Агент Их Величеств, часть третья.

Глава 8

...Ночной лес был тих и загадочен; странный свет всё так же трепетал меж деревьев, но больше ничего особо не поменялось. Только узкие окна-бойницы старого лабаза больше не светились, да чёрно-алые слои высокого-высокого, бесконечного неба чуть сдвинулись, точно пятна мазута в луже.

Фигаро вздохнул, отряхнул шубу, и, чувствуя себя немного глупо, развернулся спиной вперёд, вразвалочку попятившись по тропинке, думая лишь о том, как бы не сверзиться в какой-нибудь овраг.

«Вообще-то, – думал он, – это тоже вполне себе сказочный сюжет: Серый Волк говорит Ивану, который третий день не может подойти к замку Кащея, чтобы Иван не к замку шёл, а «пятки к нему оборотил». Или вот как у господина Кэррола: «для того, чтобы догнать Королеву, ты должна идти не к ней, а от неё»... Знал, ведь, пройдоха-математик, завсегдатай спиритических салонов, о чём говорил... Или вот как в той сказке про три горошины...»

Засим поток мыслей следователя резко оборвался – вместе с дорожкой под его ногами. Тошнотворное мгновение оглушающей пустоты, а затем Фигаро, охнув от неожиданности, рухнул спиной вперёд... куда-то.

Он выдохнул воздух из лёгких и сгруппировался в ожидании удара... но удара всё не было и не было.

«Да сколько же можно падать? Я так и уснуть могу. Я что, провалился в нору Чёрной Вдовушки? Кстати, а вот интересно: если я, скажем, свалюсь с крыши дома, то защитные заклятья Отдела меня спасут? Может, отключат гравитацию? Или как-то самортизируют приземление?.. Чего-то проверять не тянет, но, чувствую, сейчас придётся... Хотя стоп, какого чёрта? Я же уже не падаю...»

Фигаро осторожно пошарил руками вокруг себя: трава. Трава и какие-то ветки, сухие листья, мох... Следователь запоздало понял, что он где-то посеял перчатки и, наконец, решился приоткрыть глаза – для начала, правый.

Прямо над ним раскинул свои тонкие ветви молодой дуб – вполне себе обычный дуб, если бы не одно «но»: дерево было покрыто зелёными листьями, мягко трепетавшими на лёгком ветру.

«Эм-м-м... Я не понял: уже лето? Нет, вряд ли: я, всё же, не настолько крепко приложился башкой... Но какого дьявола происходит?»

Следователь осторожно сел и медленно осмотрелся.

Увиденное совершенно не успокоило Фигаро. И, надо признать, причина тому была достаточно веская.

Вокруг всё так же был лес, небо над головой всё так же переливалось всеми оттенками чёрного и красного, но теперь в лесу почему-то случилось неожиданное лето: трава под ногами была ярко-салатовой, и из неё там и сям торчали маленькие жёлтые цветочки, которых так много в любом лесу и названия которых следователь, конечно же, не знал. Да и воздух был по-летнему тёплым, причём настолько, что Фигаро даже успел вспотеть под шубой.

Он попытался вспомнить, как, собственно, он сюда шлёпнулся, а главное – откуда. Ни холмов ни оврагов рядом не было; следователь лежал на маленькой полянке где посреди крошечных островков изумрудного мха торчали крепкие коричневые боровики. Грибы были – загляденье, хоть сейчас на сковородку и на мгновение у Фигаро мелькнула шальная идея набрать в саквояж штук десять-двадцать самых крупных и красивых.

В памяти была только липкая серая муть; никаких воспоминаний о падении и последующем приземлении у следователя не осталось. Единственное, что он помнил, так это то, что, вроде бы, случившееся не заняло много времени, но Фигаро не был уверен, что этому ощущению можно доверять.

И, тем не менее, он всё ещё чувствовал на другом конце эфирной ниточки присутствие Артура-Зигфрида и даже, наверное, смог бы при желании достучаться до него. Следователь мог даже сказать, чем именно Артур сейчас занят: кажется, они с Сальдо обсуждали какой-то особо редкий вид лишайника, только что найденный алхимиком.

– Простите, сударь, вы не ушиблись?

Фигаро медленно поднял глаза, заранее попытавшись подготовить себя ко всему, что он может увидеть.

Подготовиться не получилось.

Рядом с дубом под которым лежал следователь рос ещё один дуб: старый, коренастый, похожий на низкорослого толстяка, чуть откинувшегося назад в невидимом кресле-качалке и сладко похрапывающего. Несколько веток дуба засохли, но это странным образом не портило его красоты, лишь подчёркивая древность и вековую силу дерева.

А ещё дуб обвивала длинная, в семь-восемь колец, толстая золотая цепь, на одном из витков которой сидел большой чёрный кот.

Кот был самый обыкновенный: крупный, усатый с жёлтыми глазами, настороженно приподнятыми ушами и пушистым хвостом. Хвост был знатным: толстым, мощным и пышным, всем на зависть хвост.

Фигаро смотрел на кота, а кот, спокойно и даже с какой-то флегматичной ленцой, смотрел на Фигаро. Кроме усатого мышелова рядом со следователем не было никого, кто мог бы поинтересоваться, не ушибся ли он, но такая постановка вопроса Фигаро совершенно не нравилась.

«Будто бы кот мог это сделать... Беда с башкой, господин следователь: странные падения в никуда, провалы в памяти... Того и гляди, поедете в Столицу лечиться электричеством. Однако же, откуда в лесу кот?»

«То есть, золотая цепь на дубе тебя совершенно не смущает? – ехидно произнёс внутренний голос. – Ты помнишь, что Артур говорил о таком симптоме, как некритическое восприятие всякой странной ерунды?»

– Эм-м-м-м-м... – протянул следователь, затравленно оглядываясь.

– Видимо, всё же, ушиблись. – Кот сочувственно поцыкал языком. – Голова кружится? Тошнит?

Фигаро икнул.

Говорил именно кот, в этом не было никаких сомнений. Он открывал пасть синхронно с произносимыми им фразами, хотя это и смотрелось немного жутковато, поскольку кошачья челюсть при этом изгибалась совершенно невозможным образом.

– М-м-м-м... Нет, спасибо. Не тошнит... А, собственно, как я тут очутился? Шёл-шёл, упал...

– Угу, угу... Очнулся – гипс. – Кот сел на цепь – не так, как полагалось представителю семейства кошачьих, а очень по-человечески: плюхнулся на пушистый зад, свесив вниз задние лапы. – Как вы сюда попали, любезный, я не видел. Но, похоже, с вами всё в порядке, по крайней мере, физически. Насчёт вашего психического состояния я не могу быть уверен по объективным причинам, однако же, думаю, что жить будете.

– Да? – Следователь сглотнул; в его голове всё ходило ходуном, словно после небольшого землетрясения. – И чем же.. кхм! Обусловлена ваша уверенность?

Кот извлёк из воздуха маленькие очки в роговой оправе, чем подставил очередную подножку самообладанию Фигаро, затем достал откуда-то (по всей видимости, оттуда же, откуда он вытащил очки) толстенный том в кожаном переплёте, и, нацепив очки на нос, открыл книгу и с минуту шелестел страницами.

– М-м-мнэ-э-э... Угум... Так-с... – бурчал кот, слюня пальцы и нетерпеливо листая книгу. – Деменция прекокс... Шизофрения параноидальная, шизофрения кататоническая... Мнэ... Делириум... Делириум... О! – Кот строго посмотрел на следователя, поправив очки. – Цветные пятна перед глазами бегают? Голова болит? Беспричинная тревожность, расстройства желудка?

– Э... Кх-кха! Нет, не наблюдалось. – Следователь на всякий случай сделал шаг назад.

– Это хорошо. – Кот важно кивнул и, выгнув спину, почесал задней лапой за ухом. – Хотя, конечно, нужно ещё почитать – справочник большой...

Он сделал несколько шагов по цепи вверх и вправо и тут внезапно замер с широко распахнутыми глазами, точно увидел перед собою нечто, невидимое для Фигаро, но чрезвычайно важное.

– Господин... э-э-э... кот? Простите, не знаю, как вас величать... – начал было следователь, но кот внезапно закрыл глаза, набрал в лёгкие побольше воздуха и выдохнул:

– Бургундия!

– Что? – Шапка свалилась с головы Фигаро; он дёрнулся всем телом. – Чего – Бургундия?

– Нормандия! – Веско заявил кот, кося на следователя жёлтым глазом. – Шампань или Прованс! И в ваших жилах тоже есть огонь! Но!

– Но что? – Следователь, который вообще перестал что-либо понимать, растерянно почесал затылок.

– Но умнице Фортуне ей богу не до вас, пока на белом свете есть Гасконь! – завопил кот дурным голосом.

Фигаро, наконец, понял, что это какая-то песня. Вот только исполнял её кот примерно так же, как поют военно-патриотические саги завсегдатаи тудымских кабаков: с душой, но совершенно отвратительно в плане вокала.

Кот, проорав ещё пару куплетов, в которых заявлялось, что Париж ещё узнает некоего гасконца со странным именем, неожиданно качнулся на лапах, и чуть не сверзился с цепи. Для того, чтобы удержаться на своём импровизированном насесте ему пришлось сделать несколько шагов в противоположном направлении, то бишь, налево.

Животное тут же перестало орать; взгляд кота стал задумчивым и мутным. Он словно бы отходил от последствий злоупотребления некоего весьма сильнодействующего декокта.

– Халиф, – буркнул кот. – Жил, значит, когда-то.

– Ась? – переспросил следователь. – Чего?

– Халиф. – Кот назидательно поднял лапу; второй он устало разминал виски. Похоже, у несчастного существа разыгралась нешуточная мигрень. – Ну, типа короля, только на востоке... И было у него, значит, два сына. То есть, если быть точным, трое, но двое были вполне адекватными: первый – старший – собирался стать халифом после смерти папаши. Что, кстати, резонно. Второго прочили на должность... должность... кого, блин? А, визиря! Ну, тоже неплохо, если подумать. Ответственности меньше, а жалование вполне себе недурственное... Так, а младший... Чего-чего? Хотел жениться? Ой, идиё-ё-ё-ё-ёт... – Кот прикрыл лапами морду и покачал головой. – Дурдом. Испанский стыд. Он что, не мог выбить себе хотя бы место казначея, а потом уже жениться?.. А-а-а-а-а! На принцессе! Ну, это другое дело. Если этого типа определили под династический брак...

– Стоп, – Фигаро щёлкнул пальцами, – точно! А принцесса на которой он собирался жениться была дочерью халифа-колдуна заправлявшего в соседнем царстве, да?

– Да уж само собой, – проворчал кот, аккуратно усаживаясь на цепь, – как же иначе? Иначе, сударь, оно не работает... Так будете дальше слушать? Там длинная сказка, если что. И скучная.

– Да нет, спасибо, – следователь покачал головой, напяливая шапку обратно, – обойдусь. К тому же, я эту сказку уже слышал. Лучше расскажите, господин кот, как попасть туда, где сегодня зацветёт папоротник.

– Туда, туда... – Кот устало махнул лапой куда-то в сторону чащи. – Повезёт – наткнётесь... Ох, ну и день сегодня. Вот не зря мне снилась прабабкина тётка – вечно потом какая-то дурь твориться... Но, если хотите, я могу другую сказку рассказать. Про железные сапоги и дракона.

Фигаро поспешил ретироваться.

Отойдя от дуба с цепью, он, переводя дух, прислонился спиной к древесному стволу, и, сняв шапку, промокнул вспотевший лоб носовым платком.

«Мда, – думал следователь, – говорящий кот... А с другой стороны: ну и что? На прошлой неделе ты видел говорящий стол в котором куратор Ноктус запер мелкого демона вырвавшегося из старой книги. Вот это был номер. А кот... Да, говорит. И что с того? Может, это и не кот вовсе, а такое Другое существо, способное принимать облик кота. Может такое быть? Может, конечно. Оно-то и не такое бывает... Ладно, надо куда-то идти. Вот только куда? А с другой стороны, какая разница? Мне нужно либо найти этот растреклятый цветок, либо выбраться из лесу – желательно без помощи Артура, а то он надо мной неделю ржать будет. Поэтому пойдём-ка для начала... О, а вот и тропинка!»

Тропинка была странная; ей, скорее бы, подошло название «дорога»: широкая, прямая как стрела и выложенная идеально подогнанными друг к другу жёлтыми блоками одинакового размера. Блоки походили на золотые слитки, коими, при ближайшем рассмотрении, и оказались.

Размышляя о том, что после говорящего кота дорога мощёная золотыми кирпичами выглядит слишком уж вторично, Фигаро, тем не менее, попытался вытащить один из слитков, но они сидели как влитые. Тихонько вздохнув, следователь прекратил попытки вандализма, и, сунув руки в карманы, потопал по дорожке, немелодично насвистывая фокстрот «Моя Сена».

«Только вот вопрос, – думал он, – если эта странная дорога ведёт к цветку папоротника, то каким концом она в этот самый цветок упирается? Может, я сейчас браво чешу в противоположном направлении? С другой стороны, шансы пятьдесят на пятьдесят вполне себе неплохи. Это как с задачкой про мужика, который потерял ключи на аллее, и ищет их под фонарями – где посветлее. Казалось бы, мужик – дурак дураком. Но, если подумать, то шансы найти ключи без освещения у него ровно нулевые. Поэтому поступает он совершенно верно, отказываясь от поисков там, где они окажутся заведомо провальными в пользу попыток найти искомое в месте, где это в принципе возможно... Короче, топай себе, и ищи указатель. А там видно будет»

В чаще позади что-то забухало, заскрежетало, загремело, и Фигаро, резко остановившись, развернулся в сторону шума, подбираясь и сосредотачивая на кончиках пальцев эфир для ударного заклятья. Форму своему колдовству следователь пока не придавал: если там медведь, то ему для острастки хватило бы и небольшой шаровой молнии, а вот если это давешние черти, оклемавшиеся и решившие поквитаться с обидчиком, то тут уже понадобится заклинание изгнания (да и парочка защит тоже не помешает).

Но это оказался не медведь и даже не черти.

Из-за деревьев со скрипом и грохотом, подминая под себя кусты и молодые деревца, вышла изба на куриных ногах.

Это была самая настоящая изба на куриных ногах: большая, с покатой крышей, широким крылечком, расписными ставнями и мирно попыхивающей трубой. Бревенчатые стены были покрыты бесцветным лаком, едва заметно поблескивающем в серебристом свете, заливающем всё вокруг, над дверью висел хитро сплетённый из вереска венок – древний обережный символ – а на крыльце с трубкой в зубах стояла низенькая старушка. В левой руке у старушки имелась кривая клюка, на которую она опиралась, а в правой – переносной пулемёт системы Калашникова-Маузера.

Старушка мирно кивнула следователю, чуть наклонив голову в приветственном жесте. Фигаро вежливо поклонился, не забыв при этом снять шапку и, на всякий случай, шаркнул ножкой.

Бабка с клюкой и пулемётом хлопнула по перилам крылечка, избушка полоснула лапой по дёрну (когти у неё были – будь здоров), присела, и в три длинных прыжка скрылась за деревьями.

«Кстати, а бабка-то двинула в том же направлении, куда иду я. Интересно, это хорошо, или не очень? И значит ли это в контексте всего происходящего хоть что-нибудь?»

Следователь тихонько вздохнул и понурился: до своего довольно драматичного знакомства с Артуром-Зигфридом Медичи он не слишком боялся сойти с ума (с его работой таковая возможность была отнюдь не призрачной) успокаивая себя тем, что даже если его крыша и решит по-тихому поехать в края не столь отдалённые, то он всё равно этого не поймёт и даже не заметит, поскольку психи не понимают того, что они психи. Но Мерлин, конечно же, с доброй улыбочкой развеял это заблуждение. По его словам, некоторым особо невезучим людям в нагрузку к психическому расстройству достаётся полное осознание происходящего в виде возможности, так сказать, прочувствовать все сомнительные прелести процесса. Более того: по словам Артура, если человек понимал, что у него беда с головой, то прогноз развития болезни в этом случае был неблагоприятным. Наполеону, говорил старый колдун, ещё можно доказать, что он на самом деле – Григорий Зелёный из Столицы, Переулок нефтяников номер пятый, разорвав порочный круг психоза, а вот Григорию Зелёному понимающему, что он – психически больной время от времени грезящий себя Наполеоном помочь уже гораздо сложнее.

«Так, стоп. Отложи-ка эту мысль пока что на дальнюю полочку. Она тебе сейчас ну никак не поможет. К тому же, вряд ли ты сошёл с ума. Просто происходящее вокруг слишком уж... необычно. Пройдёмся дальше, и поглядим, что будет»

Фигаро так и поступил: достал из кармана изрядно помятую пачку сигарет, закурил (руки заметно подрагивали) и, нервно затянувшись, медленно пошёл по дороге из жёлтого кирпича дальше.

Но легче не стало. Происходящее вокруг, с одной стороны, никак не угрожало следователю, но и отнюдь не способствовало укреплению его психического равновесия.

На маленькой полянке усеянной всё теми же отвратительными жёлтыми цветочками две дриады играли в крокет большими деревянными молотками с полосатыми ручками. На Фигаро Другие не обращали ровным счётом никакого внимания, будучи всецело занятыми подсчётом очков. А вот маленькая фея в зелёном камзоле пролетая мимо походя попросила у следователя прикурить, сердечно поблагодарив, когда слегка ошарашенный Фигаро поднёс к её трубке зажжённый на кончике пальца огонёк.

И лучше не становилось: деревья местами выпадали из привычного евклидова пространства, раскидывая кроны в многомерных плоскостях, что весьма вольно изгибались во Внешние Сферы. Колючий кустик в белом халате прогуливался вдоль оврага, хмыкая и раздражённо отмахиваясь от огоньков, которыми в него кидались мелкие древесные духи, трио шишиг на ветвях старой лиственницы обсуждали влияние прозы Верлиберна на творчество позднего Клерамбо, а вверху, над пышными зелёными кронами, медленно проплывали прозрачные тени Тех, Что Наблюдают.

Лес цвёл, шумел листвою, источал густые влажные ароматы мхов и грибницы, жил и буйствовал в своё лесное удовольствие, и Фигаро, втянув голову в плечи, быстро шёл через всё это, стараясь особо не смотреть по сторонам, потому что вокруг уже происходило форменное безобразие, а именно – самые настоящие чудеса.

Следователь не то чтобы боялся происходящего вокруг – куда там! Он, в конце концов, видывал вещи и похлеще. Фигаро стоял один-на-один с ледяным спрайтом на Дальней Хляби, давал отпор ходячим мертвякам и извёл со свету без счёту всякой мелкой дряни вроде Бук и Ночных Летунов. Он видел кикимор, призраков, оборотней, он видел, как самое сильное Другое создание в истории человечества – Демон Квадриптиха – укокошило Артура-Зигфрда Медичи (к счастью, не до конца). Он насмотрелся всяких чудес: и красивых и не очень, поэтому удивить следователя Департамента Других Дел было, прямо скажем, нелегко.

Но дичь, что творилась вокруг, не то чтобы удивляла – она дезориентировала. Мозг просто не успевал анализировать происходящее, с такой скоростью это самое происходящее происходило. Причём происходило оно весьма возмутительным образом, без согласия, наплевав на все приличия, вопреки и вообще всячески нарушая, из-за чего Фигаро чувствовал себя как локомотив перед хаотично мигающим семафором: и на какой сигнал, господин начальник станции мне, простите, реагировать?

Следователь сбросил с себя шубу, под которой к этому времени он уже вымок как карась в пруду, сел на поросшую молодой салатовой травкой кочку и, пригорюнившись, задумался.

– Ну и куда дальше? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Где тут этот чёртов папоротник? Или где тут этот чёртов выход? Артура позвать, что ли? Он наверняка что-нибудь придумает... Хотя что он там придумает: или спалит тут всё к дьяволовой матери, или будет лазать под каждым кустиком со своими приборчиками...

– А вы не задумывались, сударь, – раздался голос откуда-то сверху, – что именно в этом ваша проблема?

Фигаро устало поднял глаза, ожидая увидеть давешнего говорящего кота, но вместо этого встретился взглядом с... совой.

Точнее, с филином.

Филин был важным: толстым, откормленным, желтоглазым и клювастым. Его коричнево-серые перья глянцево поблескивали, а здоровенные чёрные когти – гроза трусливых лесных мышек и зазевавшихся пичужек – крепко сжимали высохший сук старого дуба. В общем, это был бы вполне обычный филин, коих полно в каждом уважающем себя лесу, за исключением того, что птица вполне по-человечески ухмылялась: ехидно но без злобы.

К тому же, подумал следователь, филины редко носят потёртые железнодорожные картузы и уж совсем редко курят трубку.

Птица, тем временем, причудливо изогнув крыло, достала длинный чубук трубки из клюва, задумчиво выпустила колечко дыма, и снова затянулась. Филин, похоже, никуда не торопился.

– Кхм... – Фигаро прочистил горло, – гхм! Что вы имеете в виду, уважаемый?

– Именно то, что говорю. – Птица едва заметно пожала плечами – очень человеческий жест. – Вы не можете покинуть Порог потому что так и не определились: вам, собственно, к папоротнику или домой? Не сформулировали запрос. Не удерживаете фокус, как сказал бы Артур-Зигфрид. И был бы, между нами говоря, совершенно прав.

Филин, зажмурившись от удовольствия, задержал трубочный дым в лёгких, при этом раздувшись, точно кузнечные меха, и с тонким свистом выдохнул сизый смерч, тут же растаявший в тёплом лесном воздухе.

– Ну? Так куда: к цветку или на выход?

Следователь почесал в затылке, достал пачку сигарет, ругнулся, увидев, что тех осталась всего-то три штуки, закурил и задумался.

То, что филин знает Мерлина Фигаро особо не волновало: старый пройдоха наверняка успел обзавестись знакомыми даже в высших эшелонах Других Могуществ. Тем более не было ничего удивительного в том, что Первого Колдуна знает какой-то незнакомый говорящий филин, который, к тому же, скорее всего, и не филин вовсе. Интересно было другое: пророчество давешней шишиги сбывалось практически буквально. Такое случалось редко, крайне редко, и уж если Другое существо высказалось настолько конкретно...

– К цветку. – Следователь решительно встал, поправляя ремень на животе и перебрасывая тяжёлую шубу через парящий в воздухе саквояж – самому тащить её было лень. – Только скажите, уважаемый: а вам-то какой толк меня к нему направлять? Нечисть должна, по идее, меня от волшебного цветка папоротника всячески отваживать, разве нет?

– Правильно, – согласилась птица, – вот только я не нечисть в простонародном понимании этого слова. И был бы не против, если бы вы, господин Фигаро, цветок всё-таки нашли. Понимаете, – филин задумчиво пыхнул трубкой, – его не никто не находил уже очень, очень давно. А когда чудеса уходят из мира, он становится скучным. Скучный лес, скучные деревеньки вокруг, скучные овраги, скучные зимы, и, в конце концов, приходят скучные люди со скучными паровыми пилорамами, перемалывают тут всё к такой-то бабушке в доски, а потом строят скучный-прескучный серый город, где сами же потом от скуки убиваются «синей пылью».

– Ну, – следователь пожал плечами, – нашему миру скука пока что не грозит.

– Вы уверены? – птица иронично изогнула пышную бровь. – Зря. Вы и представить себе не можете, как быстро пустеет жизнь, как быстро уходят из неё краски, суть и смысл. Это как с теми дрянными моторвагенами, которые собирают на западе Королевства: вот он новый, но проходит какой-то там год, и – опа! – вот уже и ржавое пятнышко на крыле, а вот уже и второе на задней арке, а там, глядишь, и по капоту пошло, надулась краска, растрескалась эмаль, и вы едете, грустно созерцая дорожную грязь через прогнивший насквозь кузов, ругаетесь и недоумеваете: как? Когда? Ведь буквально же недавно купил этот выкидыш пылесоса! Или, вот, стиральные машинки от «Сигунэ и Сигурэ»...

Фигаро захохотал.

– Понял, понял. Можете не продолжать, господин филин. Намёк более чем прозрачен... И где же этот цветок, чем бы он ни был? Куда идти-то?

Вместо ответа птица вытянула крыло и указала куда-то вдаль.

Следователь машинально повернулся в том направлении, куда частоколом маленьких коричневых стрел уткнулись кончики маховых перьев филина, и...

Ему показалось, что он что-то увидел: маленький огонёк метнувшийся между древесных стволов. Фигаро прищурился, пытаясь рассмотреть странную искру получше... а потом со зрением следователя что-то произошло.

...Бывает, вот, иногда: встанешь ночью, решишь выпить стакан воды, да и пошлёпаешь спросонья на кухню. Спустишься по лестнице, позёвывая и поправляя большим пальцем старые линялые пижамные штаны, а потом как ухнет сердце в пятки, да как дёрнешься, подберёшься весь, чтобы не споткнуться о яркий призрачный силуэт под ногами! И лишь несколько секунд спустя, облегчённо хихикая, поймёшь: да ведь это просто отблеск фар позднего моторвагена, что, отразившись в старом зеркале, упал на пол тёмной гостиной! И верно: фыркнет за окнами мотор, качнутся на ветру проблесковые фонарики, и дом снова уснёт – пустой и тихий.

Сейчас с восприятием следователя произошло нечто очень похожее – только случилось всё ровно наоборот.

Сперва Фигаро увидел огонёк среди деревьев – маленький и далёкий. Следователь сосредоточился, прищурился... и неожиданно понял, что огонёк находится не так уж и далеко, всего-то в паре десятков шагов. А стоило присмотреться ещё немного, как неожиданно стало понятно, что Фигаро смотрит на странный трепещущий свет не снаружи, а изнутри этого самого света.

Это было настолько неожиданно, головокружительно и странно, что следователь на какую-то секунду потерял сознание.

Ну, возможно, и не на секунду, потому что когда он, наконец, пришёл в себя, мир вокруг претерпел кардинальные изменения.

Вернулся на своё место ночной лес, тёмный и загадочный, вернулась зима, цапнув Фигаро за нос морозными зубами и покрутив пальцем у виска – чего вы это, дядя, шубейку-то сняли? Жарко, никак? Ну ничего, сейчас исправим.

Мир снова стал нормальным, стали нормальными ночь и лес. За исключением одного маленького нюанса: следователь каким-то непонятным образом очутился на крошечной заснеженной полянке в центре которой сиял, переливаясь неземными красками, цветок папоротника.

На землю словно выплеснули глыбу раскалённого, ещё не остывшего стекла, и эта глыба растеклась причудливой формой, проникла сквозь землю прозрачным кристаллом, свернулась огромной слезой неземной чистоты, отразившей в себе кромешную тьму колдовской ночи, и отвергла её, вырвав из себя сияющий свет.

Это был именно папоротник: его похожие на рыбьи кости тонкие стебли невозможно было спутать с какими-то другими. Но этот папоротник цвёл, и его цветок был пламенем.

Пламя ничего не освещало, существуя как бы в своей собственной реальности, но было вполне себе материальным: Фигаро чувствовал его жар даже с расстояния в несколько шагов. Свет, серебристый пылающий свет, тот самый, что горит на стыке миров, что на секунду мелькает в глазах, когда колдуешь «эфирный зрак», свет что похож на жидкий огонь, пар, облако и при этом не похож ни на что вообще.

Следователь даже не заметил, как широко открыл от удивления рот. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один – уже более уверенно – и протянул руку к колдовскому цветку.

И тогда откуда-то сбоку на Фигаро прыгнула тьма.

О, следователь, разумеется, помнил о нечисти, что, согласно поверьям, защищает «цвет кочедыжника» от посягательств простых смертных, поэтому проверил все свои щиты и обереги перед тем, как сунуть руку в неизведанное. Но он совершенно не ожидал, что нечисть – чем бы она ни была – банальнейшим образом заедет ему по морде.

Если бы не его увлечение боксом в студенческие годы, Фигаро, наверное, просто шлёпнулся бы на спину, но следователь, сгруппировавшись, удержал равновесие, тут же встав в защитную стойку. Челюсть заметно ныла, но сам удар был не ахти: смазанный, скользящий, пришедшийся, скорее, по щеке, нежели по челюсти. С точки зрения боксёра – паршивенький удар, больше подходящий для кабацкой драки, чем для ринга.

Тьма вновь прыгнула, но следователь был наготове: он качнул корпус, уходя из-под атаки, и в свою очередь нанёс красивый быстрый хук справа.

Он попал: кулак врезался во что-то тёплое и живое. Тьма истошно завизжала и откатилась в сторону.

Фигаро тут же подобрался ожидая ответки – вовремя. Тьма, видимо, вспомнила, что она, всё-таки, тьма, а не хвост собачий, и полыхнула в следователя огнём.

Не понадобились даже щиты: следователь небрежно отшвырнул летящее в него пламя кинетиком. Завоняло серой, в кустах затрещали, загораясь, сухие ветки. На полянке стало посветлее; всё же, колдовской цветок не освещал ничего, кроме самого себя.

Неистово визжа, тьма снова прыгнула в очередной отчаянной атаке. Следователь хмыкнул, гикнул, матюгнулся, и встретил тьму идеальным прямым ударом слева.

И промазал.

Тьма, чем бы она ни была, оказалось весьма низкорослой и удар Фигаро ушёл в пустоту, заставив его по инерции качнуться вперёд. И тогда тьма вцепилась в руку следователя, полоснула его когтями по груди, и, ловко подпрыгнув, подтянулась, во мгновение ока оказавшись у Фигаро на загривке.

Когти не причинили следователю ДДД особого вреда, безвредно скользнув по ременной перевязи, зато руки – мохнатые, тонкие, но необычайно сильные – вцепились в горло Фигаро, остервенело терзая и сжимая. Тварь, что оседлала следователя, пыталась добраться когтем до вен с артериями, и одновременно с тем перекрыть следователю доступ воздуха. С воздухом получалось не очень, но вот его когти – острые и длинные – начинали Фигаро всерьёз беспокоить.

«Так, шибану-ка я его Стеком Ангазара... Стоп, минутку. Эта хрень сидит у меня на плечах. Вопрос: на что наведётся заклинание? Либо стукнет тварюку, либо оторвёт мне башку. Так себе рулетка, если честно... Дьявол, а когти-то реально острые! Ух-х-х!..»

Треснуть существо не получалось: не хватало длины рук. Колдовать же, пока цель заклятья находилась в таком тесном контакте с Фигаро, было, как минимум, опасно. Следователь метнулся в сторону, попытавшись стукнуть тварь об дерево, но она была невероятно ловкой.

«Револьвер... Нет, не дотянусь, да и не прицелюсь... Камень... Да, камень помог бы, да только где его взять... Саквояж...»

Фигаро рванулся к саквояжу, и, чувствуя, как темнеет в глазах, протянул руку, почти вслепую сорвав с саквояжа что-то холодное и тяжёлое.

Куст на краю полянки к этому времени разгорелся уже достаточно для того, чтобы следователь смог разглядеть свою добычу.

Банка. Та самая, из химически инертного термостойкого стекла и, кажется, с герметичной крышкой. Сальдо, правда, давал её Фигаро совсем для других целей, но банка была крепкой на вид и весьма увесистой.

Следователь подкинул банку на ладони, перехватывая её поудобнее, и изо всех оставшихся у него сил треснул подарком алхимика оседлавшее его, Фигаро, существо.

Хрясь!

Тварь завыла, захрипела, и, отпустив, наконец, шею следователя, мягко сползла по его плечам, шлёпнувшись в снег.

Фигаро резко взмахнул рукой, и над полянкой вспыхнул свет: обыкновенный колдовской «светлячок», которого следователь, не рассчитав, сделал очень большим и ярким, точно прожектор. И теперь в свете заклятья, Фигаро, наконец, смог рассмотреть атаковавшее его существо.

– Аха-ха-ха-ха!

Нервный хохот вырвавшийся из груди следователя был вполне объясним: перед ним в снегу, постанывая и держась обеими лапами за голову лежал... чёрт.

Более того: этот чёрт был знаком Фигаро. Именно с этим хвостатым пройдохой в помятом картузе и драной шинели он не так давно резался в «дурачка».

«Самый обыкновенный чёрт. Да Артур меня со свету сживёт своими подколками, если узнает, что меня едва не уделал какой-то чёрт. Ну не-е-е-ет, по ветру мерзавца, и дело с концом...»

Следователь сложил пальцы левой руки в Малый Открывающий Знак, и, было, открыл рот дабы произнести первые слова простенького заговора, но чёрт, заверещав, бросился ему в ноги и вцепился в сапог.

– Пощади-и-и-и-и! Пожалей, служивый! Не клади на меня Страшного Слова! Пальцем тебя не трону – клянусь! Шкурой и рогами клянусь! Что хошь для тебя сделаю! Золота притащу! Луну с неба сыму! На закорках хоть в Столицу отвезу! Пощади-и-и-и-и!

Глядя как чёрт ползает у его ног, покрывая поцелуями кожу сапог и, извиваясь, рассыпается в униженных просьбах, Фигаро скривился, витиевато выругался, сплюнул в сугроб и, закатав рукав, ловко схватил чёрта за хвост, подняв Другого на уровень глаз.

Чёрт тут же сжался, став маленьким, не больше пекинеса, и следователь, брезгливо поворачивая его то так, то эдак, смог, наконец, рассмотреть существо во всех подробностях.

Да, он не ошибся: это был тот самый давешний чёрт-картёжник – шапка с кокардой на которой когда-то болтался неизвестный значок, давно, впрочем, отвалившийся, замызганная шинель с заплатками на рукавах и мокрая вороная шерсть, больше похожая на длинную щетину. От чёрта воняло водкой, луком, дёгтем, серой, а ещё чем-то тяжёлым, удушливым, точно в раздевалке солдатской бани, и выглядел он жалко, как получивший тумаков в вокзальной драке пропойца. Следователь скривился, проклиная всё на свете: теперь он просто не смог бы поднять руку на это существо. Жизнь, похоже, побила чёрта куда круче, чем следователь. Развей он сейчас Другого по ветру, тот потерял бы даже те жалкие крохи силы, что у него были, и был бы вынужден заново копить её годами, если не столетиями.

– Как звать-то, тебя, с-с-скотина?! – Фигаро для острастки встряхнул чёрта, грозно хмуря брови. – Настоящее имя говори! Соврёшь – по ветру пущу!

– Те... Терентий. – Чёрт жалобно пискнул, и сжался в дрожащий комок. – Приписной за нумером двадцать три-бэ.

Следователь не сразу понял суть сказанного, но когда понял, немало удивился.

– Стоп! Минутку! Так ты – городовой чёрт? Приписной, с биркой?

– Так точно, – существо придушенно икнуло, растирая лапами по морде крупные слёзы, – городовой. С би-и-и-и-иркой, а-а-а-а-а-а!

– Да не ной ты! – Фигаро раздражённо дёрнул чёрта за хвост и принялся вертеть Другого то так, то эдак, выискивая что-то на тщедушном мохнатом теле. – Так, а куда... Ха, да вот же она!

На крестце чёрта тускло блеснул серый потёртый прямоугольник: небольшая бирка, на которой были выгравированы слова и буквы:

Терентий. Инв. номер 23-Б. Приписан к переулку Героев Перовой танковой бригады, Н. Тудым.

Бирка была словно намертво влита прямо в кожу и казалась сделанной из тусклого серого металла, но Фигаро знал, что на самом деле эта штуковина – очень хитрое и сложное заклятье, отдалённо напоминающее Личный Знак. «Бирка» буквально сплавлялась с чёртом в единое целое, определяя судьбу Другого, фактически, навсегда.

– Ага. – Следователь отпустил чёрта, и тот с тихим писком шлёпнулся в снег. – И какого ляда городовой чёрт делает в лесу? В нескольких верстах от места приписки? Ты что, сбежал?

– Да как можно, ваше сиятельство?! Как можно?! – Завопил чёрт, заламывая тонкие лапки. – Я честный городовой чёрт... был. Приписной! К Первой, значит, танковой бригады... переулку... А потом не стало переулка... Я не винова-а-а-а-атый!

– Да погоди ты! – Фигаро закатил глаза и принялся массировать виски; от воплей чёрта у него разболелась голова. – Как это: не стало переулка? Что значит – не стало? Сгорел, что ли?

– Никак нет, не сгорел! – Чёрт тут же взял под козырёк. – Я свою службу справно несу! У меня бы и скамейка не сгорела, не то что цельный переулок! Переназвали его.

– Что? – Брови следователя вздрогнули. – Как это? В каком смысле – переназвали?

– Да уж как есть. – Чёрт смахнул лапой с носа-пятачка большую тяжёлую слезу. – Был, значится, в Нижнем Тудыме переулок Героев Первой танковой – меня к нему ещё за Их Величеств Барсика с Жужиком приписали. Да только в том беда, что в Верхнем Тудыме тоже есть Героев Первой Танковой! Не переулок, правда, а улица, да только всё едино: Королевская почта, клоп ей в бок, постоянно их путает, письма да посылки из Тудыма Верхнего в Нижнем оказываются – и, понятно, наоборот. Уж как голосили, куда только не писали люди добрые, да только без толку всё было, пока какие-то дюже дорогие вазоны городского головы Матика в Верхний Тудым не уехали. Ну, тут уж Матик психанул, и приказал, значит, мой переулок переназвать – Ржавый переулок теперь, во как.

– А-а-а-а!.. Постой-постой, так в Верхнем Тудыме ж тоже Ржавый переулок есть!

– Есть, есть, – чёрт скорбно кивнул, – да токмо всем наплевать. Оно-то, понятно, снова переназовут, когда матиковы вазоны или чего он там ещё закажет опять в Верхний Тудым укатят, да то когда ещё будет!

– Понял. – Фигаро задумался, потирая нос. – И твоя бирка, получается, как улицу переименовали, действовать перестала...

– Хрен там лысый, а не перестала! – завопил чёрт, рыдая и дёргая себя за рога с такой силой, что следователь начал всерьёз опасаться за целостность этого чёртова украшения. – Уйти-то я смог, да только бирка всё равно заставляет других слушаться! И теперь мне каждая собака приказы отдаёт! А я честный чёрт! Сто семьдесят лет беспорочной службы! Что ж мне теперь – каждой вострохвостой скотине ручку целовать?! Чтоб мной каждая встречная шишига помыкала?! Эх, следователь! Знаешь что: развей меня в прах, только так, чтобы и следа не осталось! Не могу больше так жить! Да и не жисть это – так, сусчёствованье одно...

– Стоп! – Следователь хлопнул себя по лбу. – Так вот почему ты мне там, в лабазе поддался! Ты же мог у меня выиграть. Как нечего делать – карты ты считаешь будь здоров.

– Ага, – чёрт Терентий шмыгнул носом, – поддался. Хотел чтобы этот, долговязый, что за главного в нашей стае был, тебе дорогу к папоротнику показал. Папоротник-то любое желание исполняет, говорят, ну я и того... подумал, что уж бирку-то инвентарную он с меня точно сымет.

Фигаро достал из пачки предпоследнюю сигарету, закурил, сел на пенёк и задумался.

Удалить приписную бирку с городового чёрта можно было только специальным ключом, создававшимся вместе с этой самой биркой и хранящемся в городских архивах в особом сейфе. Да только городовых чертей перестали создавать лет пятьдесят назад: делали-делали, и забросили. Почему? Точного ответа следователь не знал, но полагал, что дело в ужасающих бюрократических препонах, которыми год от году всё сильнее обрастала Инквизиция. Для «привязки» чёрта, как-никак, нужен был демонолог, пусть и не магистр. Да и ДДД, будем откровенны, тоже пропустило бы соискателя на должность городского чертозная через всё круги ада, поэтому специалиста по городовым чертям в наши дни найти было очень сложно, если вообще возможно.

И этот ключ... Снять бирку с чёрта силой было нереально: попытайся Фигаро уничтожить печать, чёрт просто превратился бы в облачко дыма. Взломать этот замок тоже не представлялось возможным; при создании пары «ключ-бирка» использовалось очень заковыристое одностороннее шифрование – с такой криптографией не помог бы и Артур.

«А ключик-то лежит, небось, где-то в недрах городских архивов Нижнего Тудыма, а то и вовсе выброшен на свалку после очередной инвентаризации... Да уж, этот несчастное существо тысячу раз право: помочь ему может только чудо... Так, стоп. Чудо. А почему тогда...»

– А почему тогда ты не использовал цветок? – Следователь строго посмотрел на чёрта, сидящего в сугробе и размазывающего по харе слёзы и сопли кисточкой хвоста. – Ты же к нему раньше успел. Чего ж желание не загадал, или как этот папоротник там работает?

Чёрт тут же закатил очередную истерику (в этом он, похоже, был большой мастак):

– Ага, вашсиятельство, держи карман шире! Цветок, как же! Не работает он эдак, не работает! Да вы сами попробуйте, ну дык и поймёте, о чём я тут трезвоню!

Фигаро с опаской покосился на колдовской огонь, но в странном «цветке» совсем не чувствовалось угрозы. За то время, пока следователь мутузил чёрта, синеватое пламя растеряло почти всю свою материальность, став просто сферой ровного спокойного света, но тонкие листики папоротника, всё же, ещё угадывались в морозном воздухе, как отпечаток яркой вспышке на сетчатке, точно намёк, символ или подсказка неведомо о чём.

Следователь осторожно протянул руку к свету, и тот послушно поплыл вперёд, реагируя, подчиняясь и открываясь, точно музыкальная шкатулка, набитая странной силой и забытыми смыслами, фрактальная решётка, в каждой из ячеек которой было одно и то же: желание, цель и возможность.

Цветок папоротника не был разумным, но он был живым, как все творения эфира, и сейчас, мягко касаясь пальцев Фигаро, он открывал свою суть: без слов и утайки, позволяя рассмотреть себя во всех подробностях, используя тот древний язык без слов, на котором говорят поэты, духи и колдуны.

Колдовской огонь был дверью, сиявшей на стыке двух миров, дверью которой не должно было существовать, но которая, тем не менее, была, потому что её создавало упорное внимание двух разумов. Два существа творили эту дверь каждую секунду: Фигаро и чёрт, каждый со своей стороны великого водораздела между Этим и Другим мирами. Они оба искали колдовской цветок в эту странную ночь, и именно потому цветок появлялся.

Это была своеобразная электрическая дуга, пробивавшая тонкую грань между Сферами и нездешний ток протекал между двух полюсов: следователь зажигал разряд в своём мире, а чёрт – в своём. И лишь их совместные усилия делали невозможное возможным.

И именно эта природа «цветка папоротника», именно эта его двойственность заключала в себе изуверскую издёвку: открыть эту дверь можно было только в одну сторону.

И только совестными усилиями.

Эту «дверь» можно было толкнуть либо в сторону чёрта, либо в сторону Фигаро, но для того, чтобы она открылась тоже нужны были двое: кто-то должен был потянуть «дверь» со своей стороны.

Чёрт мог выполнить только желание Фигаро, а Фигаро – лишь желание чёрта.

Это могло показаться просто-таки колоссальным издевательством, но на деле было простым сопряжением физических и метафизических законов, создававших этот разрыв между мирами. Такова была механика процесса, без которой волшебного цветка вообще не было бы на свете.

И следователь, против воли, улыбнулся: несмотря на испытанное им короткое обидное удивление, похожее на укол булавкой в самый центр самолюбия, он не мог не оценить масштаб этой космической шутки.

«И что же ты можешь, – спросил он, – чем ты можешь одарить меня, удивительное и смешное создание Судьбы и Случая? Уж извини, но я не чувствую в тебе колоссальной силы, способной двигать горы или сводить звёзды с орбит»

И цветок покорно отвечал, разматывая свою сущность, точно моток целлулоидной киноленты.

Да, он не мог творить большие и страшные чудеса – тут Фигаро не ошибся. Но он был местом, в котором эфир становился почти-что-вещественным, клочком той изначальной пра-материи из которой когда-то была создана Вселенная. И потому колдовское пламя могло стать чем-то другим.

Оно, конечно, не могло превратиться в короля Фунтика или обратиться механизмом способным уничтожить планету, зато стать новым моторвагеном, мешком золота или флаконом омолаживающего декокта – запросто. Колдовским предметом цветок тоже мог стать (небольшим и не космической мощи, конечно): палочкой-концентратором, книгой с хитрыми заклятьями, скатертью-самобранкой или шапкой-невидимкой – всё это дрожащий синий свет мог без труда.

Наконец, цветок можно было просто взять как есть и при помощи нехитрого ритуала соединить со своим естеством, буквально вшив его в собственную ауру. Это продлило бы жизнь его носителя на несколько десятилетий, дало бы возможность смотреть через эфир и способности к простенькому колдовству.

«Но для этого тоже нужно согласие чёрта. Без него я просто не смогу... Стоп»

Следователь нахмурился, но мысли в его голове уже текли сами по себе, против воли хозяина:

«Вообще-то, сможешь. Сможешь, потому как тебе известно имя чёрта. Даже этого хватило бы тебе, колдуну, который гонял этих чертей сотнями, но на этом конкретном чёрте ещё и колдовская печать. Он просто не сможет осушаться прямого приказа. Так что ты можешь использовать цветок так, как посчитаешь нужным. И никто тебе не помешает это сделать»

Фигаро невесело усмехнулся, отшвырнул в сторону окурок и покачал головой.

«Ты прав, без сомнения, мой внутренний голос. Как там тебя ни называй: Рациональный Фигаро, Придуманный Артур или как-нибудь ещё, в умении логически мыслить тебе не откажешь. Но ты зачастую не умеешь доводить эту самую мысль до логического завершения: я, конечно, могу заставить чёрта выполнить моё желание. Вот только я никогда не воспользуюсь этой возможностью. Был бы на месте этого несчастного существа какой-нибудь пронырливый демон, готовый прибить меня , я бы даже не раздумывал, а так... Короче, заткнись, а лучше подумай вот о чём: что такого может дать мне цветок, чего у меня нет? Тебе всерьёз нужен новый моторваген или мешок золота? Не смеши. Молодость? Ну, Орб Мерлина на моём пальце и так продлит мою жизнь, а молодым я становится не хочу. Я уже много раз прокручивал эту идею в башке то так, то эдак, и пришёл к выводу, что мой возраст меня вполне устраивает. Вот был бы я дряхлым стариком, тогда бы, возможно, и задумался, а так... Ну и способности зрить через эфир и колдовать – это уж вообще смех один: ты и так колдун, господин следователь. Так чего тебе ещё желать? Сокровища затонувших кораблей? Крылья? Новую шляпу?»

Фигаро убрал руку, и цветок медленно, словно нехотя, вернулся на своё место. Его свет стал заметно бледнее; он не собирался гаснуть прямо сейчас, но было заметно, что его время в этом мире истекает, подобно времени колдовской ночи. Скоро взойдёт солнце, и этот голубой огонёк растает без следа, словно утренний сон. Поэтому...

«Сальдо я тебя всё равно отдать не смогу, уж слишком ты нематериален. Не сгодишься для алхимических опытов... Артур? Пусть лезет ко мне в башку, и вытаскивает оттуда всё, что я узнал про цветок – хрен с ним, потерплю. А желание... Чёрт с ним, с желанием. В прямом и в переносном смыслах»

Следователь вздохнул, и зажмурился.

Он почувствовал на лице отблеск света, ощутил лёгкое призрачное тепло, а затем увидел и сам цветок, ярко пылающий в той бархатной темноте, которую каждый из нас может увидеть просто закрыв глаза. Отпечаток света на сетчатке глаза? Призрак внутри разума? Странное отражение в душе? Неизвестно. Но на секунду Фигаро почувствовал лес вокруг себя, весь лес сразу, как он есть: духов среди деревьев, туманы над замерзшими болотами, деревья задевающие ветвями низкие облака, и снег, снег, снег без конца, но, тем не менее, всё равно где-то и когда-то заканчивающийся...

Колдовской огонь затрещал, будто сырое полено в печи, мигнул и погас, рассыпавшись на сотни маленьких искр, которые тут же подхватил и унёс в чащу лёгкий ветерок.

– Вашсиятельство! Вашсиятельство! – Завопил чёрт, размахивая хвостом с такой силой, что было слышно свист, с которым хвост прорезал морозный воздух. – Цветок! Цветок-то тю-тю! Чего это он? Зачем это он?! Ещё ж ночь не кончилась? Ау, вашсиятельство!

– Хватит мне тут вашесиятельствовать! – рявкнул следователь, топая ногой. – Разошёлся, понимаешь! Лови!

Фигаро бросил чёрту небольшой продолговатый предмет, и тот механически поймал его, недоверчиво поднеся к глазам.

Это был небольшой цилиндрический ключ из тускло блестящего серого металла с номером «23-Б» выгравированном на его толстом боку. Ключ был необычным: у него было много-много разноцветных шпеньков и острый штырь-наконечник похожий на игру шприца.

Чёрт держал ключ в лапах так, словно это была граната без чеки, в любую минуту готовая взорваться. Его огромные синие глаза недоверчиво хлопали, мечась от ключа к следователю и обратно.

– Ну, – Фигаро упёр руки в бока, – чего буркалы выкатил? Давай-давай, а то снова ключ посеешь так хрена лысого потом найдёшь. Коси коса пока роса, и давай в темпе – светает...