зачем? – прямо спросил Фигаро у старого седого шамана, лениво потягивавшего сильно пахнущий отвар из неведомых трав на завалинке у низкой землянки. – Какой смысл в этом ритуале? Это же опасно. Колдовство, взывающее к духам, отвары изменяющие сознание – вы, по сути, посылаете подростков на границу миров. Вы представляете, с чем они могут там столкнуться?»

Шаман ухмыльнулся, отбросил за спину длинные волосы заплетённые в сотни мелких косичек, сделал большой глоток из мятой железной чашки, и, наконец, сказал:

«Чтобы ребёнка сделать мужчина и женщина нужны да? Да. Одному жизнь в мир не привести, так? Так. Мы от Земли рождаемся, на свет приходим, и тело наше та же земля, и землёй в конце становится. Чтобы по-настоящему человек родился, нужно Земле с Небом повстречаться. Опасно, говоришь? Ну так и хлеб есть опасно – подавиться можно. Если к Небу молодого не отправишь, он без души вырастет. Так и будет ходить по земле. Ворчать будет, слушать никого не будет, а только дрожать и смерти бояться. И ничего ты ему про жизнь не объяснишь. А если с Небом встретится, то и объяснять ничего не надо – сам всё поймёт...»

Может, «поход за папоротником» был неким аналогом того странного северного ритуала? Кто в молодости не бродил по лесу на Ивана Купала с зачарованной свечой и приговором от нечистой силы? Не было ли это тем же самым «походом к Небу», когда человек бесстрашно шагает навстречу Запредельному, а, по сути, навстречу к себе самому? Недаром, ох, недаром был вырезан на матице (которая, если вспомнить её ритуальный смысл, сама по себе есть граница между «своим» и «чужим») тот пылающий цветок, ох, недаром...

И тут деревенька как-то сразу, одним махом закончилась, и алхимик, колдун и следователь оказалась в лесу.

У зимнего леса есть одна забавная особенность: по большому счёту, в нём и смотреть-то не на что: ну, деревья. Ну, кусты, ну, ясное дело, снег. Однако каким-то непонятным образом лес даже в зимней спячке умудрялся напускать на себя таинственность: укрывшиеся под сугробами коряги казались спинами неких горбатых змеев, затаившихся под землёй, ветви деревьев разлаписто нависали над узкой тропинкой, а в оврагах уже собиралась глубокая тёмная синева, точно ночь, просачиваясь из-под земли, потихоньку расправляла плечи.

Артур восторженно вертел головой; старому колдуну уже, должно быть, мерещились заповедные чащобы и колдовские болота, из которых ночами выходят зачарованные бочки с серебром и золотом, прогуливаясь по торфяникам и оглашая окрестности стонами сгинувших разбойников, что некогда спрятали свой проклятый клад, да так и не вернулись за ним. Мерлину было весело и интересно.

Сальдо спокойно топал сразу за Артуром-Зигфридом; лицо алхимика выражало лёгкую скуку и нетерпение одновременно. Он знал эти леса, часто собирал в этих местах травы и грибы, насмотрелся всякого, и поэтому лес Сальдо волновал, примерно, никак. Алхимик хотел цветок папоротника, регалии магистра и большую медаль – всё в одно рыло и, желательно, прямо сейчас.

А Фигаро...

Фигаро, в конец умаявшись проваливаться в снег по щиколотку (из всей троицы, как ни крути, следователь был самым грузным), остановился, шлёпнулся обширным задом на заснеженный ствол упавшей на землю сосны и принялся прилаживать к ногам снегоступы.

К немалому удивлению Фигаро маленький алхимик уселся рядом с ним и занялся ровно тем же, чем и следователь. Снегоступы у Сальдо были легче и шире, чем у Фигаро, а судя по тому, как алхимик ловко управлялся с сыромятными шнурками, ему доводилось заниматься этим довольно часто.

Артур, вздохнув, остановился рядом, достал из кармана часы на цепочке и уставился на циферблат. Делал он это, разумеется, исключительно демонстративно и с единственной целью: покапать на мозги своим спутникам. Время Мерлин Первый мог с точностью до секунды сказать в любой момент, наручных часов колдун сроду не носил, а серебряный брегет в его руке почти со стопроцентной вероятностью был ловко скроенной иллюзией.

– Пять минут, – проворчал Фигаро, перебрасывая хитрую шнуровку вокруг лодыжки. – И вам бы, кстати, самому не помешали снегоступы. По буреломам ножками лазать – то ещё удовольствие.

– Хм. – Старый колдун задумчиво почесал подбородок, – а вы правы, Фигаро. Минутку...

С этими словами Мерлин скинул на землю рюкзак, покопался в нём и извлёк на свет пару странных устройств, которые ловко напялил на ноги – прямо поверх сапог.

Это были именно что «устройства»: похожие на коньки платформы на изящных застёжках, поверх которых перемигивались холодным электрическим светом маленькие зелёные огоньки. Ходить на таких – хоть по снегу, хоть по асфальту – было совершенно невозможно, но следователь, понимая, что Артур далеко не так прост, терпеливо ждал.

И верно: Мерлин ухмыльнулся, как-то по-забористому махнул пятками, и под «коньками» со странным низким вибрирующим звуком вспыхнули полупрозрачные радужно переливающиеся полусферы. Артур встал – странные штуковины у него на ногах, похоже, вообще не касались земли, паря в паре миллиметров над снегом – и горделиво подмигнул.

– О! – Сальдо восторженно хлопнул в ладоши; у алхимика даже рот приоткрылся от удивления. – Это как? Колдовство?

– Нет, – Мерлин самодовольно ухмыльнулся, – очень продвинутая техника. Обычно заклинаний хватает, но вот если нам с вами действительно повезёт нарваться на мощную эфирную аномалию, то там с колдовством придётся быть осторожным. Так что лучше уж так: поля, катушки и батареи. Надёжнее.

– А что за поля? – Алхимик буквально припал к земле, пытаясь рассмотреть «снегоступы» Артура во всех подробностях. Было похоже, что он бы понюхал и даже попробовал бы загадочные устройства на зуб, но пока что побаивался.

– Эм-м-м-м... – Улыбка Артура-Зигфрида потускнела, – ну, допустим, гравитационные.

– Да?! А как вы воздействуете на гравитацию? Как её экранируете?

– Кхм!.. Ну... Малоизвестные свойства электромагнетизма. – По лицу Мерлина было понятно, что он уже и сам не рад своему мелкому хвастовству.

– Бросьте! Откуда у электромагнетизма малоизвестные свойства?.. И, кстати, сколько эта ваша штука жрёт электричества? И откуда его берёт? В обычном «Студебекере» аккумулятор сто фунтов весит; не таскаете же вы такой с собой? Тут чего помощнее нужно... А вот маленькие пластинки во-о-о-от тут – это что? А как...

Артур закрыл глаза, пробормотал ругательство и щёлкнул пальцами.

По лицу Сальдо прошла едва заметная дрожь, точно алхимика быстро и неприятно кольнули иглой в пятку. Взгляд старикашки на долю секунды стал абсолютно пустым, а затем Сальдо несколько раз моргнул, чихнул, высморкался в снег и задумчиво причмокнул.

– Да... Так о чём это я... Что-то такое сказать хотел, да из башки вылетело... О! Господин Артур, а что это у вас за снегоступы такие интересные? Это как вообще? Колдовство?

Мерлин испустил отчаянный стон, глубоко вздохнул, немного подумал и, наконец, сказал:

– Да. Заклятье Мюнхгаузена-Врунгеля в адаптации Трепелло. Антигравитация.

Алхимик тут же потерял к «башмакам» Мерлина всякий интерес, а Фигаро только покачал головой, посылая в мозг Артура короткую телепатемму:

«Вы ему память вычистили, да? А второй раз так можно? Или даже третий?»

«Нельзя. Тереть краткосрочную память по нескольку раз без разбора – верный путь в жёлтый дом. Не стану гробить будущего магистра. Он мне чем-то Бруне напоминает – такой же прилипчивый и въедливый... Ладно, потопали. Темнеет»

Артур, понятное дело, преувеличивал: в лесу, конечно, царил сизый зимний полумрак, но следователь по опыту знал, что это блеклое освещение погаснет окончательно ещё не скоро. Не прошло и двадцати минут, как тропинка по которой они шли закончилась, раздвоившись узкой рогатиной: налево и направо.

– О! – Мерлин довольно потёр ладони, – пришли, похоже... Да нет, точно пришли: вот дерево, в которое молния попала, а вот и развилка... Ну что, Фигаро: налево или направо?

– Как по мне, один хрен. – Следователь пожал плечами, глядя на две совершенно одинаковые тропинки. – Не удивлюсь, если эти дорожки через полверсты опять в одну сходятся... Ладно, давайте я направо, что ли.

– Ну, тогда мы с Сальдо налево. – Мерлин кивнул и весело подмигнул Фигаро. – Как связь держать сами знаете, шишигу лесную, авось, одолеете, ну и медведя, если что, шаровой молнией шуганёте. Встречаемся на рассвете на этом самом месте. Или раньше, если без толку по лесу лазать надоест. Вопросы, господа?

– Есть один. – Следователь, несказанно довольный тем фактом, что склочный алхимик отправится на прогулку не с ним, а с Мерлином, облегчённо вздохнул. – Что мы, собственно, ищем? Любую эфирную аномалию? Или, всё же, что-то конкретное?

И тут Артур в очередной раз удивил следователя. Колдун не разразился ехидной тирадой минут на десять, не скривился и даже не стал презрительно фыркать. Он просто сказал:

– Не знаю. Но, думаю, что нам придётся временно отложить в сторону рациональное мышление и положиться на чутьё.

– Эм... Артур, у вас температура? Вы подхватили бубонную чуму? По ошибке вылакали настойку белладонны? Ели чебуреки с вокзала?

– Нет, – Зигфрид-Медичи изогнул бровь в привычно-насмешливой гримасе, – просто рациональное мышление подсказывает мне, что оно тут не пригодится. В таких ритуалах – а поход за цветком папоротника это именно самый что ни на есть ритуал – компасом всегда выступает интуитивное, бессознательное. Что поделать, такова природа Других проявлений.

– Так, стоп. – Сальдо резко вскинул голову, и его шапка, конечно же, сразу шлёпнулась ему на глаза. – Теперь я перестал понимать, что мы ищем. Нет, я понимаю: интуиция, шестое чувство, всё такое. Но можно поконкретнее, пожалуйста?

– Нельзя. – В голосе Артура сквозило озорное веселье, и Фигаро подумал, что, должно быть, именно с этой лёгкой сумасшедшинкой в горящих глазах Мерлин Первый и Квадриптих когда-то призывали в этот мир Демона. – Мы с вами, господа, находимся в классической ситуации описанной в тысячах историй: нам нужно пойти туда, не знаю, куда, и принести то, незнамо что. Мне объяснять сакральный смысл этого действия?

– Нет. – Сказал Фигаро.

– Да. – Фыркнул Сальдо. – И, пожалуйста, так, чтобы было понятно.

– Понятно не получится. – Улыбка Артура стала почти мечтательной. – Есть некий объект, к которому ты стремишься, который становится на время твоей единственной целью. Но у этого объекта нет формы, нет названия и нет месторасположения. Его, можно сказать, вообще нет как такового. Где вы видели цветок папоротника? Он не цветёт. Но мы идёт и ищем его. Это почти что дзенский коан, волевой акт вне рассудочного, выстрел в небо из револьвера. То, что когда-то давным-давно называли магией. Ведь почему мы сейчас не используем это слово? Потому что «колдовство» есть нечто понятное, каталогизированное и изученное всякими магистрами-шмагистрами, а магия... Короче говоря, у нас с вами на самом деле максимально простая задача, господа: идём в лес и ищем цвет кочедыжника.

– Тогда я точно иду с вами, господин Артур, – вздохнул алхимик, – потому как я ни черта не понял... А, точно! Фигаро! Вот, держите.

– Это ещё что? – Глаза следователя полезли на лоб. – Банка?

– Это не просто банка, ослиная ваша башка, а банка из химически инертного термостойкого стекла с герметичной крышкой. А это – серебряная нить. Вы что, не знаете, что некоторые растения мгновенно теряют свою силу если их срезать железом или, упаси Святый Эфир, сорвать руками?

Фигаро вздохнул. Банка была тяжелая и довольно объемная, так что ему совершенно не улыбалось таскать её с собой по лесу. С другой стороны, ничего не стоило приладить её простейшей петлевой перевязью к парящему рядом саквояжу. Тем более, что банка могла и пригодится; ведь как любила говорить матушка следователя, «никогда не знаешь, что понадобится тебе в дороге, так что если глаз на что-то упал – суй в чемодан, а «надо – не надо» позже разберёшься».

К тому же – Фигаро чувствовал это каждой клеточкой тела – отказываться от неожиданного дара алхимика было нельзя. Их путь к Неведомому начался, и следователь сейчас находился в положении Иванушки, которому старый нищий у ворот отчего дома даёт обломок ржавой косы: «...придёт час, добрый молодец, так и уразумеешь, что с ней делать, а пока носи да береги пуще зеницы ока!»

Герой протаптывал новый путь, а путь, в свою очередь, создавал своего героя.