Альфред Великий, глашатай правды, создатель Англии. 848-899 гг.

I. Государство

Альфред сохранил Англию для англов. Теперь ему предстояло исполнить более сложную, но и более приятную обязанность: править в отвоеванной земле. Как можно заключить из скупых сообщений источников, из-за войн с данами в стране воцарился полнейший беспорядок. Монастыри и церкви, как утверждал сам король, были «все разграблены и сожжены». Поля оскудели и превратились в пустоши, молодые люди росли во мраке невежества и беззаконий. Войскам не хватало организованности и дисциплины, требовалось поддержать Церковь и вернуть силу законам.

Вся дальнейшая жизнь Альфреда, равно как и письменные памятники, в которых он формулировал свои намерения и цели, свидетельствуют о том, что он подходил к решению стоящих перед ним проблем с трезвыми мерками государственного деятеля и в проведении собственной политики соблюдал твердость и последовательность. Представления Альфреда о государстве и общественном служении были вполне традиционными. Он принадлежал своей эпохе. Альфред усвоил политическую философию Отцов Церкви в том виде, в каком ее излагали мыслители того времени. Единственная и главная его заслуга, благодаря которой он вполне справедливо остался в памяти веков, заключается в том, что он защитил свой народ, а затем истолковал для него таинства Дома Жизни. Он не просто переводил на народный язык книги, но и перелагал заключенные в них высокие примеры и моральные установления так, чтобы они стали понятны всем.

Альфред чистосердечно и искренне старался соответствовать образу совершенного короля, каким он представлялся людям IX века. Здесь уместно вспомнить известнейшее речение из альфредовского перевода «Утешения философией» Боэция:

«Мне нужны орудия и материал [пишет Альфред, дополняя оригинал], дабы заниматься своим делом, которое состоит в том, что я должен держать и направлять кормило власти, вверенной мне, твердо и как надлежит… я всегда желал прожить жизнь достойно, а после смерти оставить по себе добрую память своими делами»^{66}.

Глаголы steoran и reccan, которыми король пользуется, описывая деятельность властителя, вероятно, являются отсылкой к выполненному им ранее переводу «Обязанностей пастыря» Папы Григория Великого: в этом сочинении заботы правителя сравниваются с бурей разума, влекущей ковчег сердца по волнам мысли; шторм швыряет его из стороны в сторону в узких проливах слов и деяний, и лишь мастерство кормчего может спасти корабль от неминуемого крушения среди огромных скал^{67}. В «Утешении» Философия именует Господа «стойким правителем и кормчим, кормилом и рулем», направляющим и ведущим всех живых существ, как умелый кормчий ведет свое судно^{68}. Ассер сравнивает Альфреда с опытным кормчим, который направляет драгоценный корабль государства к тихой гавани, хотя команда устала, а море жизни бушует с неиссякающей силой^{69}.

Популярный в Средневековье образ «корабля государства» или «ковчега Церкви», бороздящего бурные и опасные воды этого мира, обретал особые силу и смысл для уэссекцкого короля, всей душой любившего море, который полагал, что обязанности правителя возложены на него свыше, и считал своим долгом использовать доверенную ему королевскую власть на благо всех людей. В этом Альфред опять-таки в точности следовал воззрениям современных ему христианских политических мыслителей, опиравшихся, в свою очередь, на более древнюю традицию.

Представление о том, что истинный король — это справедливый властитель, одно из основных и общепризнанных положений средневековой политической доктрины, несомненно, во многом обязано своим возникновением этимологической связи латинского существительного rex (царь, король) с глаголом regere (править) и прилагательным rectus (правильный, прямой). Гораций, писавший еще до Рождества Христова, рассказывает, как мальчики, играя, повторяли присловье: «Rex eris … si recte facies» (Ты станешь царем, если делаешь правильно), и та же сентенция прозвучит чуть иначе в XVIII веке в стихотворении Поупа:

Блаженный Августин и Григорий Великий развили античную концепцию королевской власти, наполнив ее христианским содержанием, и в таком виде она стала известна средневековым мыслителям — главным образом благодаря тому, что была изложена в двух самых знаменитых сочинениях VII века: «Началах» (или «Этимологиях») и «Речениях» Исидора Севильского. Короли, объясняет Исидор, называются так потому, что они правят (reges a regendo vocati), но тот не правит, кто не способен исправлять (поп regit qui non corrigit). Король, поступающий справедливо и правильно, по праву носит это имя, дурной король не достоин его. Главные добродетели короля — справедливость и «благочестие» или «милосердие» (pietas)^{70}, при этом «благочестие» ценится больше, ибо справедливость сама по себе жестока. Терминологию Исидора взяли на вооружение авторы политических трактатов VIII–IX веков — Алкуин, друг Карла Великого, Рабан Мавр, автор назидательного сочинения о миропорядке, Иона Орлеанский, Седулий Скот и Гинкмар Реймский. Их труды об управлении государством, «Зерцала государей», предназначавшиеся молодым властителям каролингской династии, появились незадолго до того, как Альфред стал королем. Гинкмар, архиепископ Реймский, один из самых уважаемых и авторитетных людей своего времени, дожил до 882 года, и Альфред ребенком, должно быть, видел его в 856 году в Париже: архиепископ проводил брачную церемонию Этельвульфа, короля Уэссекса, и Юдифи, дочери Карла Лысого.

Основные положения политической доктрины, сформулированной образованными и могущественными церковными иерархами, повторялись из раза в раз в имперских капитуляриях и декретах церковных Соборов. Для этих мыслителей Церковь и государство были неразрывно связаны, король или император выступал как наместник Господа, правящий с Его дозволения. Они возводили свое учение к Отцам Церкви, в частности, к святому Исидору Севильскому, Григорию Великому и блаженному Августину, и к еще более древним временам — к апостолам Петру и Павлу и создателям Ветхого Завета. Их представления о королевской власти были простыми и возвышенными. Наместник Бога должен властвовать справедливо; желая управлять другими, он должен держать в узде себя; должен нести мир своему народу, защищать слабых, облегчать тяготы бедняков и наводить ужас на злодеев и дурных людей. Власть справедливого короля, пишет Седулий Скот, зиждется на восьми столпах: искренности, терпении, щедрости, красноречии, исправлении зла, поощрении всего доброго, необременительных налогах и равноправии богатых и бедных перед судом.

Эта последовательная и хорошо разработанная концепция монархии оказала сильное влияние на Альфреда, однако в его сознании она соединялась с иными воззрениями, заимствованными из древней германской традиции. Древнеанглийское cyning, король, указывает скорее на происхождение, чем на деятельность[38], и напоминает нам о том, сколь значимым политическим фактором являлись родственные связи в те времена, когда король был в большей мере патриархом, нежели государственным деятелем. Его исконное право на власть, его авторитет и достоинство определялись благородством крови, и он получал свой титул в силу Божественного происхождения.

Германский cyning был повелителем своего народа, он выступал как hlaford, дающий хлеб, как theoden, предводитель theod, племени или рода, и как drihten — наименование, которое позднее стало употребляться только по отношению к Богу, властелину всего сущего. Соответственно, cyning имел тесные личные связи со своими подданными. Само его положение старейшины, главы рода, предполагало, что он является их предводителем и защитником, а они — его соратниками и помощниками.

В воззрениях Альфреда на королевскую власть и обязанности правителя присутствуют обе составляющие. Переводя латинское rex древнеанглийским cyning, он придавал германскому термину более глубокий смысл, обогащал новым кругом значений, почерпнутых из римских, иудейских и христианских источников. Он воспринимал королевскую власть как дарованную ему Господом и полагал, что у него есть свое, особое предназначение в этом мире. Как и Цицерон за много веков до него, Альфред признавал, что несправедливый властитель подобен дикому зверю, «друзья и недруги едва ли заботят его больше, чем бешеного пса»^{71}. Он видел всю пустоту и суетность пышных церемоний и знал, что дурной король, лишившись королевских регалий и того могущества, которое дает ему его титул, оказывается ничем не лучше любого из своих тэнов, а порой и «ничтожней их»^{72}. «Каждому известно, — писал Альфред, — что все люди произошли от одного отца и одной матери… Подлинное благородство — это благородство души, а не плоти»^{73}.

Но наряду с подобными философскими и христианскими сентенциями в суждениях Альфреда слышен отзвук древних традиций. Хотя он и называет греков «глупым племенем» из-за того, что они почитают верховным божеством Юпитера только в силу его принадлежности царскому роду и когда-то, не зная богов, поклонялись вместо них своим царям^{74}, сам Альфред, похоже, не сомневался в том, что его собственная родословная восходит к богам и героям его народа. Королевская генеалогия, в которой род Альфреда возводится к Водану и Геату, не только присутствует в Паркеровской рукописи Англосаксонской хроники, но и была заимствована оттуда Ассером, а перечень властителей, предков Альфреда, начиная с Кердика, прилагается и к Хронике и к древнеанглийскому переводу «Церковной истории» Беды.

В преамбуле к «Правде Альфреда» выражены со всей ясностью ощущение преемственности, характерное для обычного права, и традиционное почтение к древнему прошлому:

«Я не дерзнул записать слишком многое от себя, ибо не знаю, какие законы будут по нраву тем, кто придет после нас… И я, Альфред, король западных саксов, показал их всем моим уитэнам, и они сказали, что им всем по нраву исполнять их».

Даже внешние знаки королевского достоинства, которые отвергал Альфред-философ, без колебаний принимал Альфред-король; корона (heafodbeag, «кольцо для головы»), высокий трон, роскошные парадные одеяния, дружинники-тэны в полном вооружении, в «поясах и при мечах с золочеными рукоятями»^{75}, сокровищница, где хранились золото и самоцветы, просторный зал, грубая щедрость и варварский блеск гостеприимного уэссекцкого двора — все это было частью его жизни. Во многом сила Альфреда кроется именно в этой способности спокойно принимать и одновременно идеализировать действительность в невозмутимом здравомыслии и трезвости суждений, удерживавших его от любых попыток достичь недостижимого, в сочетании с верой и живым воображением, расширявшими для него границы возможного.

Средневековые представления о предназначении и происхождении права теснейшим образом связаны с концепцией королевской власти. В их основе лежали опять-таки несколько противоречащих друг другу принципов: характерное для имперского Рима понимание закона как рупора верховной власти, иудейский догмат о явленной воле божественного Законодателя и германское почтение к освященным веками обычаям. Средневековые политические мыслители германского происхождения, воспитанные в духе римской учености и христианской догмы, и в этом случае попытались выстроить систему, которая объединила бы и сочетала в себе эти разнородные элементы и естественным образом связала бы языческое право с заповедями христианского Бога.

Англия почти не испытала на себе непосредственного влияния римского права, однако в VII веке, после принятия христианства, клирики, приехавшие с блаженным Августином, записали некоторые древние нормы кентского обычного права на римский манер, хотя и на народном языке. То, что король Этельберт и его советники сделали тогда для Кента, в Уэссексе исполнил король Ине, прославленный предок Альфреда. Когда Альфред стал формулировать и толковать законы своего королевства, в его распоряжении имелись достойные образцы: письменные «установления» (domas) предшественников, включавшие, впрочем, лишь малую часть неписаных норм обычного права — церковные уложения, синодальные декреты и, прежде всего, Священное Писание, свод иудейских законов и их исполнение — заповеди Христа.

«Утешение философией» Боэция содержит примечательный отрывок^{76}, в котором переводчик Альфред, наверное, мог увидеть отражение собственных мыслей о Боге и законе. Бог, говорит Философия или «Мудрость», — сам есть «король, и повелитель, и источник, и начало, и закон, и мудрость, и справедливость». В древнеанглийском тексте латинскому lex соответствует ае (закон)^{77}, а латинскому arbiter — dema (судья), «тот, кто провозглашает установления». В своей «Правде», король пишет о domas Моисея и ае Христа и наравне с этим — о том, что Ине записывал ае, закон, и cynedomas, королевские установления.

Альфред в то время, очевидно, понимал закон, ае, как принцип блага, волю Господа, которая есть сама справедливость. Если внутреннее чутье и усвоенная с детства привычка заставляли его почитать обычное право как священный кладезь общечеловеческой, унаследованной от прошлого мудрости, то изучение Библии, вероятно, привело его к мысли о конкретном законодателе, человеке-орудии, посредством которого Божественная воля может быть сообщена людям. Законодателем такого рода был Моисей; в какой-то степени им был Ине, и таким же должен был стать сам Альфред — глашатай вышней правды и справедливости, истолковавший их для своих современников.

В свете подобного восприятия закона как отвлеченной идеи и ее конкретного выражения многое становится понятным относительно «Правды Альфреда» (сохранившейся в рукописи X века), в которую вошли, помимо законов, «установления» Ине и перевод на древнеанглийский язык десяти заповедей Бога и других библейских текстов.

«Правду» Альфреда в определенном смысле можно поставить в один ряд с его литературными произведениями[39], но рассмотренная в другом аспекте она представляет собой документ, отражающий историю его правления. Ее содержание, безусловно, тесно связано со всей альфредовской концепцией управления государством и просветительской политикой, нашедшей в ней свое непосредственное выражение. Она представляет собой не просто формулировку норм обычного права, но компиляцию многих источников, в выборе которых составитель следовал определенным системе и методу. Множество неписаных законов так и не были записаны. Огромный корпус норм обычного права остался в тени. Законы Альфреда не затрагивают все реалии социальной и политической жизни, так же как его переводы с латыни не дают представления обо всех достижениях человеческой мысли, но те и другие служат конкретной цели: разъяснить людям на понятном им языке то, что им более всего нужно знать. Эти установления — даже в большей степени, чем франкские капитулярии, с которыми их часто сравнивают, — служат упорядочиванию системы правления. Альфред пытался связать разрозненные обрывки кентских, мерсийских и уэссекцких законов, дополнить их, убрать лишнее, исправить и согласовать нормы друг с другом, приведя таким образом германскую традицию в соответствие с иудейским законом и христианскими заповедями.

Краткое вступление, написанное Альфредом от себя, которое служит связующим звеном между библейским и историческим разделами «Правды» и собственно английскими законами, позволяет нам представить сам процесс работы. Мы видим короля в окружении писцов, когда он собирает материал, оценивает его, сортирует, диктует текст помощникам и располагает написанное в нужном порядке; или — с уитэнами, когда они вместе обсуждают, как воскресить достойные обычаи предков и в какой форме следует их соблюдать.

«Я, король Альфред, собрал эти [древние установления] и повелел записать из законов, что соблюдали наши отцы, те, что пришлись мне по нраву. А многие из тех, что мне не понравились, я отверг, посоветовавшись со своими уитэнами, и повелел исполнять их иначе. Я не дерзнул записать слишком много от себя, ибо не знаю, какие законы будут по нраву тем, кто придет после нас. Из установлений, что я собрал, оставшихся нам от дней Ине, моего родича, и Оффы, короля мерсийцев, и Этельберта, кто первый из английского народа принял христианство, я записал те, которые счел самыми ценными, а остальные отверг. И я, Альфред, король западных саксов, показал их всем моим уитэнам, и они сказали, что им всем по нраву исполнять их»[40].

«Правда Альфреда» начинается с десяти заповедей, которые Бог объявил Моисею, далее следуют выдержки из Закона Моисеева, записанного в «Исходе», а после них излагается более милосердное и человечное учение Христа, пришедшего не разрушить закон, но исполнить его. Это вступление завершает главная заповедь христианства, переформулированная «от противного»: «Не делай другим людям того, чего ты не хочешь от них претерпеть». «Из одной этой заповеди, — поясняет король, — человек может решить, как ему рассудить каждого по справедливости, и прочие книги законов ему не нужны». Сам Альфред, однако, обращался к «прочим книгам», которые имелись в его распоряжении, то есть к сборникам канонического права, составленным после принятия англосаксами христианства «святыми епископами и иными достославными уитэнами народа англов», а также к законам своих предшественников, христианских властителей — Ине, короля Уэссекса, Оффы Мерсийского и Этельберта, короля Кента. В более давние времена, до правления первого короля-христианина, Альфред не заглядывал, ибо только с приходом христианства нормы обычного права стали записываться.

Соответственно, в «Правде Альфреда» можно выделить четыре основные части: предварение с изложением нравственных норм и исторических фактов, почерпнутых из Библии и церковной истории; вступление, написанное королем от себя; альфредовский свод законов, в том числе перечень налагающихся вир; законы Ине, представленные как отдельный документ и начинающиеся со слов: «Я, Ине, с соизволения Божьего король западных саксов… размышлял о спасении наших душ и о положении нашего королевства…».

Хотя альфредовский свод был достаточно содержательным, чтобы служить основой для более поздних кодексов, и на него ссылались как на официальную «Книгу законов», само построение «Правды» характеризует ее скорее как юридический трактат, нежели как сборник действующих правовых норм. Начав с Божественного происхождения права в целом, как он его понимал, Альфред уделяет особое внимание тому факту, что христианское милосердие привнесло долю человечности в суровую справедливость Моисеева Закона. Обнаружив, что за проступок, который по иудейским нормам стоил бы человеку жизни, германское обычное право требует только выплаты денежного штрафа, Альфред, вопреки исторической реальности, приписывает это отличие благотворному влиянию христианства. Епископы и уитэны, говорится в исторической части предварения, «положили во имя милосердия, с добросердечием, которому учил Христос в отношении большинства проступков, что не будет грехом для светских властителей брать откуп [bot] с того, кто провинился впервые… и затем на синодах назначили откупы [bote] за многие человеческие провинности, и записали их в свои книги, одни — в одних книгах, другие — в других».

Таким способом Альфред связывал собственные установления, предписывавшие денежные штрафы, с «уложением о наказаниях» Моисеева исхода и одновременно с древними законами Уэссекса. Возможно, он перевел (или приказал перевести) на древнеанглийский язык десять заповедей и отрывки из Библии, которые предваряют его судебник, в качестве поучения для своих приближенных из светской знати, не знавших латыни, как «Обязанности пастыря» были переведены для невежественных клириков.

Ассер^{78} весьма выразительно описывает, как король требовал от своих ставленников — будь то элдормены, герефы или тэны (comites, praepositi ac ministri), — чтобы они учились, готовясь разбирать судебные дела, и как старики и тугодумы, неспособные сами научиться читать, вынуждены были просить тех, кто помоложе, читать им вслух «саксонские книги».

Доктор Либерманн предположил^{79}, что «саксонскими книгами» были законы Альфреда и Ине, и, хотя это только догадка, следует заметить, что Ине в преамбуле прямо пишет, что его цель — утвердить «справедливый закон» и не позволять «элдорменам и подданным» искажать его. Сознавая внутренние побуждения Альфреда, взявшегося за составление «Правды», можно лучше понять ее композицию. Своды, составленные тремя законодателями — Моисеем, Альфредом и Ине, — не сведены воедино, а помещены друг за другом, причем не в хронологическом порядке: установления Альфреда следуют за древними законами иудеев и предваряют древние законы западных саксов. Никаких прямых отсылок к судебникам Оффы и Этельберта, упомянутым в альфредовском вступлении, в самом своде нет; впрочем, перечень вир, назначаемых за повреждение разных частей тела, очевидно соотносится с аналогичным перечнем в судебнике Этельберта, хотя из-за того, что стоимость шиллинга была разной в Кенте и Уэссексе, в него пришлось внести многочисленные изменения и поправки. Кентские и мерсийские заимствования в «Правде» могут иметь своим источником также постановления церковных Синодов, скажем, знаменитого Синода 787 года, собранного с участием папских легатов, решения которого зачитывались дважды, на латыни и на древнеанглийском языке, в присутствии короля Оффы и его уитэнов.

Не стоит, однако, думать, что текст свода полностью соответствует всему, что Альфред заявляет в предисловии. Тем более что у нас нет оснований полагать, вместе с сэром Френсисом Палгрейвом, что для Мерсии была создана отдельная «Правда», отличавшаяся от «статутов для западных саксов», и в ней, на месте законов Ине, были помещены законы Оффы.

Безусловно, «Правда Альфреда» изобилует противоречиями и повторами. Она и не может быть иной, не только потому, что большинство законов Моисея не соответствуют уэссекцким реалиям IX века, но также в силу того, что в ряде пунктов законы Ине вступают в противоречие с установлениями Альфреда. Кроме того, в обоих сводах (Ине и Альфреда) мы видим диковинную смесь церковных декреталий, норм публичного и частного права и сельских обычаев, объединенных лишь общностью подхода.

Тем не менее, при всей непоследовательности и неясности, судебник Альфреда, в котором записаны на народном языке основные нормы векового обычного права, являет собой уникальный и бесценный образец раннего английского законодательства. Краткий, бессвязный, с массой недоговоренностей, он самой своей разнородностью очень показателен. Альфредовские законы представляют нам Государство в процессе его формирования, пока еще слабое, погруженное в хаос, но стремящееся к централизации и достигающие этого, в определенной степени, через фигуру монарха. И одновременно они показывают нам короля, который пытается создать нечто целостное из разрозненных обломков старого родового общества.

Над Альфредом довлела сила обычая, но он сумел, по крайней мере, упорядочить нормы обычного права, определить, когда и каким образом следует применять отдельные его уложения, и сформулировать новые законы, отвечающие новым ситуациям. Он не дерзнул записать слишком много от себя, но внесенные им поправки и добавления важны как факт, ибо они свидетельствуют о могуществе короля, позволявшем ему проводить конструктивную политику в качестве самостоятельного государственного деятеля.

Термин «государственный деятель» применительно к IX веку выглядит анахронизмом. Бесполезно пытаться разделить законодательную и исполнительную власть или говорить о «государственных органах» в Уэссекцком королевстве, где имелись лишь начатки административной системы. Но в зародыше такие органы уже существовали, и от того, в каком направлении они станут развиваться, зависело многое. Это направление было задано во времена Альфреда, и в процессе политической организации королю принадлежала ведущая роль. Самому Альфреду управление государством представлялось глубоко личным делом. Для него, как и для Григория Великого, умение повелевать людьми было «искусством искусств» и «величайшим из ремесел». Полнее всего он выразил свои мысли, когда переводил и дополнял рассуждения Боэция о земных богатстве и власти^{80}.

Философ VI века пишет о том, что желать власти можно лишь для того, чтобы развить свой природный талант к управлению людьми, который иначе пропадет втуне. Альфреда идея о природном даре правителя наводит на важные размышления: ухватившись за нее, он обсуждает ее с разных сторон, придает ей (возможно, опираясь на комментарии к «Утешению философией», имевшие хождение в его время) более глубокий смысл и излагает ее применительно к христианскому властителю:

«Человек не сможет ни раскрыть полностью свои таланты, свое мастерство [cnzeft], ни держать и направлять кормило власти, если у него нет материала и орудий… Таковы материал и орудия короля, с помощью которых он правит: у него должна быть земля, где живет много народа; и у него должны быть люди, которые молятся [gebedmen], люди, которые воюют [fyrdmen], и люди, которые трудятся [weorcmen]… без этих орудий ни один король не сумеет проявить свое мастерство. И как материал должно у него быть все необходимое для его орудий, для трех групп его соратников… земли, где им жить, и дары, и оружие, и мясо, и эль, и одежды, и все прочее, что им нужно. Без этого он не сможет располагать своими орудиями, а без орудий не сумеет исполнить ничего из того, что он призван делать».

В этом отрывке Альфред ясно выразил свое понимание искусства правления как истинного призвания настоящего короля и свое представление о короле как о «мастере», реализующем замыслы Божественного Господина с помощью человеческих орудий. Идея «трех групп соратников», трех сообществ внутри общества, — oratores (молящиеся), bellatores (воины) и laboratores (пахари) — сама по себе не нова. Она восходит, вероятно, к делению на Стражей, Воинов и Землепашцев в платоновском «Государстве» и в дальнейшем трансформировалась в учение о «трех сословиях». Но даже если Альфред заимствовал ее из комментариев[41] или услышал от одного из своих ученых помощников, он истолковал ее по-своему, применительно к обстоятельствам собственной жизни, и увидел в ней отражение конкретных трудностей и проблем, возникавших при управлении страной.

Уэссекс в последней четверти IX века был все еще родоплеменным королевством, германским по духу и структуре.

С языческих времен в его реалиях еще сохранялось достаточно пережитков жестокого варварского прошлого, но усилия многих поколений королей и клириков превратили его в относительно централизованное христианское государство. К тому моменту, когда на страну обрушилась буря викингских нашествий, механизмы управления уже были выработаны и связи между центральной и местной властью находились на стадии формирования. Войны с данами обнаружили все скрытые недостатки складывавшейся системы и ускорили медленные процессы распада родовых связей. Правоведы, превратившие Альфреда в мифического создателя английской конституции, первоначально исходили из смутного, но совершенно правильного ощущения, что особая форма правления, которую мы наблюдаем в Англии ныне, во многом обязана своим существованием двум обстоятельствам: тому, что в IX веке Уэссекс чуть было не завоевали чужеземные захватчики, и тому, что спас его представитель династии Кердика.

Уэссекцкий король, избавивший страну от данской угрозы, обеспечил себе безусловное главенство над соперничающими королевскими династиями, чьих потомков разметал во все стороны налетевший шторм. Кроме того, викинги уничтожили прежние территориальные деления и вместе с ними чисто местные традиции, что, вкупе с непререкаемым авторитетом Альфреда обеспечило ему свободу в поиске новых путей. Но связи крови, связь со своим народом, рождали в душе короля глубочайшее почтение к старине, которое заставляло его смирять реформаторский пыл и довольствоваться тем, чтобы строить на старых основаниях.

Несомненно, Альфред так настойчиво говорил о личной ответственности правителя скорее потому, что чувствовал ненадежность своих «орудий», нежели из честолюбия, но реально он обладал абсолютной властью, и то, что он не стремился к этому специально, ничего не меняло.

Интересно сравнить вступление к законам Альфреда с более ранней преамбулой к законам Ине. Ине составлял законы, пользуясь советами и наставлениями своего отца короля-ставленника Кенреда, а также епископов, элдорменов, почтенных уитэнов и клириков; Альфред всю предварительную работу делал сам, выбирая то, что, по его мнению, лучше всего отвечало его целям. Он, очевидно, советовался с уитэнами, главным образом насчет того, насколько разумно будет отвергнуть тот или иной закон и потребовать, чтобы его «исполняли иначе». Когда «Правда» была готова, король представил ее на утверждение магнатам, и они одобрили каждую из статей свода: он остерегался вводить новые законы, которые могли бы не понравиться «тем, кто придет после», но при всем его безусловном почтении к уитэнам, он мог добиться от них желаемого, и во всей этой процедуре не было и намека на «обращение к народу».

Управление уэссекцким государством фактически осуществлял королевский двор, приближенные короля, тесный круг его доверенных лиц, в некоторых случаях — с привлечением уитэнов. Уитэны были правящим классом, представители которого занимали государственные должности. «Королевские элдормены» и «королевские тэны», «королевские герефы» и «королевские писцы» собирались в «палатах» своего лорда и господина. У Ассера «палаты» названы curtus regius, а латинских грамотах того времени — palatium. Отсюда они разъезжались в разные уголки страны, чтобы возглавлять местные суды, вести в бой войско или собирать подати, но, если верить Ассеру, делалось это всегда под строгим надзором короля, который лично следил за их деятельностью.

Были и «придворные» в более узком смысле этого слова: королевский конюший (horsthegri), сенешаль (discthegri), виночерпий (pincerna), камергер (hrælthegn)[42]. В погодной статье 897 года Англосаксонской хроники упоминается о смерти «Эгульфа, королевского конюшего», а дед Альфреда, Ослак, был виночерпием у Этельвульфа, но за этими придворными титулами скрывалось лишь очень бледное подобие того, чем они стали в позднейшие эпохи. И Альфред никогда не требовал каких-то особых привилегий для монарха. Издавая указы от первого лица или говоря о «моих уитэнах», он всего лишь следовал примеру Ине.

Как и его предшественники, Альфред обычно именовал себя «королем западных саксов» (rex occidentalium saxonum) или «королем саксов» (rex saxonum). В литературных трудах, во вступлении к законам и в преамбуле к завещанию он называет себя просто «королем Альфредом» (Alfred cyning), а в заключительных строках вступления и в основном тексте завещания — опять-таки «королем западных саксов» (westseaxna cyning). Хотя у нас имеются указания на то, что после 886 года, завладев Лондоном, он стал именовать себя «король англосаксов» (anglorum saxsonum rex, angul-saxonum rex), подтверждений этому мало, и они не заслуживают особого доверия. В отличие от отца и братьев, которые в грамотах, касающихся Кента, именуются «королями западных саксов и кентцев» (Cantuariorum), Альфред никогда не назывался так. Впрочем, возможно, это превратное впечатление, ибо у нас есть только одна его грамота, относящаяся к Кенту, а в частных кентских грамотах о дарениях земли, которые он заверял, он фигурирует именно под этим титулом.

Согласно альфредовским законам, за вторжение в королевский бург полагался, как и в дни Ине, штраф в сто двадцать шиллингов; за нарушение королевского покровительства (borh)[43]— пять фунтов чистого серебра (в законах Ине эта провинность не упоминается). Драка в королевских палатах признавалась, как и в VII веке, серьезным проступком: решение судьбы провинившегося отдавалось на милость короля, который вправе был лишить его всей собственности и даже жизни. Государственную измену, коей считалось злоумышление против жизни короля и укрывательство человека, объявленного вне закона, Альфред полагал тяжким преступлением, заслуживающим смертной казни, — единственным (как писал он во вступлении к своим законам), в отношении которого судьи-христиане не смеют проявлять милосердие, ибо подобное преступление совершил Иуда, предавший своего повелителя. Следует, однако, заметить, что сходным образом расценивалась и каралась измена любому лорду, не обязательно королю: в обществе, где личные связи между лордом и его вассалами считались священными, деяния такого рода не могли не вызывать глубочайшего отвращения, хотя, возможно, здесь сказалось также влияние синодальных декреталий и культивируемое Церковью уважение к «помазанникам Божьим».

Альфред принимал решения самостоятельно; однако, судя по количеству документов, засвидетельствованных на уитэногемотах в период его правления, он постоянно советовался с уитэнами по самым животрепещущим вопросам. Уитэны утверждали альфредовские законы и консультировали короля по поводу завещания его отца. Когда Альфред был юношей, они свидетельствовали его соглашение с братом по поводу наследства, а впоследствии — его собственное завещание. Они заверяли королевские грамоты и приносили клятву вместе с Альфредом при заключении мирного договора с Гутрумом и народом Восточной Англии в 886 году. Мерсийский уитэногемот, возглавляемый могущественным элдорменом Этельредом, решал свои дела практически самостоятельно, и в грамотах можно найти некие указания на то, что собственный независимый уитэногемот существовал в Кенте.

Таким образом, в основе альфредовских преобразований лежало возрождение старых обычаев. Он восстановил древние институты, вдохнув в них новую жизнь и вложив в старую форму иное содержание. При Альфреде власть короля в Англии стала реальностью; с этого времени берет свое начало традиция сильной монархии, чья мощь заключалась в личности властителя, но произошло это скорее благодаря активному и продуманному участию Альфреда в административной деятельности, нежели в результате целенаправленной централизаторской политики. В эпоху, когда поддержание общественного порядка было самой насущной задачей государства, от любого правительства требовались в первую очередь твердость и могущество. Уэссекцкие короли IX века обладали этими качествами и сумели (как и деспотичные монархи династии Тюдоров семью столетиями позже) провести страну через сложный период преобразований. Они умели не только отвергать прошлое, но и ценить его, и сохранили все самое разумное и здоровое, что было в прежнем обществе, дав этим элементам возможность спокойно развиваться. «Правда Альфреда», в которой старинные законы Ине дополнены установлениями, отвечающими новым нуждам, являет собой типичный пример того, каким образом сохранялась историческая преемственность при передаче уэссекцких традиций из поколения в поколение.

Следующими после короля в социальной и политической иерархии стояли влиятельные представители светской знати — элдормены и королевские тэны — и высшие церковные иерархи. Элдормены, как правило, были людьми благородного происхождения, но, по сути, являлись должностными лицами, ставленниками короля: в обязанности элдормена входило управлять порученным ему скиром, возглавлять местный суд и командовать ополчением. В качестве латинских эквивалентов этого титула в грамотах используются термины dux, comes и, иногда, princeps; Ассер, пересказывая Англосаксонскую хронику, переводит его как dux, comes, либо consul.

Альфред в своих литературных трудах употребляет слово «элдормен» в качестве общего термина, передавая с его помощью латинские именования dux, princeps, rector, satrap, subregulus и другие титулы, носители которых наделены властью. В переводе «Обязанностей пастыря»^{81} Моисей, предводитель народа израилева, давший ему закон, отказывается от ealrdordom, верховной власти; а в «Утешении философией» о сыновьях Боэция, сенаторах и магистрах, говорится, что они были элдорменами и советниками (getheahteras)^{82}, — характеристика, полностью применимая к уитэнам, в чью компетенцию входило давать советы королю. Переводя Орозия, Альфред использует то же слово для обозначения военной должности: элдормен Гарпал должен был вести мидийский фюрд против Кира^{83}. В древнеанглийской версии «Церковной истории» Беды Достопочтенного patricius переводится как «главный элдормен», а судья, вынесший приговор бриттскому мученику святого Альбана, именуется dema и eldorman^{84}. В Англосаксонской хронике Кердик и Кюнрик, родоначальники королевской династии Уэссекса, названы «двумя элдорменами»^{85}.

Уэссекцкие элдормены, судя по всему, назначались королем, возможно, с согласия уитэнов. Эта должность не передавалась по наследству, однако оставалась за человеком всю жизнь, при условии, что он вел себя достойно. На элдормена ложилась большая ответственность, и у него были многочисленные обязанности, но он пользовался значительными привилегиями. Элдормен мог получить в свое пользование владения, «прилагавшиеся» к его должности; он, вероятно, имел право на определенную долю доходов от судопроизводства. Согласно законам Альфреда за вторжение в бург элдормена, как и за вторжение во владения епископа, выплачивался штраф в шестьдесят шиллингов (простому тэну полагалось тридцать шиллингов, архиепископу — девяносто и королю — сто двадцать).

Специально оговоренный штраф в сто двадцать шиллингов назначался за драку в присутствии «королевского элдормена» на «моте» (mot) — сходе, собиравшемся для разбора судебных дел; элдормен также получал компенсацию в сто двадцать шиллингов, если «мот» срывался из-за того, что в ходе разбирательства присутствующие брались за оружие. Нарушение мира, установленного элдорменом, или покушение на человека, находящегося под его защитой (borh), каралось штрафом в два фунта (аналогичный штраф, выплачиваемый епископу, составлял три фунта, королю — пять фунтов). Столь высокое положение влекло за собой и соответствующие обязательства. Судя по записям в Хронике, элдормены сражались с данами, ведя в бой людей своего скира, и, если требовалось, отдавали жизнь за свою землю, как берширский элдормен Этельвульф, павший в битве у Энглфилда.

По альфредовским законам элдормен председательствовал на «фолкгемоте», общем сходе жителей данной области; при этом в его распоряжении был младший подчиненный, «помощник королевского элдормена». Если «зависимый» желал сменить господина и переселиться в другое место, на это требовалось разрешение элдормена, и к нему должен был обратиться человек, у которого не было возможности своими силами держать семь ночей в осаде дом своего обидчика (в течение этого срока обидчик мог сложить оружие и предать себя в руки правосудия, избежав мести пострадавшего). Альфред, стремившийся обуздать кровную вражду, ввел этот новый пункт в свои законы.

«Пусть едет к элдормену, — гласит текст, — и просит о помощи. Если тот не захочет ему помочь, пусть едет к королю, прежде чем драться»^{86}.

Будучи военачальниками, судьями, стражами порядка и одновременно главными королевскими советниками, элдормены в дни Альфреда, как и в дни его отца, служили связующим звеном между центральной и местной властью. Их, однако, никогда не было слишком много. В уэссекцких грамотах времен правления Альфреда одновременно встречаются, самое большее, подписи восьми элдорменов, обычно же их трое-четверо.

Далеко не всегда удается соотнести имена элдорменов (comites, duces) IX века с конкретной территорией, но в тех случаях, когда это оказывается возможным, мы имеем дело с правителями Дорсета, Сомерсета, Девоншира, Гемпшира, Уилтшира, Беркшира, Суррея, Кента (где должность элдормена была новшеством), Эссекса и Мерсии. Очевидно, в каждом из уэссекцких скиров было по одному элдормену, в Кенте — по всей видимости, двое^{87}, а в Мерсии — от трех до пяти. При этом верховным правителем Мерсии являлся Этельред, subregulus и patricius, зять Альфреда.

Практически никто из элдорменов первых лет правления Альфреда не остался в истории. Только трое из тех, чьи имена нам известны, выделяются среди общей массы: Этельред, «лорд Мерсии»; Этельнот из Сомерсета, находившийся по свидетельству Этельверда, при короле, когда тот жил в изгнании на Этелни (Этельнот подписывал королевские грамоты с 880 по 894 год и был одним из предводителей военной кампании 894 года), и уилтширский элдормен Этельхельм (или Этельм), сражавшийся вместе с Этельнотом в 894 году, а в 887-м доставивший дары Альфреда в Рим; о его смерти в 898 году имеется запись в Хронике.

Альфред завещал по сотне манкузов каждому из своих элдорменов и такие же суммы — своим племянникам «Этельму и Этельвальду», и своему родичу Осферту. Элдормену Этельреду он оставил в качестве особого дара меч ценой в сотню манкузов. Уилтширский элдормен Этельхельм и Этельхельм, племянник Альфреда, вполне могут быть одним и тем же лицом; а среди duces, свидетельствовавших земельные дарения в конце IX — начале X века, появляются Этельвальд (или Этельвольд) и Осферт. Исходя из этого можно предположить, что среди должностных лиц Альфреда были люди королевской крови и что в Уэссексе члены королевской семьи свидетельствовали грамоты иногда как filius regis или frater regis, а иногда как dux или ealdorman. Следует вспомнить, что сам Альфред был зятем Этельреда Мукила, которого именуют comes, и шурином элдормена Этельвульфа (или Атульфа), возможно, того самого, который подписывал как dux мерсийские грамоты.

Другой ставленник короля — королевский герефа, управляющий королевскими поместьями, — занимался своими делами наравне с элдорменом как его коллега, хотя в некоторых ситуациях, возможно, подчинялся ему. В сферу его деятельности входила также торговля. На общем сходе торговцы, которые собирались отправиться в другие области страны, должны были представить герефе своих спутников и поручиться за их добрые намерения. Соответственно, когда легендарные «три корабля» викингов пристали к берегам Дорсета, герефа поскакал навстречу чужеземцам и хотел «отвести их в королевскую резиденцию», очевидно, в ту усадьбу, которая находилась в его ведении. Кроме того, герефа, по-видимому, участвовал в судопроизводстве, хотя его обязанности не определялись столь четко, как обязанности элдормена. Возможно, он выслушивал обвинения на «моте», а также председательствовал на менее формальных «местных» разбирательствах, не выходивших на уровень скира, аналогом которых в позднейшие времена стали собрания сотен^{88}.

Ассер пишет, что элдормены и герефы выносили приговоры на судебных заседаниях (или сходах), но недовольные могли обжаловать решение, обратившись лично к королю. На самом деле королевский герефа — независимо от того, проводил ли он судебное разбирательство сам, или выступал в качестве помощника и заместителя элдормена в суде скира, — был, в первую очередь, королевским служащим, смотрителем «земель короны», представителем короля, сборщиком податей и бейлифом. В некоторых случаях круг его обязанностей определялся более четко. В погодной статье 897 года Англосаксонской хроники перечисляются известные люди, умершие в этот год, и среди них — Беорнульф, «городской герефа» (wicgerefa)^{89} Винчестера, и Вулфрик, королевский конюший (horsthegri), который также был «спутником бриттов» (yvealhgeferd)^{90} либо «герефой бриттов» (wealhgerefa)^{91}. Возможно, это означает, что он был главным среди королевских конных вестовых (horswealh), упомянутых в законах Ине: эти люди исполняли королевские поручения, и за них полагалась вира в две сотни шиллингов^{92}.

Двое провожатых (ductores), ехавших вместе с Ассером через земли Суссекса во время его первого визита к королю Альфреду, также, вероятно, были местными должностными лицами низкого ранга, но королевский генит (geneaf) Этельферт, павший вместе с королевским герефой Лукумоном в морском сражении 897 года, несомненно, занимал более высокий пост; возможно, он нес службу при королевском дворе (его «тэнская» вира составляла двенадцать сотен шиллингов).

Все королевские герефы, гениты и дружинники принадлежали, вообще говоря, к сословию «королевских тэнов». В погодной статье 897 года под общим названием «королевские тэны» объединяются епископы и элдормены, «городской герефа» и конюший; очевидно, тэны представляли собой многочисленную и весьма разнородную социальную группу, в которую входили и влиятельные аристократы, и должностные лица низших рангов, и та сельская знать, о которой мы практически ничего не знаем.

Латинскими аналогами звания тэна являются miles и minister, воин и слуга, и все разнообразнейшие употребления этого слова так или иначе предполагают служение — обществу или господину. Альфред, обращаясь в своем завещании к «элдорменам и тэнам», запечатлел в краткой формуле политическое и государственное устройство Уэссекса IX века в той же мере, в какой формула «керлы и эрлы»^{93} альфредовских законов отражает социальную структуру англосаксонского общества.

Двумя веками раньше, во времена Ине, светская знать достоинством ниже, чем элдормены, делилась на две группы: королевские тэны и гезиты. Среди гезитов также различались те, кто владел землей (с вирой в двенадцать сотен шиллингов), и безземельные (с вирой в шесть сотен шиллингов). Гезиты VII века, очевидно, представляли собой наследственную аристократию; в данную группу входили мужчины и женщины благородного происхождения, и внутри ее имелась своя иерархия.

К временам Альфреда термины «гезиты» и «гезитство» (gesithcund) перестают встречаться в англосаксонских законах, хотя остаются определения twelfhynde (двенадцатисотенный) и sixhynde (шестисотенный), видимо, сохранившие в целом свои значения. Вероятно, слово «тэны» постепенно вытеснило старый термин «гезиты» в качестве наименования мелкой аристократии и стало применяться даже к тем, кто не служил, как королевские тэны, непосредственно королю.

Однако в этом отношении, как и во многих других, эпоха Альфреда является переходной, ибо процесс смены значений завершился полностью лишь в X веке. Королевские тэны не упоминаются в альфредовских законах, но в договоре с Гутрумом указано, что королевский тэн, обвиненный в убийстве, может снять с себя обвинение, если за него поклянутся двенадцать королевских тэнов, а для человека более низкого статуса в подобной ситуации достаточно клятв одиннадцати «равных ему» и одного королевского тэна. В грамотах наряду с подписями ministri присутствуют и подписи ministri regis, чаще всего они скрепляют королевские грамоты о дарениях земли его «верным слугам», то есть королевским тэнам. В тех случаях, когда одна и та же грамота засвидетельствована и ministri, и ministri regis, напрашивается предположение, что те и другие являются приближенными короля, а разница титулов характеризует место человека в придворной иерархии. Порой имена ministri повторяются в более поздних грамотах уже среди duces, и хотя крайне рискованно отождествлять людей на основании совпадения имен, все же трудно избавиться от впечатления, что ряды элдорменов пополнялись представителями тэнства.

Состав людей, подписывавших относительно небольшое количество сохранившихся альфредовских грамот, от грамоты к грамоте сильно меняется, и для объяснения этого факта привлекалось свидетельство Ассера, что приближенные короля сменяли друг друга на королевской службе^{94}. Согласно Ассеру король поделил своих «благородных тэнов» на три группы и члены каждой из групп один месяц из трех исполняли различные обязанности при королевском дворе, после чего два месяца проводили дома.

У нас имеются вполне убедительные свидетельства того, что при короле постоянно находилось какое-то не слишком большое количество тэнов и что в целом королевские тэны, сохраняя тесные персональные связи с королем, своим лордом, постепенно превращались в прослойку землевладельцев, имевших дома и поместья. Личные узы, связывавшие в прошлом германских comitatus и их повелителя, соединявшие короля Хигелака и его тэна Беовульфа как братьев «за столом и у очага», начали заменяться отношениями, основой которых служила земельная собственность. Но и непосредственные персональные связи сохраняли силу. Если в древности германские вожди (princes) давали своим comites пищу и кров, боевого коня и «жаждущую крови и победоносную фрамею»^{95}, король Альфред завещал две сотни фунтов «своим людям», тем, кому он «делал подарки на Пасху».

В переводе Боэция, говоря о величии королевской власти, Альфред, далеко отходя от оригинального текста, рисует картину, в которой, возможно, отразились его впечатления от уэссекцкого двора: славные тэны прислуживают королю, стоя у трона, они готовы к бою, и блеск их оружия, их «поясов и мечей с золотыми рукоятями»^{96} внушает благоговейный трепет всем присутствующим. Тэны по-прежнему умели сражаться и умирать за своего лорда, свидетельством чему служит история войн с данами.

Альфред прилагал свои представления о лордах и тэнах к античной истории и мифологии, ветхозаветным преданиям и давнему прошлому его собственного народа. У персидского царя Кира, у Эдвина, короля Нортумбрии, и уэссекцкого короля Кюневульфа были тэны, служившие им. «Колдунья» Цирцея, у которой имелся огромный отряд (werod) тэнов, превратила тэнов Улисса в диких зверей. Урия был «верным тэном» Давида, а сам Давид служил Саулу и, будучи тэном, вел более добродетельную жизнь, чем в то время, когда стал королем^{97}.

Судя по всему, существовала немногочисленная группа воинов, объединявшихся вокруг Альфреда и находившихся при нем постоянно, — дружина, «его люди». Они получали от короля подарки на Пасху и составляли lytle werod (такое определение в ранней древнеанглийской литературе часто используется по отношению к молодым воинам, comitatus, входившим в дружину вождя). Помимо этого постоянного ядра имелся более широкий и не столь четко очерченный круг королевских тэнов, земельных собственников, которые четыре месяца в год несли службу при дворе; за пределами этого круга оставались: весьма расплывчатый слой «двенадцатисотенных» землевладельцев, затем — прослойка безземельных «шестисотенных» наследственных тэнов и, наконец, «двухсотенные» керлы, свободные землепашцы, которые обязаны были участвовать в фюрде, но, очевидно, призывались на службу только в самых крайних случаях. Каждый влиятельный аристократ собирал свою дружину, и, когда звучал общий призыв к оружию, отряды всадников в сверкающих шлемах и кольчугах, с мечами, копьями и щитами скакали среди полей и пастбищ, пока пешие ополченцы лениво тащились к месту сбора, прихватив, быть может, из своих сараев топоры, вилы и цепы или запасшись в лесу крепкими дубинками. Альфред вставил в перевод «Монологов» блаженного Августина красочное описание того, как собирается фюрд: воины стекаются со всех сторон, спешат по топким узким тропам и прямым торным дорогам к своему королю, и все, великие и малые, разными путями приходят к нему, их общему лорду^{98}.

В том единственном случае, когда термин «фюрд» встречается в альфредовских законах, он, судя по всему, относится к «всенародному ополчению», ибо штраф за вторжение в частный двор (burhbryce), выплачивавшийся любому пострадавшему, независимо от его места в социальной иерархии — от керла до короля, удваивался, если вторжение происходило «в то время, когда собирался фюрд». Нападение на укрепленную частную усадьбу или двор, совершенное в то время, пока хозяин дома исполнял свой долг, защищая страну, сильно походило на предательство, и наказывался подобный проступок весьма сурово.

Согласно распространенному среди историков мнению король Альфред преобразовал трояким образом военную организацию Уэссекса: он повысил численность тэнства за счет земельных собственников, обязанных нести особого рода военную службу, разделил фюрд на действующую армию и резерв и создал систему крепостей, покрывавшую всю территорию королевства. Многие факты указывают на то, что военное могущество Уэссекса укрепилось за время правления Альфреда, однако определить суть и смысл реально происходивших перемен достаточно сложно. Во-первых, считается, что король увеличил количество тэнов, то есть конных воинов, обязав каждого собственника, владевшего пятью и более гайдами (то есть шестистами и более акрами) земли, нести воинскую обязанность в качестве тэна со всеми подобающими ему атрибутами, к коим причислялись конь, «шлем и кольчуга, и меч, инкрустированный золотом». Подобная градация военных обязательств в соответствии с размерами земельных владений вполне согласуется с опытом раннесредневековых лангобардских и франкских королевств, и у нас есть подтверждения того, что в XI веке английский «хорошо вооруженный воин» владел минимум пятью гайдами земли.

Однако все заявления о том, что «правило пяти гайд» восходит к Альфреду, представляют собой чистой воды домыслы, основанные на имеющихся в законодательных памятниках XI века отсылках к более древней норме английского обычного права, по которой одним из условий, позволявших керлу обрести достоинство тэна, считалось владение минимум пятью гайдами земли. Едва ли разумно исходя из ограничений, подразумевающих конкретную ситуацию, заключать, что во все периоды те, кто владел пятью гайдами земли, непременно были тэнами. У нас имеются примеры того, что керлы, чьи владения составляли более пяти гайд, оставались простолюдинами (rustici). Также не очевидно, что старинные нормы касательно керлов, «перешедших в достоинство тэна», на которые ссылается источник, относятся именно ко времени Альфреда. Использование старинного термина «гезитство» и очевидная цитата из законов Ине скорее указывают на датировку началом VIII века, что хорошо согласуется с постоянным использованием наделов в пять и десять гайд в качестве стандартной меры в сочинениях Беды и земельных грамотах тех времен.

Законы Ине, как они записаны в «Правде Альфреда», косвенным образом указывают на то, что пять гайд считались стандартным владением «двенадцатисотенного» уэссекца, ибо бритт, располагавший таким количеством земли, становился «шестисотенным»^{99}, а вира за бритта обычно составляла половину от виры за англосакса. Тот факт, что с достаточно ранних времен воинская служба стала неким образом соотноситься с земельной собственностью, подтверждается появляющимися начиная с VII века отсылками к trinoda necessitas как к обязательствам владельцев земель и статьей из законов Ине, согласно которой землевладелец-гезит должен быть лишен всех земель, если он не явится в фюрд^{100}.

Тэны играли важную роль в военных кампаниях 871 и 878 годов; они сражались при Энглфилде, при Уилтоне, в Кюнвите и держались на Этелни, и, очевидно, еще до правления Альфреда составляли хорошо организованное, дисциплинированное военное подразделение, построенное, отчасти, по территориальному принципу. Уэссекцкое войско, сражавшееся с данами в поздние альфредовские годы, не настолько отличалось от фюрда первых войн, чтобы предполагать какие-то радикальные изменения в его численности и составе. Вполне возможно при этом, что Альфред способствовал дальнейшему развитию системы отношений, уже возникших до него, и эта система, принятая и усовершенствованная его наследниками, просуществовала до XI века, когда она была документально зафиксирована в качестве традиционной. Те немногие свидетельства, которые у нас имеются, указывают на то, что изначальная форма организации войска по принципу личных связей достаточно рано стала изменяться, ибо со временем исполнение воинских обязанностей начали соотносить с земельной собственностью, очевидно, из расчета, что один полностью вооруженный конный воин должен быть представлен за каждые пять гайд земли.

Второе преобразование, проведенное согласно Хронике при непосредственном участии Альфреда и состоявшее в том, что он поделил фюрд на два войска, с одной стороны, не было оригинальным, с другой — не принесло особого успеха[44]. «Король, — говорится в погодной статье 893 (894) года, — поделил свой фюрд надвое, так что всегда была одна половина в сборе, а другая дома, не считая людей, которые держали бурги». Если верить Цезарю, подобная практика существовала у свевов, а Орозий приписывает ее амазонкам; возможно, этот отрывок из Орозия и привлек к ней внимание Альфреда^{101}. Она полностью согласуется с аналогичной системой поочередного несения службы, которую Альфред ввел для тэнов при своем дворе; по общему мнению, король таким образом сократил численность действующей армии, но позволил воинам-землепашцам сеять хлеб и собирать урожай.

Анналист, писавший Англосаксонскую хронику, выделяет помимо воинов фюрда (fyrdmen) особую группу — «людей, которые держат бурги». Военная служба предполагала среди прочего постройку и починку мостов и укреплений, что нашло отражение в троякой воинской обязанности (trinoda necessitas) — служба в фюрде (fyrdung), починка мостов (brycgbof), починка бургов (burhbof). Латинские термины для обозначения соответствующих обязательств — expeditio, pontis structura (restauratio), arcis constructio, munotio, restauratio и т. д. — постоянно появляются в ранних грамотах, но при попытках установить, что имелось в виду под burhbotw войн с данами мы сталкиваемся с большими сложностями.

Мысль об организованной обороне, о системе фортов или городов-крепостей, где можно укрыться от врагов, не была для Англии IX века чем-то принципиально новым. Древние земляные укрепления, построенные бриттами, римлянами, англосаксами, которые и теперь еще венчают вершины английских холмов, уже во времена Альфреда принадлежали давнему прошлому. Глядя на обвалившиеся стены римских городов, люди, должно быть, вспоминали о былом могуществе и надежности этих поселений. Англосаксонский укрепленный лагерь в Уэрхеме, укрепления в Эксетере и Кюнвите существовали и до того момента, как у Альфреда, заключившего в 878 году мир с данами, появилось свободное время, чтобы подумать о создании новой системы оборонительных сооружений. Укрепления типа эксетерских или кюнвитских наверняка представляли собой те самые arces, о сохранности которых даже привилегированным землевладельцам полагалось заботиться в соответствии с burhbot или fæstengeweorc.

Древнеанглийское слово «бург» (burh, burg), безусловно, предполагает некую защищенность, ограниченность и возможность обороняться. Бург короля, элдормена или тэна — это крепкий дом, обнесенный частоколом, с воротами, земляным валом или рвом; огороженное или обнесенное стеной поселение также называлось бургом. В ранней англосаксонской литературе и в трудах Альфреда burh и ceaster (лат. castrum) употребляются применительно к городу или поселению как аналоги латинских терминов civitas, urbs, oppidum. Для Альфреда бургами были Троя, Афины, Рим, Константинополь и Иерусалим, а также Лондон (Lundenburg) и Кентербери, «бург кентцев». Но, хотя бург и противопоставлялся беззащитному tun или ham как дом, где можно обороняться, или защищенный город, значение слова этим не исчерпывалось. Альфред использует его, переводя словосочетание moenia mentis (цитадель души) в «Обязанностях пастыря» Григория Великого, и различает «крепость» (fæste burh) и «открытый бург без стены»^{102}. Просто укрепленный лагерь, латинское arx, в записях Хроники до 893 года никогда не называется бургом, а именуется geweorc или fæsten. Первое из названий используется применительно к укреплениям, построенным данами в Ноттингеме и Чипенгеме или англосаксами на Этелни; второе — когда говорится об Эксетере, стоявшем на месте древнего римского поселения, и о земляных укреплениях, возведенных викингами при осаде Рочестера в 885 году.

Альфред переводит слово arx, употребленное по отношению к Капитолию, как fæsten^{103}, а Ассер постоянно передает geweorc Хроники как arx и пишет о данских arx и vallum в Рединге, о западносаксонском castellum в Уэрхеме и агх в Кюнвите. В конце своего сочинения Ассер рассказывает о том, что Альфред, восстанавливая и основывая города и поселения, принуждал нерадивый народ строить castella или arces, то есть фактически исполнять свои обязанности burhbot и fæstengeweorc. Когда даны напали на Англию с суши и с моря, с гневом повествует он далее, выяснилось, что укрепления, которые король приказал возвести, не были закончены, а иногда даже заложены, и мастера горько поплатились за свою беспечность, ибо враги убили их родичей и унесли все их добро. После этого ленивые работники постарались исправить свою ошибку, строя укрепления (arces) и всячески трудясь на благо всего королевства. Ассер, судя по всему, писал свой текст в 893 году, и в связи с этим небезынтересно вспомнить, что в 892 году викинги Хэстена напали на недостроенный форт в Андредском лесу. Еще более любопытным представляется тот факт, что в статье 893 (894) года в Англосаксонской хронике впервые появляется слово burg (burtiy), оно используется как синоним слова geweorc, в его основном значении — «укрепленное место». В этот беспокойный год Хэстен и его войско «поднялись вверх по Темзе к Северну, а затем вверх по Северну»; элдормены Мерсии, Уилтшира и Сомерсета собрали свои войска, к ним присоединились «королевские тэны, которые жили [æt ham wæron] в фортах [at thæm geweorcum], из каждого бурга к востоку от Паррет, к западу и к востоку от Селвуда, к северу от Темзы и к западу от Северна, и часть жителей Северного Уэльса».

Несомненно, эти королевские тэны и были теми самыми «людьми, которые держат бурги», упомянутыми в той же погодной статье и под бургами, откуда они пришли, подразумеваются те форты, где они «жили». Дополнительным подтверждением служат приведенные анналистом сведения о местоположении бургов, из которых в 893 году королевские тэны явились осаждать Баттинтон. Они все расположены на естественных оборонительных рубежах земель, которым угрожали вторжения с Темзы и Северна. Бурги к востоку от реки Паррет и к западу от Селвуда прикрывали Северный Сомерсет; те, что восточнее Селвуда, защищали Уилтшир; Мерсия находилась под охраной бургов, расположенных севернее Темзы, а воины бургов, находившихся к западу от Северна, защищали, вместе с верными валлийцами северного королевства, границы Уэльса.

Следует отметить также, что предводителями англосаксонского войска, державшего осаду в 893 году, были элдормены именно этих западных областей — Мерсии, Уилтшира и Сомерсета. Похожие события излагаются в Хронике в записях 918 и 921 годов: тогда люди из «ближайших бургов» (в первом случае — из Херефорда и Глостера, во втором — из Кента, Суррея и Эссекса) пришли на помощь войскам скиров, сражавшимся против данов.

Из всего сказанного следует, что в Уэссексе и Английской Мерсии в 893 году существовала, судя по всему, упорядоченная система фортификаций, что король настаивал на исполнении burhbot, заключавшейся в строительстве и ремонте укреплений, и что королевские тэны несли службу в крепостных гарнизонах.

Свидетельства Ассера и Англосаксонской хроники подкрепляются данными из документа, именуемого «Распределение гайд и бургов» и относящегося, предположительно, к началу X века. В нем содержится перечень бургов, главным образом уэссекцких, к которым приписано определенное количество гайд. Предполагается, что он представляет собой фортификационный план, согласно которому каждый бург «прикрывает» определенную территорию; если это так, схема вполне могла быть разработана Альфредом, ибо многие из бургов, упомянутых в перечне, присутствуют в рассказах об альфредовских войнах с данами.

Перечень в «Распределении гайд и бургов» начинается с бургов Суссекса, далее составитель документа проходит последовательно всю территорию Англии, двигаясь сначала на запад к Гастингсу и Льюису, затем — через Чичестер, Порчестер, Саутгемптон, Винчестер, Уилтон, Шефтбери, Уэрхем, Эксетер, Пилтон (у Барнстейпла), Уотчет и Эксбридж к Лину и Ланпорту по обеим сторонам Этелни, оттуда в Бат и Мальмсбери, и далее к Темзе, на берегах которой расположены Криклейд, Оксфорд и Уоллинфорд, а от них к началу пути — в Суррей и южные земли^{104}. Сюда входят, очевидно, укрепления самых разных типов. Если бурги «к западу от Северна» представляли собой, по-видимому, просто системы земляных сооружений (arces, geweorcas), то другие — скажем, морские гавани, древние римские города или castellum в Уэрхеме, на территории которого располагался монастырь, — с полным основанием можно назвать крепостями. Принципиальным новшеством было не строительство бургов, а объединение их в единую структуру. Старые бурги, предназначенные, в первую очередь, для охраны границ, стали важными звеньями в системе национальной обороны, а новые бурги, изначально построенные с чисто военными целями, со временем сделались столь же значимым элементом в системе торговых связей^{105}. Слово «бург», вытеснившее старое название geweorc, как титул «тэн» заменил прежнее наименование «гезит», помимо своего первоначального широкого значения обрело и более конкретное — «военное укрепление»: именно в таком смысле оно используется в отрывке Хроники, повествующем о войнах Эдварда Старшего.

Несомненно, стремление Альфреда упорядочить оборону королевства было продиктовано печальным опытом первых викингских нашествий. В 839 году даны убили множество людей в Лондоне и Рочестере. В 851-м они разрушили Кентербери и Лондон. В 860 году даны разорили Винчестер, прежде чем фюрд подоспел на помощь горожанам. Такие стратегически важные пункты, как Ноттингем, Тетфорд, Рединг, Риптон, Кембридж, Уэрхем и Эксетер, легко оказывались в руках врагов. Чипенгем, видимо, не был защищен до тех пор, пока даны не возвели там своих укреплений. Но неожиданная вылазка королевских тэнов, осажденных в Кюнвите, и постройка укреплений в Этелни ознаменовали поворот в военной тактике уэссекцев.

Заключив мир с Гутрумом, Альфред, вероятно, осмыслил в спокойной обстановке уроки прежних военных кампаний. В 885 году Рочестер был уже достаточно хорошо укреплен, чтобы выдерживать осаду. В 886 году король передал возвращенный Лондон мерсийскому элдормену Этельреду, который в дальнейшем «держал» этот бург, а двенадцатью годами позже, в 898 году, Этельред и его жена Этельфлед обсуждали с королем Альфредом и архиепископом Плегмундом меры по восстановлению (instauratio) города^{106}. В военных действиях 893–895 годов принимали деятельное участие горожане (burhware) Лондона, а когда викинги попытались захватить Эксетер, их изгнали с суссекского побережья горожане Чичестера.

Последним шагом Альфреда в преобразовании военной организации Уэссекса стало создание небольшой флотилии военных кораблей, которую по праву можно назвать прародительницей будущего английского флота. Постоянная угроза вторжений с моря, приобретенный со временем опыт обращения с викингскими кораблями и знакомство с викингской тактикой ведения войны, вероятно, пробудили уснувшую память уэссекцев, в чьих жилах текла кровь древних мореплавателей. Уже в 851 году они разбили викингов в морском сражении у Сандвича, а в 875-м Альфред, встав во главе своего флота одержал над ними решительную победу.

Однако в 876 году флотилия данов беспрепятственно добралась до Уэрхема. Уэссекцам явно не хватало сил на то, чтобы охранять прибрежные воды Ла-Манша и Ирландского моря, из чего можно заключить, что их флот существенно уступал флотилии захватчиков. Альфред, правда, еще дважды разбил данов на море — в 882 и 885 годах, и англосаксонский анналист в записи 885 года сообщает, что король направил в Восточную Англию военный флот (sciphere)^{107}. Но этот флот, судя по всему, был небольшим и недостаточно боеспособным, ибо хотя альфредовские моряки и вышли победителями в сражении с шестнадцатью данскими кораблями, но они не сумели противостоять «большой викингской флотилии», перехватившей их на пути домой. В 893–895 годах, когда в Англию приплыло «огромное войско», в составе которого было несколько могущественных флотилий, Альфред предпочел вести войну на суше, не пытаясь встретиться с противником в морском бою.

Лишь в 896 (897) году он попытался воплотить свои собственные идеи по постройке кораблей, что принесло ему легендарную славу «создателя английского флота». Король «повелел построить длинные корабли против эсков (данских судов): они были в два раза длиннее, чем прочие, у иных было по шестьдесят весел, а у иных больше. Они были быстрее, прочнее и выше, чем другие. И они не походили ни на фризские, ни на данские, а были сработаны так, как ему казалось лучше всего»^{108}.

Если верить этим цифрам, прекрасные альфредовские корабли примерно вдвое превосходили своими размерами обычные военные данов и весел у них было в два раза больше, чем у тридцатидвухвесельного гокстадского корабля. Согласно источникам, рассказывающим о битве при Кюнвите, флот данов насчитывал двадцать три корабля; говорится также, что в битве пало от восьмисот сорока до тысячи двухсот человек. Учитывая, что некоторые из викингов спаслись, мы получаем, что каждый корабль нес на борту в среднем по пятьдесят человек^{109} — вполне разумная численность команды тридцатидвухвесельного судна.

В той единственной военно-морской операции, о которой сохранились сведения, новые альфредовские корабли выглядят несколько неуклюжими, но в дальнейшем их, по-видимому, взяли за образец, поскольку у нас есть все основания полагать, что в X веке типичный английский военный корабль был шестидесятивесельным^{110}, хотя, разумеется, в войнах с данами участвовали корабли разных размеров и грузоподъемности. Эдвард Старший, вероятно, продолжил труды своего отца по созданию флота, ибо в 911 году он уже смог собрать флотилию в сотню кораблей.

Радостно думать, что строительство «длинных кораблей», одно из последних деяний в многотрудной жизни Альфреда, было задумано и совершено по любви. Произведения короля дышат ароматом моря. Корабли и морские странствия интересовали его сами по себе, и, трудясь над своими переводами, он редко мог побороть искушение дополнить и приукрасить те отрывки оригинала, где присутствовала «морская тема». Мысль о постройке «длинных кораблей», которые были бы «выше прочих», возможно, пришла к нему, когда он читал и переводил главу из Орозия, где говорится, что флот Антония был не слишком большим, но этот недостаток искупался за счет размера кораблей, возвышавшихся на десять футов над водой. «Они были сработаны так, — добавляет Альфред, — что могли без риска нести на борту великое множество людей». В переводе Боэция, выполненном, предположительно, в 897 году[45], обращает на себя внимание альфредовская вставка в описание «Золотого Века»: тогда, пишет король, «люди не слышали ни о каком пиратском войске [sciphere]», пиратском флоте. Далее Альфред дополняет историю об Улиссе и Цирцее рассказом о том, как Улисс, за десять лет осады Трои потерявший девяносто девять из ста своих кораблей, отправился в путь по водам Средиземного моря на последнем корабле, трехпалубной галере, триреме. В ритмизованном отрывке греческие корабли становятся «конями моря» и Улисс, на своей триреме, увенчанной клочьями белой пены, борется со штормовым ветром и рокочущими бурыми валами, как, наверное, боролся сам Альфред, когда «выходил в море» навстречу данам^{111}.

Отрывочные свидетельства источников, дополненные, искаженные и расцвеченные позднейшей традицией, не позволяют восстановить все детали преобразований, произведенных Альфредом в уэссекцких армии и флоте. С той же ситуацией, но в еще большем масштабе мы сталкиваемся, когда заходит речь о созданной им системе судопроизводства. Однако сама золотая легенда, бытующая в сознании нации, очень показательна, ибо легендарная слава — всего лишь дым, которого не бывает без огня истины. Король, которому приписывают создание суда присяжных и провозглашение принципа «равные судят равного», который, как считается, первым разделил Англию на скиры, сотни и десятки и ввел в практику письменные предписания, удостоился столь высокого признания в памяти народа потому, что он искренне ратовал за справедливость и со всей решимостью добивался того, чтобы правосудие вершилось честно.

Ассер в тех главах, которыми так неожиданно обрывается его книга^{112}, оставил нам любопытное свидетельство, относящееся к судебной деятельности короля Альфреда. Он пишет, что король тщательно разбирал судебные дела, стараясь защитить интересы бедняков, для которых он был единственной поддержкой; далее он поясняет, что элдормены и герефы не могли привести в исполнение решения, принятые ими на суде, из-за того, что участники разбирательства, независимо от того, были ли они людьми благородного происхождения или просто свободными людьми, упрямились и пререкались друг с другом. Эти раздоры обычно кончались тем, что спорщики сговаривались принять решение короля, хотя случалось, что одна из сторон сознавала слабость своих позиций и ее приходилось силой доставлять на королевский суд.

В судебных вопросах, как и во всех других делах, король проявлял особую дальновидность и проницательность. В его обычае было проверять практически все приговоры, вынесенные в пределах королевства, если только он сам не присутствовал на разбирательстве; и когда он обнаруживал несправедливость, то мягко спрашивал судей, лично или через своих верных слуг, почему они приняли такое ошибочное решение: по недоумию или злобе, либо из любви или ненависти к какому-то человеку, либо из страха или корыстолюбия. Тем людям, кто признавался ему в недоумии, он говорил:

«Я удивляюсь твоей самонадеянности, ибо ты принял имя и служение уитэна, даруемые милостью Господа и с моего соизволения, и не потрудился ни научиться мудрости, ни действовать в соответствии с ней. Потому я велю тебе либо немедленно сложить с себя свои обязанности, либо предаться с большим старанием постижению мудрости».

Ассер приоткрывает нам здесь, со свойственным ему педантизмом, стремление Альфреда воплотить в жизнь (с характерной непосредственностью) тот идеал справедливого короля, о котором так любили рассуждать средневековые политические мыслители[46]. Справедливость и милосердие, две чаши исидоровских весов правосудия, признавались важными добродетелями христианского властителя, во время коронации приносившего клятву «решать справедливо и милосердно все судебные дела». Иона, епископ Орлеанский, современник Людовика Благочестивого, перечислял достоинства «доброго короля», и этот портрет вполне приложим к Альфреду, каким описал его Ассер спустя полстолетия: справедливый правитель, защитник Церкви, покровитель служителей Божьих, вдов, сирот, и всех несчастных и нуждающихся, он спешит предотвратить или исправить любую несправедливость, всегда готов выслушать жалобу бедняка и как «судия судий» защитить его от неправого суда или притеснений своих слуг.

За высокопарными фразами Ассера все же стоит реальное содержание, ибо его рассказ близко согласуется с «Правдой Альфреда», составленной, вероятно, двумя-тремя годами ранее. Во вступлении к своим законам Альфред цитирует завет Моисея, предупреждавшего судей не брать даров, «ибо дары ослепляют глаза мудрых и превращают дело правых»^{113}, и разворачивает заповедь «не суди превратно тяжбы бедного своего» в следующую сентенцию: «Суди справедливо и одинаково, не суди одним судом богатого, иным — бедного, одним — врага, а иным — друга». Эти иудейские заветы стали впоследствии основополагающими принципами английского законодательства и вошли в небольшой трактат, написанный на древнеанглийском языке предположительно в конце X — начале XI века, в котором автор рассуждает об обязанностях добродетельного судьи^{114}. Спрашивая элдорменов и гереф, не отступили ли они от своего долга «из любви или ненависти к какому-то человеку, либо из страха или корыстолюбия», Альфред просто воплощал теорию в жизнь, и даже в самой формулировке его вопроса слышится отзвук древней клятвы^{115}. Рассказ Ассера также вполне согласуется с тем, что сказано об отправлении правосудия в законах Альфреда и Ине. Элдормены и королевские герефы выступают в них как действительные и полномочные представители королевской юстиции, они собирают фолкгемот, выслушивают обвинения и препятствуют личному сведению счетов в обход закона. Элдормен, который повел себя недостойно, мог потерять свою должность, если его не простит король^{116}.

Законы Ине, судя по всему, были записаны в первую очередь для нужд элдорменов и прочих должностных лиц, и Эдвард Старший, вероятно, ссылался на «Правду Альфреда», когда призывал всех гереф «выносить такие правильные приговоры, какие им видятся самыми справедливыми, согласно своду законов». Предполагалось, очевидно, что герефы должны быть прилежными толкователями законов, и Ассер, писавший о невежественных судьях, которых король заставлял изучать «саксонские книги», возможно, сам видел измученных элдорменов, бившихся, вместе со своими помощниками, над хитросплетениями новых «установлений». «Они вздыхали тяжело, и горевали, что не сподобились учиться этому в юности. И они полагали счастливцами нынешних молодых людей, ибо те могли с легкостью получить наставления в свободных искусствах; а себя считали обездоленными, поскольку им не довелось учиться в юности, и ныне, состарившись, они не в силах были получить знания, к которым так жадно стремились».

Любопытно, что к ассеровской последней главе апеллируют и сторонники^{117}, и противники^{118} общепризнанной теории, согласно которой в англосаксонских судах «судьями были участники разбирательства». Как предполагается, подлинные факты устанавливались с помощью прямого обращения к Господу посредством ордалии или во время официальной церемонии соприсяжничества; нормы обычного права, применимые к данному конкретному случаю, выбирались и провозглашались всеми собравшимися, а элдорменам и герефам отводилась роль блюстителей порядка, следящих за правильным ходом разбирательства. Тем не менее в законах X–XI веков на этих официальных представителей короля возлагалась вся ответственность за неправый приговор, который мог обернуться для них штрафом или даже отставкой^{119}; судя по всему, их личное влияние и их власть как должностных лиц уже и в IX веке были достаточно велики, чтобы представлять угрозу для справедливого правосудия.

Возможно, в своих попытках расценить и истолковать свидетельство Ассера исследователи не учитывают одного важного фактора, а именно тех обстоятельств, в которых Альфреду приходилось править. В 893 году, когда Ассер, вероятней всего, писал свою книгу, альфредовский кодекс норм обычного права был новшеством: его построение казалось непривычным, повторы и несоответствия мешали пониманию. Долгая война нарушила привычное течение жизни в Уэссексе, а присоединение Английской Мерсии и Лондона породило новые административные сложности. В данной ситуации вполне могли возникать тяжбы по поводу виры, или штрафа, или земельной собственности, при разборе которых участники не желали ни договориться между собой, ни послушаться элдормена; и сам элдормен часто терялся из-за нехватки соответствующих знаний. В подобных случаях естественно было просить короля разрешить спор, равно как человек, которому требовалась помощь, чтобы наказать своего обидчика, согласно альфредовским законам^{120}, должен был «ехать к элдормену», а если тот ему откажет — «ехать к королю». Едва ли уместно рассматривать обращения к королю, о которых пишет Ассер, как официальную апелляцию в высший суд по поводу приговора местного суда, ибо эти правовые реалии принадлежат позднейшей эпохе.

Напротив, схема судопроизводства, где королю отводится роль беспристрастного судии, может иметь одним из своих истоков раннесредневековые представления о справедливости и милосердии как о добродетелях истинного правителя. Сам Альфред, безусловно, почитал Господа верховным судией, повелителем и законодателем; король представлялся ему Его наместником, а элдормены и герефы — слугами короля, исполнителями его воли. Столь же несомненно, что он считал знание законов совершенно необходимым для исполнения судейских обязанностей.

Слова, вложенные Ассером в уста короля, призывавшего своих уитэнов приобщиться к мудрости, по тону вполне соответствуют высказываниям самого Альфреда, будь то законы или литературные труды. Неграмотные элдормены, герефы и тэны, которые предпочли исполнить «непривычный урок» и научиться нелегкому искусству чтения, чтобы не потерять свою должность, возможно, списаны Ассером с натуры.

Следует также указать, что во времена Альфреда, как и позднее, королю чаще всего приходилось разбирать гражданские тяжбы по поводу владения боклендами^{121}; в таких случаях обращение к «третейскому суду» было самым простым и традиционным решением. Наглядным примером может служить документ, относящийся ко времени правления Эдварда Старшего^{122}, написанный на древнеанглийском языке и представляющий собой прошение, адресованное королю. Имя его автора неизвестно, но подлинность практически не вызывает сомнений. Проситель рассказывает, что Хельмстан, его крестник, был обвинен в воровстве. Некий Этельм Хига предъявил претензии на пять гайд земли в Фонтиле, в Уилтшире, принадлежавшие Хельмстану, и получил бы их, если бы автор письма не вступился за Хельмстана перед королем Альфредом «упокой, Господи, его душу». Король передал дело третейскому суду, который собрался в Уэрдоре, принадлежавшем к королевским владениям в Уилтшире. В состав суда входили Витборд и камергер (hræl thegri) Эльфрик[47], Бюрхтельм, Вульфхун Черный из Сомерсета, Стрика, Убба и многие другие, в том числе и автор письма. Была предъявлена landboc, грамота о дарении земли Хельмстану, судьи проверили подписи свидетелей, среди которых был и король Альфред, и объявили, что Хельмстан может подтвердить свою правоту с помощью соприсяжников. Этельм Хига, однако, не согласился с таким решением, поэтому судьи обратились лично к Альфреду. «Мы отправились к королю и объяснили, как мы решили дело и почему, и Этельм был с нами, и король в спальном покое в Уэрдоре встал и омыл руки. Сделав так, он спросил Этельма, почему наше решение кажется ему неправильным, и сказал, что сам он не может предложить ничего лучшего».

Король назначил день для церемонии принесения клятв, и автор письма согласился быть одним из соприсяжников Хельмстана при условии, что после смерти Хельмстана спорные пять гайд отойдут ему. Церемония состоялась, клятвы были принесены, и Хельмстан вернул свои земли. Далее все шло хорошо, пока Хельмстан не поддался искушению снова. Он украл быков, но его выследили и схватили, причем на носу у него была царапина от ежевичной колючки, которую сочли доказательством того, что он прятался. Против вора было выдвинуто обвинение, и король Эдвард Старший, наследовавший своему отцу, приговорил Хельмстана к изгнанию. Автор письма, однако, просил за него нового короля в Чипенгеме, и преступнику позволили вернуться, а проситель сохранил право на обещанные ему пять гайд. В конце концов, как отмечено на обороте документа, Этельм Хига отказался от своих притязаний в присутствии короля и свидетелей в Уэрминстере. «Поистине, как можно закончить дело, — пишет автор прошения, — если ни деньгами, ни клятвами не удается положить ему конец и если любой указ короля Альфреда можно нарушить?»

Этот весьма поучительный документ оставляет ощущение патриархальности и рисует нам картину безыскусного, неформального судопроизводства. Следует, однако, обратить внимание на то, что оба раза обвинения Хельмстана в воровстве разбирались без участия короля, хотя в итоге преступник дважды был прощен по королевскому повелению. Кроме того, в первый раз к Альфреду обратились, скорее, как к лорду, нежели как к главе государства, чтобы он защитил интересы Хельмстана, одного из своих «людей»; Альфред передал дело третейскому суду и вмешался лично лишь тогда, когда суд зашел в тупик, но и в этом случае ограничился тем, что назначил официальную церемонию для вынесения окончательного решения.

Смутно, но вполне последовательно, за разрозненными свидетельствами источников просматриваются контуры правовой системы альфредовских времен. Король уже считался «носителем правосудия» как господин для своих людей, властитель для своих подданных и справедливый защитник всех притесняемых. Он вершил правосудие непосредственно, на общенациональных ассамблеях или в королевских судах (в более узком значении этого слова), либо через своих ставленников, в местных судах, возглавляемых элдорменами и герефами.

Участники разбирательства при необходимости могли провозглашать нормы обычного права, но дискреционная власть в большей мере оставалась у королевского представителя, возглавлявшего суд; в центральных судах участники сами были уитэнами, влиятельными людьми благородного происхождения. В законах Альфреда^{123} к судьям, которые назначают или смягчают наказание, помимо обычного древнеанглийского термина domeras применяется также наименование «мудрые» (witari) или «властители мира».

Состав местных судов был не таким элитарным, но здесь источники «точны лишь в своей неточности». У нас есть все основания считать, что во дни Альфреда созывался фолкгемот, на котором председательствовали элдормен или, возможно, королевский герефа, но далее мы вступаем на очень зыбкую почву. Впрочем, представляется весьма вероятным, что фолкгемот под председательством элдормена являлся судом скира; не исключено также, что существовали суды более мелких территориальных единиц, собиравшиеся чаще под председательством королевского герефы, — то есть нечто подобное позднейшим судам сотен^{124}.

Судя по всему, территориальное деление на сотни и скиры восходит к давним временам. Все уэссекцкие скиры упоминаются в Англосаксонской хронике еще до смены почерка в 891 году: какова бы ни была их первоначальная суть, в IX веке они представляли собой административные единицы. Необходимость деления страны на отдельные области могла возникнуть достаточно рано в связи со сбором королевских податей.

Подати, собранные с «земель короны», вместе с «продовольственной податью», которую король получал, странствуя по стране, составляли главные статьи его доходов, время от времени пополнявшихся также за счет дани (gafol).

Выплаты часто производились натурой, хотя денежный обмен возник в англосаксонских королевствах задолго до альфредовских времен.

Ассер подробно рассказывает, как Альфред распоряжался своими доходами, отдавая одну их половину на мирские дела, а другую — на религиозное служение. Средства, определенные на мирские дела, пишет Ассер, делились на три части: из одной выплачивалось содержание воинам-тэнам, исполнявшим по очереди свою службу, «каждому в соответствии с его должностью и достоинством»^{125}; из второй платили мастерам, которых король приглашал к себе из разных земель; третьей пользовались чужестранцы, стекавшиеся во множестве к королевскому двору. Средства, отданные на религиозное служение, делились на четыре части: одна четверть предназначалась беднякам, вторая — новым королевским аббатствам в Этелни и Шефтсбери, третья — придворной школе, а четвертая — уэссекцким и мерсийским монастырям. Из этой, последней четверти делались пожертвования религиозным общинам Уэльса, Корнуолла, «Галлии», Бретани и Нортумбрии. Говорится также, что Альфред посылал подношения иерусалимскому патриарху в Палестину и даже в Индию[48]; в нескольких записях Англосаксонской хроники сообщается, что дары от «западных саксов и короля Альфреда» были доставлены в Рим^{126}.

Не придавая особого значения деталям, изложенным Ассером, мы можем быть уверены, что Альфред разумно и практично распределял средства, поступавшие в распоряжение короны. Ряд фактов указывает на то, что к концу IX века в королевстве существовала развитая финансовая система, с опорой на территориально-административное деление. Штраф, взимаемый с господина, который принял зависимого человека из другого скира без санкции элдормена, выплачивался наполовину в скире, откуда зависимый был увезен, наполовину — в его новом скире^{127}. Соответственно, поступления в пользу короля в каждом скире, по-видимому, взыскивались отдельно, в то время как главной обязанностью гереф было следить за состоянием финансов и хозяйственной жизнью «земель короны», собирать «продовольственную подать» и снабжать всем необходимым королевский двор.

Расцвет учености и веры в Уэссексе, за который король возносит благодарение Господу в предисловии «Обязанностей пастыря», как и административные преобразования Альфреда, имеют своим истоком его христианские идеалы и глубокое осознание своей личной ответственности за происходящее. В том же предисловии Альфред обращается к прошлому английского народа, к счастливым временам до нашествий данов и рисует образ могущественного и добродетельного короля, чьи благочестивые и просвещенные подданные, клирики и миряне, составляют христианское братство. Этот Золотой Век Альфред хотел вернуть. «Я часто вспоминаю, — писал он, — сколь мудрые люди являлись в древности в народе англов, и клирики, и миряне». Первыми среди «орудий» правителя Альфред называет «людей, которые молятся» (gebedmen, oratores). Он заставлял уитэнов из светской знати читать «саксонские книги», а для уитэнов-клириков переводил на народный язык латинские сочинения. Для политических мыслителей IX века Церковь и Государство были двумя частями единого живого организма, и, по крайней мере в Англии, их функции пока еще не слишком разделялись^{128}.

В установлениях Альфреда не делается практически никакого различия между церковными Соборами и светскими собраниями, Синодами и королевскими советами, епископами и другими «влиятельными уитэнами». Законы Ине открывает предписание, адресованное клирикам: соблюдать нормы канонического права, «праведный закон». В обоих сводах содержатся нормы, касающиеся духовных лиц, церковной собственности и распорядка; оба короля издавали указы относительно крещения, воскресной службы, налогообложения Церкви и прав монастырей.

Тот факт, что в нашем распоряжении практически нет документов церковных Соборов, или Синодов, относящихся ко временам Альфреда, возможно, объясняется тесной связью Церкви и Государства, хотя с той же вероятностью они могли просто до нас не дойти, ибо письменных памятников этого периода вообще сохранилось мало. Внешние обстоятельства, безусловно, способствовали укреплению власти короля над Церковью. Уэссекцкое духовенство, белое и черное, сильно пострадало за время войн с данами: их книги и драгоценности были уничтожены или похищены, и множество их собратьев погибло или отправилось в изгнание. Процедура избрания епископа, какова бы она ни была в теории, на практике сводилась к тому, что Альфред (видимо, с одобрения уитэнов) сам назначал епископов и аббатов и относился к ним как к своим подчиненным и ставленникам. В предисловии к «Обязанностям пастыря» он пишет о «моем архиепископе Плегмунде, моем епископе Ассере, моем священнике Гримбальте и моем священнике Иоанне», и Ассер упоминает, что король передал ему Эксетер и весь диоцез.

Кроме того, Альфред лично занимался вопросами церковной дисциплины. И тому были причины: по сравнению с представителями континентальной Церкви, английское духовенство выглядело весьма нерадивым, а английское монашество едва ли оправдывало свое название.

Судя по письмам Папы Иоанна VIII, датируемым первыми десятью годами правления Альфреда^{129}, англосаксонские клирики были легкомысленными и уделяли слишком много внимания мирским заботам. Они женились, носили светское платье и жили как миряне, забыв о духовном служении. Несколько позднее, реймский архиепископ Фульк, преемник Гинкмара, высказывался в том же духе, отдавая должное трудам Альфреда и архиепископа Плегмунда, заботившихся о воспитании благочестия и распространении учености. Альфред просил Фулька указать ему людей, которые могли бы помочь в проведении реформ^{130}; реймский архиепископ в ответном послании рекомендует ему Гримбальта и попутно сетует на упадок английской Церкви, случившийся, как объяснял сам Альфред, в силу общего хода вещей, а также из-за частых нашествий язычников, небрежения прелатов и невежества народа. Ассер пишет, что со временем Англия забыла монастырский устав и монашеская жизнь больше никого не привлекала: виной тому были постоянные нападения данов с суши и с моря, а также богатство, отвращавшее людей от служения Господу.

Бенедиктинское «возрождение» оставалось делом будущего, и король Альфред больше думал о воспитании и образовании подданных, чем об укреплении позиций монашества; тем не менее он основал монастыри в Этелни и Шефтсбери и собирался построить новый собор, Нью-Минстер, в Винчестере, этот замысел воплотил сын Альфреда, Эдвард Старший.

Аббатство в Этелни всегда было скромным и бедным. Несколько грамот, сохранившихся до наших дней, — скорее всего, поддельные. Последние остатки зданий сровняли с землей в XVIII веке. От маленькой церкви на сваях, с четырьмя апсидами, которую описывал Уильям Мальмсберийский, не осталось ничего, и та же судьба постигла укрепления, защищавшие во времена Альфреда островную обитель. Повсюду вокруг нее, пишет Ассер, лежали топи и водная гладь, так что добраться до монастыря можно было только с помощью cauticæ (возможно, это слово означает «дамба», но, скорее всего, это неправильное написание латинского caudica, «лодка-долбленка»^{131}) или же по мосту, который с большими трудами возвели между двумя фортами.

У западного края моста по приказу короля воздвигли крепость, удивлявшую всех своей красотой и мощью. Из описания Ассера непонятно, были ли форты и мост построены одновременно с монастырем или ранее; также он ничего не говорит о том, какая из рек — Тон или Паррет — была перегорожена мостом. Судя по всему, это был Тон: мост начинался у подножия острова-холма, и два форта, защищавшие берега реки, составляли часть монастыря. Следует вспомнить, что примерно в миле к западу от Этелни располагался бург Лин, а пяти милях к востоку — бург Ланпорт и что до Этелнийского поместья и сегодня можно добраться по дамбе из Ист-Лина и из Ланпорта — по мосту через Тон[49].

Остров Этелни с флангов прикрывали бурги, а Шефтсбери сам представлял собой бург. Его название встречается в «Распределении гайд и бургов». Там, на холме с крутыми склонами, Альфред возвел женский монастырь и назначил его настоятельницей свою дочь Этельгиву. Уильям Мальмсберийский писал, что Шефтсбери, который в его время представлял собой просто деревушку, раньше был городом, о чем свидетельствует камень, сохранившийся в монастыре в здании капитула. Надпись на камне гласит:

«В год 880 от Рождества Христова король Альфред построил этот город на восемнадцатый год своего правления».

Из сказанного можно заключить, что в ранней традиции Альфреду приписывалось создание не только монастыря, но и бурга. Предание также гласит, что король, вместе со своей женой Эалхсвит[50], основал женский монастырь в Винчестере; кроме того, Альфред, очевидно, размышлял над планами постройки Нью-Минстера, собираясь сделать пожертвования новой общине и, возможно, назначить Гримбальта ее главой.

Ассер рассказывает о необычном эпизоде из ранней истории Этелни: покушении на первого настоятеля монастыря, священника и монаха, Иоанна Старого Сакса. Поскольку английских монахов было мало, в обитель пригласили священнослужителей и дьяконов из-за моря, в основном из земли западных франков; также и дети чужеземцев готовились к духовному служению в монастырской школе. Ассер сам видел среди учеников мальчика-дана. Франкским монахам, очевидно, не нравилось, что над ними главенствует аббат-саксонец, и они замыслили его убить. Завистники подговорили двух своих слуг, и те, вооружившись мечами, напали на аббата, когда он молился ночью в церкви. Аббат, умевший владеть оружием, храбро бился, крича во весь голос, что его противники — демоны, а не люди, «ибо никто из людей не отважится на такое чудовищное деяние». Испуганные монахи бросились на помощь настоятелю: заговорщики в притворном ужасе ворвались в церковь вместе со всеми. Незадачливые убийцы оставили своего раненого противника и бежали в болота, но их поймали и предали мучительной смерти. Ассер одобрительно отзывается об этом, видя знак Божьего благоволения в том, что столь ужасное деяние не осталось безнаказанным.

Эта история интересна как пример странного смешения жестокости, суеверия и наивного благочестия, характерных для христианства IX века, однако она приобрела незаслуженную известность из-за того, что в традиции место Иоанна Старого Сакса занял Иоанн Скот Эриугена, знаменитый ирландский ученый и философ^{132}.

Уильям Мальмсберийский пересказывает бытовавшую в его время легенду, что Иоанн Скот в 877 году, после смерти своего покровителя Карла Лысого, приехал в Англию, привлеченный щедростью короля Альфреда, и ученики в аббатстве Мальмсбери закололи его металлическими палочками для письма^{133}. Кроме того, в предисловии Альфреда к «Обязанностям пастыря» и сочинении Ассера упоминается некий «священник» Иоанн, которого пытались отождествлять и с Иоанном Старым Саксом и с Иоанном Скотом Эриугеной.

Предположение, что Иоанн Скот и Иоанн Старый Сакс — одно и то же лицо следует отклонить без колебаний. У нас нет ни малейших оснований связывать рассказ Ассера о неудавшемся покушении на аббата Этелни и историю Уильяма Мальмсберийского — основанную, как он сам честно указывает, на слухах (ut fertur) — об убийстве Иоанна Скота в Мальмсбери. С большей вероятностью можно допустить, что одной персоной являются Иоанн Старый Сакс и «священник» Иоанн, хотя это всего лишь догадка, нуждающаяся в доказательствах^{134}. Ассер, когда пишет о «священнике» Иоанне, практически наверняка имеет в виду Иоанна Старого Сакса, ибо он не использует прозвища, хотя и упоминает, что аббат «происходил из старых саксов»; при этом он сообщает о Иоанне-священнике, что тот был человеком «решительным» (acerrimi ingenii), а далее почти теми же словами говорит об аббате Иоанне: он бросился на убийц с обычной для него решительностью (ut solito ас semper acris ingenio)^{135}. Остается третий вариант, согласно которому «священник» Иоанн — это Иоанн Скот Эриугена. Ассер, однако, об Иоанне Скоте вовсе не упоминает, а Уильям Мальмсберийский пишет об этих двух Иоаннах как о разных людях. Все более или менее достоверные свидетельства о жизни Иоанна Скота относятся к периоду до смерти Карла Лысого. Первым превратил трех разных Иоаннов в одного изобретательный автор подделки XIV–XV веков, «Ингульф из Кройленда»^{136}.

Гримбальт, имя которого упоминается в предисловии к «Обязанностям пастыря» рядом с именем Иоанна, еще один помощник и священник короля, очевидно, был монахом в монастыре Сен-Бертен во Фландрии; Фульк, архиепископ Реймский и одновременно настоятель монастыря, направил его в Англию в ответ на просьбу Альфреда. Истории о давней встрече Альфреда с Гримбальтом и миссии Ассера и Иоанна^{137} [51], доставивших гостя в Англию, следует отнести к разряду легенд, однако подлинность письма Фулька не вызывает сомнений: в нем архиепископ рекомендует королю ученого монаха в качестве духовного цербера, который станет охранять его от погубителей души, в обмен на «земных гончих», переданных королем архиепископу для защиты от «волков во плоти».

Мы не знаем точно, когда Гримбальт приехал в Англию. Возможно, он появился при дворе примерно тогда же, когда и Ассер, то есть около 887 года; но если речь идет о том Гримбальде, который был замешан в конфликте, разгоревшемся между монастырем Сен-Бертин и графом Фландрии Балдуином в 892 году, он не мог обосноваться в Англии ранее этой последней даты. Данный вопрос представляется достаточно важным, ибо от ответа на него зависит датировка перевода «Обязанностей пастыря», в работе над которым Гримбальт принимал участие[52].

В целом, если не принимать в расчет путаную хронологию Ассера, факты указывают на дату позднее 892 года^{138}, хотя источники, откуда эти факты взяты, не внушают особого доверия, и к их свидетельствам надо относиться с осторожностью. Ассер пишет, что Гримбальт был человеком благочестивым, одаренным едва ли не всеми добродетелями, прекрасным певцом (cantator) и знатоком Священного Писания. По преданию, он стал первым настоятелем Нью-Минстера или монастыря Гайд; после смерти в 902 году Гримбальта объявили святым. Память его почитали и в Сен-Бертине, и в Винчестере, и его именем прикрывались создатели нелепых легенд об основании Оксфордского университета[53].

Ассер, перечисляя помощников Альфреда, называет, помимо ученых франкских клириков, четырех «просвещенных» из Мерсии: вустерского епископа Верферта; Плегмунда, который в 892 году сменил Этельреда на архиепископской кафедре в Кентербери, и его «священников и капеланов» Этельстана и Вервульфа. Этельстан, вероятно, был тем самым священником, который (если верить Хронике) отвозил альфредовские подношения в Рим и Индию. Не исключено, что он же стал епископом Рейсбери в 909 году. В грамотах 898–909 годов (некоторые из них, возможно, поддельные) среди свидетелей присутствуют прелаты с именами Этельстан и Вервульф, а в 899 году епископ Верферт даровал земли священнику Вервульфу «в знак нашего давнего братства и за его верную дружбу и послушание».

О вустерском епископе Верферте, переводчике «Диалогов» Григория Великого[54], мы знаем больше. Он был рукоположен в епископы Вустера в 873 году и занимал кафедру до своей смерти в 915-м; его имя постоянно появляется в мерсийских грамотах: он выступает в них то в качестве свидетеля, то как даритель или лицо, принимающее дар. Требовалось определенное мужество, чтобы принять епископскую кафедру в Мерсии в период, когда даны стояли в Лондоне и угрожали королевству из Линдси. Иллюзия мира, возникшая после заключения договора в 873-м, развеялась на следующий год, и хотя о Верферте говорится, что он последовал в изгнание за королем Бюрхредом, реально он свидетельствовал четыре грамоты при Кеолвульфе, в 875 году. В 878 году установился мир, и в последующий период Верферт, по-видимому, был близким соратником Этельреда, «лорда Мерсии», и его жены Этельфлед. Он присутствовал на совещании в Лондоне в 898 году[55], и в том же году Альфред даровал ему и архиепископу Плегмунду земли в Ротергайте. Судя по всему, Верферт занимал в Мерсии положение, сравнимое с архиепископским, принимал деятельное участие в государственных делах и король Альфред в своем завещании даровал ему сто манкузов. Имеется довольно много документальных свидетельств его деятельности: он получил земли от кафедральной общины Вустера и впоследствии передал их родственнице; отстаивал права на диоцез и добился привилегий у своих друзей Этельреда и Этельфлед, построивших бург в Вустере, «чтобы защищать всех людей». Видимо, он был также другом сомерсетского элдормена Этельнота. «Книга монастыря Гайд», которая приписала Верферту перевод Боэция, и «Ингульф из Кройленда», утверждавший, что Альфред истово почитал святого Неота и «святого Верферта», едва ли могут что-то добавить к заслуженной славе епископа.

Четвертым мерсийцем среди советников Альфреда был Плегмунд, занимавший с 890 по 914 год архиепископскую кафедру в Кентербери. Фульк, архиепископ Реймский, в письме поздравил короля с тем, что он избрал на роль примаса столь достойного и благочестивого человека, и похвалил самого архиепископа за его реформаторский пыл. Плегмунд, действительно, поддерживал Альфреда во всех его начинаниях и был, возможно, самой выдающейся личностью в маленьком кругу ученых клириков, находившихся при короле.

У Альфреда, по-видимому, возникали некие трения с предшественником Плегмунда, архиепископом Этельредом. Папа Иоанн VIII в обращении к Этельреду убеждал его стоять стеной за дом Господа, обороняя его «не только от короля, но и от всех, кто упорствует в неправедных деяниях», и призыв Папы, адресованный юному Альфреду — следовать примеру своего благочестивого родителя и его предшественников, косвенным образом указывает на то, что (по словам сэра Джона Спелмана) «жизнь и поступки короля не вполне устраивали Отцов Рима». Впрочем, из общего тона папских посланий можно заключить, что недовольство вызывали не столько независимая позиция Альфреда по отношению к Святейшему Престолу или его абсолютистские методы правления (как полагал Спелман), сколько обмирвщление и бесхребетность английской Церкви, особенно в вопросах брака. Не исключено, что у Этельреда были личные враги, ибо Папа обещал ему не принимать на веру все дурное, что он о нем услышит. Об Ассере, друге и соратнике Плегмунда, уместнее поговорить позднее, когда будем обсуждать его «Жизнеописание Альфреда».

В благочестии самого Альфреда не приходится сомневаться. Ассер пишет, что король посвящал «половину сил души и тела и половину своего времени» служению Господу; рассказывает, как строго Альфред соблюдал часы молитв, как он повсюду носил с собой святые реликвии, к которым относился с величайшим почтением, и какие щедрые дары делал. Но даже не будь этих свидетельств, искренняя религиозность короля, его забота обо всем, что относится к сфере души и духа, чувствуются в каждой написанной им строке. Его практичная натура, деятельный разум и жажда знаний нашли выражение в том, что он отдал восьмую часть своих доходов на дело воспитания юношества. Альфред, правитель полуварварского народа, считал образование одной из важнейших основ государственности, и ни один деятель новейшего времени не сознавал это яснее, чем он. Его устремления выражены в довольно сбивчивом, но знаменательном пассаже из предисловия к «Обязанностям пастыря»:

«Пусть все свободнорожденные молодые люди из народа англов, у кого есть к тому средства^{139}, учатся до тех пор, пока они не годятся для других занятий, по крайней мере, пока не смогут легко читать написанное по-английски. И после того пусть учатся латинскому языку те, кто должен получить лучшее образование и стоять выше других».

Альфред попытался воплотить эту идею, основав при дворе школу по образцу франкской: в ней юные отпрыски королевского рода, сыновья знатных людей и способные мальчики из простых семейств должны были под присмотром опытных наставников учиться читать и писать на английском и на латыни, пока не окрепнут физически настолько, чтобы перейти от изучения «свободных искусств» к упражнениям в охоте и других умениях, которыми должен владеть человек благородной крови.

Как следует из содержания данной главы, король Альфред внес свою лепту в становление права и юстиции, в преобразование армии и флота, в возрождение Церкви и создание школьной системы. В связи с этим можно задаться вопросом о том, насколько он в своих административных новациях следовал, сознательно или неосознанно, примеру франкских императоров и королей^{140}.

Организация армии, личный надзор короля за исполнением правосудия, придворная школа и покровительство ученым людям — во всем этом прослеживаются многочисленные параллели с принципами государственного строительства в империи и Западно-Франкском королевстве. Сам Альфред в течение всей своей жизни поддерживал тесные и дружеские связи с континентом. Гости из чужих земель, представители разных народностей и племен, собирались при его дворе: франки, фризы, «галлы», язычники-даны, бритты, скотты и бретонцы. Ученые франкские клирики, мореплаватели-фризы, путешественники с севера, скотты из Ирландии и валлиец Ассер находили у короля одинаково радушный прием. В мировосприятии Альфреда не было ничего от «островной ограниченности». По словам Ассера, король «искал вовне» то, чего не мог найти в своем королевстве, и кажется вполне естественным, что он вдохновлялся и руководствовался примером великой империи христианского Запада. Однако любознательность и острый ищущий ум уводили его гораздо дальше в его поисках, и, говоря о влияниях, которые испытывало в процессе своего становления англосаксонское государство, не следует забывать о кельтском и скандинавском опыте.

Параллели с континентальной государственной системой могли возникнуть скорее в результате того, что развитие стран происходило в одном направлении, нежели из-за прямого подражания; и «Жизнеописание» Ассера слишком очевидно построено по образцу франкских королевских биографий, чтобы видеть в нем достоверное и детальное изложение всей альфредовской политики.

Но даже если деяния Альфреда как государственного мужа не были столь оригинальными, как иногда принято считать, он по праву занимает свое место среди создателей Англии. Уильям Мальмсберийский смотрел в корень, когда, говоря о заслугах Эдварда Старшего, добавлял: «И все же основная слава, на мой взгляд, принадлежит его отцу, ибо он подготовил почву для этих великих побед»^{141}.

II. Общество

В рамках общественного устройства, существовавшего в западносаксонском государстве, король и его подданные вели простую деревенскую жизнь в территориальных сообществах. Во дни мира все заботы обычного англосакса были, в основном, связаны с землей — землю надо было обработать; ее передавали, за нее спорили, на ней устанавливали границы; дни и годы заполнялись чередованием сева зерновых и пара, сбором урожая, охотой и рыбной ловлей, тяжбами за пастбища и возделыванием целины. Когда разговоры не касались набегов, грабежей и воинственных «язычников», они велись о погоде, домашней скотине, радивых или нерадивых хозяевах, о краже овец и быков, соседских неурядицах, охоте и рубке леса.

Ко второй половине IX века все больший процент среди земельных владений стали составлять бокленды, то есть земли, которые даровались согласно грамоте (Ьос), но одновременно сохранялись и фолкленды, хозяева которых владели ими на основании обычного права, без письменных документов. Преимущество грамоты состояло в том, что ее хозяин мог с большей свободой распоряжаться своей землей, но при этом принимались все возможные меры, чтобы этим правом не злоупотребляли. В детально разработанной статье альфредовских законов^{142} мы встречаем один из самых ранних примеров утверждения семейной собственности и ограничений на право распоряжаться ею. Согласно этой статье владелец бокленда не мог передать его кому-либо в обход своих родичей, если в его грамоте содержался соответствующий запрет. Однако пострадавший родич, желавший отстоять собственность, или владелец бокленда, пытавшийся обосновать свое право распоряжаться им без ограничений, должны были обращаться в центральный суд и излагать дело в присутствии короля и епископа. Альфред в завещании определил, что его бокленд должны наследовать исключительно потомки-мужчины, его родичи по мужской линии, пока в живых остается хотя бы один из них^{143}.

Владельцами боклендов были высшие церковные иерархи, монастыри и общины клириков, знатные аристократы и тэны, в чьих поместьях трудились зависимые крестьяне, но имелись и просто свободные люди, сидевшие на своей земле, и довольно обширные участки предоставлялись арендаторам или «давались в пользование».

В результате войн с данами в сложившейся системе земельных отношений возник беспорядок. Множество грамот было потеряно или погибло, и их следовало заменить новыми; многим хозяевам пришлось оставить дома и земли, а другие непрестанно бедствовали (в наибольшей степени это касалось Мерсии). Король Альфред, должно быть, наблюдал постоянно, как переходит из рук в руки земля, и к концу жизни использовал знакомые реалии для выражения духовного урока. В предисловии к переводу «Монологов» блаженного Августина он сравнивает существование в этом мире с жизнью на арендованной земле, в то время как настоящий дом человека находится на небесах.

«Каждый, — пишет король, — кто построил дом на земле лорда и с его помощью, желает остаться там на время, охотиться, ловить рыбу и получать для себя всевозможные дары, какие дают суша и море, пока не заслужит бокленд и вечное наследие с благословения своего лорда».

К сожалению, проще собрать и систематизировать иссохшие кости правовой доктрины, чем одеть их в живую плоть и кровь. О жизни англосаксонского общества в IX веке мы знаем еще меньше, чем о более раннем или позднем периоде. Имеющиеся в нашем распоряжении археологические находки представляют большой интерес, но они немногочисленны и не слишком показательны, ибо с окончательным утверждением христианства обычай помещать в могилы знатных людей оружие, украшения или предметы домашней утвари вышел из употребления. Литература IX века практически не сообщает нам бытовых подробностей. В поэзии древних времен и в ярких латинских пассажах Беды Достопочтенного мы обнаруживаем россыпь бесценных подробностей и даже случайные ссылки на традиции и обычаи. За проповедями и житиями X–XI веков часто видны конкретные характеры и подлинные чувства.

Но Англосаксонская хроника повествует только о войне, а Ассер излагает факты столь высокопарно, что почти лишает их жизнеподобия. Суровый век Альфреда рождал героев и святых, но не умел рассказать о них. Грамоты, законы и сделанные королем переводы, с его собственными дополнениями, дают нам случайные указания и намеки, которые порой сложно истолковать, но в целом приходится признать, что наши знания о данной эпохе очень смутны. И все же, оглядываясь назад из непосредственного будущего или двигаясь вперед от не столь далекого прошлого, можно попытаться заполнить промежуток.

Хотя плотность населения была мала и между островками обитаемой земли лежали обширные леса и болота, люди, по крайней мере в земледельческих областях, жили деревнями: их бревенчатые дома и простые мазанки беспорядочно теснились вокруг маленькой деревянной церкви^{144}. В холмистых западных местностях, где преобладало скотоводство, чаще встречались отдельные хутора, и освоение далеких лугов и пустошей еще продолжалось.

Возможно, неким отражением той вековой Англии может служить сообщество английских колонистов нового времени. Сложенные из бревен дома первопоселенцев Западной Канады, разделенные милями девственных лесов или окружавшие грубо сработанную церквушку в поселке лесорубов, неуклюжие запряженные быками повозки, первобытная природа и ежедневное соприкосновение с самыми основами бытия — всему этому можно найти аналоги в далеком детстве страны, где жили предки этих людей.

В современной Англии не осталось практически ничего от культуры и реалий той далекой эпохи. Даже ландшафт и география теперь другие: леса были вырублены, болота осушили, реки со временем нашли новые русла, обмелели или стали более полноводными, и море несколько раз наступало и уходило, меняя очертания берега. Следы земляных укреплений и дорог еще можно отыскать, но деревянные дома германцев не могли соперничать в прочности с римскими каменными сооружениями, на месте которых они были возведены, и от них не осталось даже руин.

Вероятно, в IX веке обычный англосаксонский «двор» представлял собой главный дом с одним помещением — залом или общей комнатой — и пристройкой (или отдельным домиком) для сна, вокруг которого располагались хозяйственные постройки: навесы, лачужки и сараи: в них держали скотину и лошадей, готовили еду и хранили запасы. В бурге королевского тэна помимо главного дома часто имелись башня, кухня и церковь, или домашняя часовня^{145}. Двор менее знатного человека в целом выглядел так же, только построек было меньше и отделка была беднее. Любой «двор» — будь он burh, ham или tun — окружал невысокий земляной вал с частоколом; в целом все строение напоминало современный скандинавский хутор или американское ранчо со множеством деревянных лачужек, домиков, загонов и сараев. Даже дом керла, его tun^{146} или worthing, защищала изгородь (edor), и ему выплачивался штраф за edorbryce, вторжение в его владения, аналогично тому, как тэн или элдормен получали соответствующую компенсацию за burhbryce. В известной истории о гибели Кюневульфа, короля Уэссекса, записанной в Англосаксонской хронике под 755 (757) годом^{147}, помещение для сна находилось достаточно далеко от главного дома: недруг короля успел убить его прежде, чем тэны, расположившиеся в зале, сумели прийти на помощь своему лорду. «Спальный покой» в Уэрдоре, где Альфред выслушивал участников тяжбы, а потом омыл руки, вероятно, представлял собой отдельную комнату, если не специальную постройку; а по словам Ассера, король обычно беседовал с ним, просил его читать вслух или предавался ученым занятиям в своих «покоях» (cambra или camera).

Западносаксонская королевская усадьба также включала в себя множество построек, прекрасное подтверждение этому можно найти в древнеанглийском переводе «Монологов» Августина. Альфред, говоря о «дворце премудрости», добавляет: «Вот так же и в любой королевской усадьбе [ham]: кто-то расположился в спальном покое, кто-то в зале, кто-то трудится на току, кто-то сидит в тюрьме [on carcerne], но все они живут под рукой одного лорда, как солнце в небе одно для всех людей»^{148}.

Королевская усадьба описана здесь как отдельное маленькое сообщество, существующее вполне независимо, однако наибольший интерес представляет тот факт, что частное владение короля уже начинало использоваться для общественных нужд. Тюрьма являлась частью королевского поместья. В законах Альфреда указывается, что человек, нарушивший данную по всей форме клятву, должен провести сорок ночей в тюрьме (on carcerne) в имении (tun) короля, приняв то наказание, которое наложит на него епископ. Если он не может кормиться сам, родичи должны обеспечивать его всем необходимым; а если у него нет ни родичей, ни припасов, его должен кормить королевский герефа^{149}.

За воротами располагалось «усадебное хозяйство», королевские земли; этими владениями распоряжался королевский герефа, и именно они поставляли зерно, которое молотили люди, «трудившиеся на току». Пахотная земля иногда занимала цельный участок вблизи усадьбы, иногда представляла собой отдельные «полосы», разбросанные по открытым деревенским полям. В обоих случаях на ней трудились зависимые крестьяне, которые обязаны были платить дань (gafol) и работать на короля как на своего господина. Настоящие рабы, которые были лично несвободны, а не просто связаны экономической зависимостью, также служили в доме и исполняли свою часть работы. Керлы, обрабатывавшие королевские земли, жили в деревне по соседству, и их собственные участки площадью в пол-акра или акр располагались вперемежку на общих полях. Представления о пахотных землях настолько прочно связывались в сознании людей с чересполосицей, что в «Правде Альфреда» в переложении «Исхода» agrum (поля) переводится как ое ceras[56].

Хозяйство и образ жизни элдормена или тэна воссоздавали в уменьшенном масштабе жизнь королевского двора. У знатных людей в разных частях страны были собственные владения и деревни, где жили зависимые крестьяне, свои герефы и небольшой круг слуг и приближенных. По законам Ине гезит, переселяясь с места на место, мог взять с собой герефу, кузнеца и няню[57] для своих детей^{150}. У каждого керла был собственный дом, weorthing или flet^{151}, с огородом или садом, участки земли на общих полях и соответствующая доля луга, леса и пустоши.

К концу IX века влияние и могущество знати резко возросли и, судя по всему, независимая деревенская община являлась скорее исключением, чем правилом. Однако некоторые старые установления, сохранившиеся в судебнике Ине, как он записан Альфредом, дошли до нас, возможно, из тех времен, когда ситуация была обратной. Беспечный керл, оставивший проход в изгороди, окружавшей его wearthing, не получал никакого возмещения за «вторжение» соседской домашней скотины. Ленивый керл, не построивший свою часть заграждения, защищавшего общий луг или поле, в результате чего те же животные съели сено или всходы, должен был возместить ущерб другим владельцам. Но здесь нет и намека на какого-либо «господина». Когда один керл одалживал упряжку быков у другого, опять-таки деревенская община следила за соблюдением условий договора^{152}. Но во времена Альфреда эти древние нормы были уже пережитками прошлого.

Сумятица викингских нашествий и войн наряду с вынужденной продажей земель, ставившей бывшего собственника в положение экономической зависимости, привели к тому, что крестьянство утратило свой прежний статус, а власть тэнов укрепилась.

В законах Альфреда, в его литературных трудах и составленных им письменных документах нотки индивидуализма, различимые уже в эпоху Ине, звучат ясно и отчетливо. Предательство своего лорда считается величайшим грехом, который нельзя простить. Человек может не сражаться против лорда за собственных родичей, но обязан защитить его в опасности. Обязательства, однако, несли обе стороны. В обмен на службу зависимый человек получал защиту и покровительство. Лорд сражался за своих людей. Керл мог построить дом на земле лорда и с его помощью. «Людям, которые трудятся» отводилось место рядом с клириками и воинами: от каждой из этих групп в равной мере зависело благополучие страны.

Ассер, вероятно, слишком суров к уэссекцкой аристократии, когда обвиняет ее в суетности и своекорыстии и пишет, что знатные люди больше пеклись о своих собственных интересах, нежели об общем благе, а бедняки едва ли могли найти иного защитника кроме короля. Установление порядка пошло на пользу всему обществу, и все слои населения выиграли от того, что верховная власть стремилась положить конец воровству. Теперь, когда старая система родственных связей, поколебленная самим ходом времени, окончательно разрушилась под ударами данских войн, ответственность за порядок и спокойствие в королевстве легла на плечи тэнов.

Согласно установлениям Ине человек, который без позволения оставил своего господина и «ускользнул» в другой скир, должен вернуться и выплатить лорду шестьдесят шиллингов^{153}. В законах Альфреда эта статья дополнена и переработана: человек, желающий перейти в зависимость к другому господину в новом месте^{154}, может это сделать с позволения элдормена своего прежнего скира. Если он не получил такого позволения, его новый лорд должен выплатить королю штраф в сто двадцать шиллингов: половину в том скире, где переселенец жил прежде, половину — в том скире, где он живет теперь. В случае если человек на прежнем месте совершил какой-то проступок и скрывается от суда, господин, помимо ста двадцати шиллингов, выплачивает королю дополнительный штраф^{155}.

Уже в ту далекую эпоху возможность самому выбирать повелителя, а не абсолютная независимость, стала считаться признаком свободы. Но те ограничения, которые накладывались на это право, вводились в интересах общества, и со времен Ине королевство существенно окрепло. Административная система стала более организованной и более гибкой, хотя позиции аристократии и должностных лиц также усилились. Альфред в завещании даровал своим людям право после его смерти выбрать себе господина не из королевской династии, но, чтобы гарантировать им эту привилегию, должен был заручиться согласием «западносаксонских уитэнов». В переводе «Монологов» Альфред пишет, что «под рукой Господа, доброго лорда, среди его праведных слуг, всякий беглец-грешник может найти спасение от жалкого и горестного служения дьяволу»^{156}. Король был первым из земных лордов, и королевский двор служил образцом для всех других.

В сочинении Ассера нарисована яркая картина уэссекцкого двора: король — в окружении своих приближенных, чужестранцев, ученых, клириков, ремесленников, егерей и сокольничих; он задает вопросы, беседует, спорит и стремится от всех узнать что-либо новое, ибо столь же горячо желает учиться, как и учить. Ассер рассказывает также о дворцовой школе: она была создана, видимо, за несколько лет до того, как он писал свою книгу, поскольку младший сын Альфреда, Этельверд, учился в ней, в то время как Эдвард и Эльфтрют, старший сын и вторая дочь короля, воспитывались под присмотром нянек и наставников. Впрочем, и они имели знакомство со «свободными искусствами», в той мере, в какой его давало изучение псалмов, саксонских книг и саксонских песен. Средневековый обычай требовал, чтобы сыновья знатных людей получали воспитание и набирались опыта при королевском дворе, и мальчики, учившиеся вместе с маленьким Этельвердом, несомненно, принадлежали к этой категории.

Более практические занятия также не оставались без внимания. Ассер, будучи сам образованным человеком, с удовольствием рисует образ короля-ученого, размышляющего над рукописями в своих покоях, но он не преминул восславить Альфреда и как умелого охотника, любителя псовой и соколиной охоты, прекрасно разбиравшегося в гончих собаках и ловчих птицах и державшего особых людей, которые присматривали за его соколами (falconarios), ястребами (accipitrarios) и псами (canicularios). Охота была не просто пустой забавой: добытая таким образом дичь даже при королевском дворе составляла важную часть рациона. Юные аристократы непременно учились этому ремеслу, и Альфред отличался особым умением и опытом: по словам Ассера, «здесь никто не мог превзойти его, как и во всех других талантах, даруемых Господом, как мы не раз видели».

Альфред счел волкодавов подходящим подарком для архиепископа и ввел в свои законы статьи, касающиеся злобных собак^{157}; любовь к охоте и естественной истории отразилась и в его литературных трудах. «Разве ты везешь гончих своих и силки в море, когда идешь охотиться?» — спрашивает он устами Мудрости у Боэция. И отвечает сам себе: «Я думаю, ты отправляешься с ними в холмы и леса»^{158}.

Норвежские и ирландские олени были ему столь же любопытны, как слоны, львы и тигры античных авторов, а также «зверь, по-нашему зовущийся рысь [lox]», о котором философ Аристотель писал, что он видит сквозь деревья и даже сквозь камни. Альфред отличался наблюдательностью, свойственной истинным любителям природы, и часто использовал знакомые образы в своих переводах. Страшный треск ствола, падающего, когда люди меньше всего этого ожидают; свиньи, убегающие от чистого озерца, чтобы валяться в грязной луже; смена времен года, поднимающиеся всходы и распускающиеся деревья, очарование звездной ночи, приливы и отливы — все отзывалось в его душе и было исполнено для него высшего смысла. Он дополняет хвалебную песнь Мудрости своей собственной песней:

«Един Творец, верую я… Он властвует над землей и небом, над тварями видимыми и невидимыми, воистину Он — Господь Всемогущий… Цветение весны сменяется осенним увяданием, на смену зимним холодам приходит теплое лето, солнце изливает свой свет ясными днями, и луна сияет ночью по велению Единого Бога»^{159}.

Норвежец Охтхере рассказал своему лорду, королю Альфреду, о многих странных северных обычаях, и среди прочего о том, что в их землях в плуг впрягают коней, а не быков. В Англии на конях ездили, но для сельских работ их никогда не использовали, поскольку они высоко ценились. «Прежде, — говорится в одном из альфредовских законов^{160}, — за кражу золота, коня или пчел полагались разные наказания… теперь они будут одинаковые»; другая статья определяет штрафы за кражу коровы с теленком и кобылы с жеребенком^{161}. Кони, equæ silvestres, свободно бегали по лесам, и соблазн украсть их был очень велик. Но были и «домашние кони», для которых королевский герефа строил конюшню в бурге^{162}; присматривал за ними horsethegn, считавшийся достаточно важным лицом[58]. Источники альфредовского времени часто ссылаются на «поездки верхом»: люди скачут на войну, на «мот» или суд, отправляются в путь с королевскими поручениями; конь также считался богатым даром, достойным упоминания в грамоте.

Знатные люди со своей родней и приближенными, как и король с его двором, постоянно переезжали из усадьбы в усадьбу, и в ситуации, когда властитель и его подданные странствовали по одним дорогам и землям, а правление королевством не сильно отличалось от управления большим поместьем, территориальное и социальное размежевание существенно сглаживалось. Альфред владел землями в Кенте, Суррее и Суссексе, в каждой из старых уэссекцких областей и даже в далеком Корнуолле[59]. Рассказанный в «Жизнеописании» эпизод, когда юный Альфред свернул с дороги, чтобы помолиться в часовне святого Гверира об избавлении от своего постоянного недуга^{163}, произошел, по утверждению Ассера, во время охоты в Корнуолле. Королевским герефам, в чьем ведении находились и политические, и экономические вопросы, требовались знания и опыт, не меньшие, чем предписывались в более позднем трактате^{164} «мудрым управляющим», которые должны были знать земельные права господина и древние права на фолкленд, подтвержденные уитэнами, и время сева, и все, что имеется в поместье, каждую мышеловку и дверную щеколду: «во дворе и на холме, в лесу и в пруду, в хлеву и в поле, снаружи и внутри».

Как многие люди, наделенные организаторским талантом, Альфред любил вникать в детали и не стремился уйти от повседневных забот. Его живо интересовали мир людей и человеческая природа, и ничто не казалось ему слишком мелким или обыденным. Он любил строить и, если верить Ассеру, помимо укреплений и монастырей, возводил и восстанавливал города. В «Жизнеописании» говорится, что он воздвиг также «королевские палаты» из камня и дерева и повелел перенести некоторые каменные королевские «резиденции» в более удобные места.

В книге Ассера содержится, помимо прочего, любопытное утверждение, что по приказу короля (illo edocente) возводились золотые и серебряные здания (ædificia)^{165}. Это, вероятно, означает, что некоторые альфредовские «палаты» были отделаны золотом и другими драгоценными металлами. Альфред, подъезжая к своей усадьбе, мог видеть издалека блеск позолоты, как Беовульф видел сияние Хеорота^{166}, величественных королевских чертогов, украшенных золотом.

О том, что золото и серебро использовались подобным образом при отделке зданий, говорится в нескольких хрониках IX века, а также во франкских, английских и скандинавских письменных памятниках более раннего и более позднего периодов^{167}.

В другом месте Ассер утверждает, что король наставлял не только сокольничих и псарей, «ювелиров и ремесленников», из чего можно заключить, что Альфред знал кузнечное и ювелирное ремесла: постройки, возведенные по его замыслу (как свидетельствует тот же источник), были «величественнее и богаче», чем все творения его предшественников^{168}. О том, что король был знаком с ремеслом строителя, свидетельствуют образы, использованные им в иносказаниях и аллегориях. В переводе «Утешения философией»^{169} он пишет:

«Тот, кто желает вечного блаженства, должен бежать от обманчивого блеска этого мира и построить дом души своей на несокрушимой скале смирения, ибо Христос живет в долине смирения, где протекает река мудрости».

И в другом месте^{170}:

«Как стены дома крепятся к полу и кровле, так любое благо связано с Богом, ибо Бог есть пол и кровля для всего благого».

Собственное альфредовское предисловие к «Монологам» представляет собой прекрасную коротенькую зарисовку того, как строились двор или поселение IX века:

«Я собрал тогда клепки, опоры, балки, рукояти для каждого из орудий, коими я намерен был пользоваться, планки и доски; и для каждого из творений, какие я в силах был создать, я заготовил столько прекрасного дерева, сколько смог увезти. Но я не пришел домой с большой ношей, ибо не хотел унести весь лес, даже если б сумел. Каждое дерево казалось мне нужным. Потому я позвал всех, у кого нашлись бы силы, у кого было много телег, пойти своей дорогой в тот лес, где я рубил мои бревна. Пусть они возьмут больше и нагрузят свои телеги прекрасной древесиной; пусть построят прекрасные стены, и добрые дома, и возведут город [tun]^{171}, и живут там зимой и летом в радости, без забот, как мне не довелось еще жить. Но Тот, Кто наставлял меня, Кому угоден весь лес, пусть даст мне жизнь более легкую в придорожном домике, что служит мне прибежищем в этом мире, и в том вечном доме, который Он обещал нам устами блаженного Августина, святого Григория, святого Иеронима и многих других святых Отцов Церкви».

Снаружи дом короля или просто знатного человека украшали росписи, позолота и, возможно, богатая резьба, и внутреннее убранство выглядело столь же великолепно. На стенах висели дорогие ковры; опоры, поддерживавшие крышу, были гладко выструганы и тоже покрыты резьбой или росписью. В доме, правда, не было дымохода, и дым выходил в незастекленные окна; обстановка также не блистала роскошью: «трон» для лорда, скамьи для людей более низкого статуса, сборные столы на козлах; в спальных покоях (burcotes) — ложа для лорда, его семьи и самых именитых гостей. Зато пили хозяева и гости из золотых и серебряных чаш тонкой работы, и хотя на современный взгляд жилище показалось бы не слишком комфортабельным, эстетически оно вполне удовлетворяло самым строгим вкусам. Возможно в повседневной жизни людей IX века красота, запечатленная в цвете и форме, присутствовала в большей мере и более непосредственно, чем в нашем быту.

На больших праздниках, общих и семейных, на Рождество или Пасху, во время свадебных торжеств и празднования побед, или просто зимой, когда в короткие холодные дни не оставалось времени для труда и забав вне дома, как в богатой усадьбе, так и в жилище бедняка царило веселье. Люди пировали и пили в доброй компании, пели, слушали музыку и испытывали свою удачу, мастерство или смекалку в разных состязаниях. Несомненно, веселье часто превращалось в попойку; обвинения в неумеренном пьянстве постоянно звучали в адрес англосаксов, еще в глубокой древности прослывших любителями хорошо поесть и много выпить. Ине издал специальный закон по поводу ссоры на пиру^{172}, и Альфред сурово предупреждал против излишеств в еде и чрезмерного пристрастия к разного рода напиткам^{173}. Однако по случаю его собственной свадьбы был устроен роскошный пир, и гости — мужчины и женщины — веселились много дней и ночей.

Грубое веселье, царившее в пиршественных залах, облагораживала музыка, ибо любовь к ней, как и любовь к выпивке, являлась отличительным качеством германцев. Юный аристократ должен был знать песни своего народа и уметь, при случае, исполнить их в дружеском кругу под аккомпанемент арфы — без этого его образование не считалось завершенным. Среди скопов часто встречались люди благородного происхождения. Скопа принимали с почетом и награждали богатыми дарами, независимо от того, оставался ли он постоянно при дворе одного властителя или странствовал из одних богатых палат в другие. Даже короли, как показывает легенда об Альфреде, отправившемся под видом скопа в лагерь данов, не стеснялись последовать примеру арфиста-Давида, который в переводе «Обязанностей пастыря» именуется sealmscop, «скоп исполняющий псалмы». Пересказывая в переводе Боэция историю Орфея, Альфред с явным удовольствием описывает, как дикие звери, заслышав звуки арфы, прибегали и стояли смирно, словно были ручными, так что люди и собаки могли подойти совсем близко. «И ни один из зверей не пытался напасть на другого, и ни один не боялся: такую радость дарила музыка»^{174}.

Церковь, впрочем, порицала фигляров, и Альфред честно отразил воззрения своей эпохи, когда писал о Гомере, как о «славном скопе»^{175}, а в тех случаях, где Григорий Великий писал «гистрионы» (histriones), переводил это слово как «дурные музыканты (gliwmeri)^{176}.

Литература и ученость переживали расцвет в правление Альфреда, и одновременно мы наблюдаем возрождение искусства, восставшего из руин после викингских войн. Когда речь идет об искусстве, мы с большим правом можем говорить о возрождении, а не о рождении заново, ибо художественное чутье и талант, унаследованные англосаксами от далекого прошлого, поистратились, но не исчезли совсем и в благоприятной ситуации дали живые ростки. Современные археологические исследования со всей убедительностью доказали, что в IX веке в декоративно-прикладном искусстве Англии существовала собственная школа: невзирая на сильные ирландское и франкское влияния она была достаточно самобытной и во многом опиралась на местную традицию.

Искусно выполненные ювелирные украшения из захоронений дохристианского периода дают нам представление о художественном вкусе и мастерстве германских переселенцев-язычников; рукописи VII–VIII веков с множеством цветных рисунков и орнаментов свидетельствуют о силе влияния христианского искусства Ирландии; монеты начала IX века по целому ряду признаков напоминают франкские. И тем не менее в лучших образцах англосаксонского искусства присутствует элемент творчества. Их едва ли можно счесть простой имитацией: разные элементы сочетаются на свой манер, и своеобразие замысла дополняется мастерством исполнения. К счастью, имеющийся в нашем распоряжении материал, хотя он и не очень обширен, разнообразен и показателен. Глядя на золотые кольца с филигранью или чернением^{177}, серебряные украшения с изящной, затейливой гравировкой и причудливое серебряное литье, трудно усомниться в том, что английские мастера альфредовского детства были наделены врожденным чувством прекрасного и отличались завидным умением. Тот факт, что похожие приемы мы видим в работах позднейшего времени, указывает на существование прочной традиции, пережившей смутный период данских нашествий.

Любовь к искусству Альфред, по-видимому, унаследовал от своих родителей. С детства он видел вокруг себя красивые вещи. Его мать хитростью заставила детей учиться читать, показав им красивую рукопись с цветными рисунками. Сохранилось золотое кольцо в виде митры с надписью «+Ethelvulf R», принадлежавшее его отцу^{178}. Уцелело и кольцо его сестры: на нем чернением выполнена надпись «Агнец Божий» (Agnus Dei), а на обратной стороне выгравировано «+Ethelswith Regina»^{179}. Еще одно золотое кольцо, с надписью Alhstan, вероятно, принадлежало епископу-воителю из Шерборна, погибшему в 867 году^{180}.

Папский хронист писал о драгоценностях и четырех серебряных с позолотой лампадах (gabatæ)^{181} «саксонской работы» (gabathe saxisce)^{182}, которые привез в Рим король Этельвульф. Альфред вспоминает о «драгоценностях и книгах», которые он видел в английских церквях, пока их не разграбили даны. Он объединяет то и другое, что свидетельствует о его умении ценить и понимать подлинное искусство, ибо каждая рукопись (помимо того, что заключала в себе важное содержание) была настоящим художественным шедевром. Богатое воображение и творческая фантазия людей IX века искали выхода, и для этих целей подходил любой инструмент: перо, гравировальная игла или резец. Юный Альфред восхищался «драгоценностями и книгами» и стремился получить их в качестве заслуженной награды. Его любовь к символике, живое воображение, его умение ощущать красоту цветовых сочетаний, совершенство линий и гармонию пропорций питались непосредственными впечатлениями от этих прекрасных творений человеческих рук. Как только у него появились время и силы, чтобы воплотить свои планы «возрождения учености», он попытался возродить и ту внешнюю красоту, которая окружала его с детства, призвав к себе, вместе с учеными и клириками, ювелиров и других умельцев. Однако не следует представлять дело так, что разрушительные нашествия викингов привели к полному разрыву с предшествующей традицией.

В Нортумбрии, несомненно, от прежней культуры не осталось практически ничего. Мерсия была разграблена и сожжена. Но в Уэссексе языческое войско хозяйничало всего несколько месяцев, и прославленные мастера из разоренных северных королевств стекались к уэссекцкому двору, где принимали всех образованных и одаренных людей, бежавших из родной земли, и где ирландские паломники, клирики из Мерсии и франкские монахи могли встретиться, поговорить и обменяться мыслями. Ассер пишет^{183}, что Альфред привлекал к работе мастеров (operatores) «из разных народов», и вдохновенно заявляет, что Иоанн («происходивший из старых саксов») не только был «самым сведущим во всех видах словесного ремесла», но и «владел многими другими ремеслами». Смешение кельтских и франкских элементов, характерное для декоративно-прикладного искусства Англии IX века, вероятно, стало еще более выраженным в силу того, что среди приближенных Альфреда оказалось много представителей этих народов.

Характерные особенности английского декоративноприкладного искусства можно проследить на примере нескольких артефактов, разных по происхождению и назначению, но обладающих рядом общих черт. В число этих артефактов входят: рукопись Codex Aureus («Золотые Евангелия»), и некоторые образчики работы по металлу — рукоять меча из Уоллинфорда (Беркшир), нож из Ситтинборна (Кент), серебряные вещицы, обнаруженные в составе кладов, ювелирное украшение, найденное в Минстер Довел (Оксфордшир), и знаменитая «Драгоценность Альфреда» — самое замечательное творение англосаксонских мастеров. Каждая из этих вещей по-своему прекрасна, и во всех них кельтские и франкские мотивы присутствуют независимо и дополняют друг друга. Достаточно натуралистичные лиственные орнаменты, типичные для искусства «каролингского возрождения», сочетаются с звероморфными орнаментами-«плетенками», выполненными на ирландский манер, но с некоторыми изменениями, принадлежащими, по-видимому, исключительно англосаксонской традиции.

Сходство между декором металлических изделий или ювелирных украшений и оформлением Codex Aureus весьма примечательно. Эта замечательная рукопись, содержащая четыре Евангелия из Вульгаты, исполнена прекрасным инсуларным минускулом и украшена изображениями четырех евангелистов, каждое из которых занимает отдельную страницу. Судя по особенностям художественного исполнения и палеографии, над ней трудился английский писец; кроме того, ряд характерных черт сближает Codex Aureus с «Псалтырью» из монастыря святого Августина в Кентербери: в этой рукописи VIII века мы видим аналогичное соединение кельтских и латинских элементов. На первой странице Евангелия от Матфея в Codex Aureus на полях имеется надпись на древнеанглийском языке. Она гласит, что «элдормен Альфред» и его жена Вербург заплатили «чистым золотом» воинам-язычникам и выкупили у них рукопись «из любви к Богу и во благо наших душ, и потому, что мы не желали, чтобы святые книги оставались в языческих землях», а затем поднесли свой драгоценный дар кафедральному собору Христа в Кентербери. Сохранилось также написанное на древнеанглийском языке завещание кентского элдормена, тезки и современника короля Альфреда. Его имя, имя его жены Вербург и дочери Элхтрют можно прочесть сбоку на той же странице, а сверху английским письмом начертана латинская фраза. В ней писец просит молиться за священника Кеолхерда, Эалхуна и золотых дел мастера (aurifex) Вулфхельма.

Во второй половине IX века рукопись Codex Aureus, очевидно, хранилась в Кенте, и местные аристократы, клирики и мастера могли ее видеть и даже держать в руках. В связи с этим сходство между зооморфными мотивами в рисованных буквицах и зооморфными орнаментами, использовавшимися в тот же период при работе по металлу, представляется весьма любопытным. Подобные элементы присутствуют, в частности, на рукояти меча из Уоллинфорда^{184}.

Две гарды этого прекрасного творения англосаксонских оружейников украшены изящными орнаментальными изображениями, заключенными в отдельные плашки и выполненными серебряной инкрустацией по черни. На верхней гарде, расположенной ближе к навершию, представлены символы четырех евангелистов: человек, орел, бык и лев^{185}. На нижней — имеется звериный орнамент, родственный декору Codex Aureus, и на обеих гардах присутствуют элементы натуралистического лиственного орнамента каролингского типа. На навершии рукояти — рельефы звериных голов и бордюр в виде бусин. Сохранившийся фрагмент золотой пластины, когда-то украшавшей это навершие, напоминает о тех «мечах с золочеными рукоятями»^{186}, которые носили королевские тэны, когда стояли на страже у трона своего лорда. Возможно, именно такое доблестное оружие, достойное благородного человека, король Альфред завещал Этельреду Мерсийскому^{187}; и «саксонский меч» в золотых ножнах, который Альфред, по преданию, подарил своему маленькому внуку Этельстану, вероятно, был столь же прекрасной работы^{188}.

Два упомянутых выше артефакта с полным основанием можно датировать периодом «альфредовского ренессанса»; однако в нашем распоряжении имеются и другие образцы, относящиеся к первым годам правления Альфреда или еще более раннему времени, до викингских войн. На ноже из Ситтинборна значатся исполненное серебром имя мастера и выгравированное на бронзовой пластине имя владельца. Его украшает инкрустированный серебром и медью орнамент-плетенка; подобные же орнаменты имеются на серебряной пряжке и накладках для ремня, найденных неподалеку от Сент-Остель в Корнуолле. Их спрятали, вероятно, немногим позже 871 года, поскольку вместе с ними была обнаружена серебряная чаша с монетами, из которых только две датируются правлением Альфреда, и обе они отчеканены в 871 году.

Таким образом, мы можем выделить чернение серебра, орнамент в плашках, бусиный бордюр, своеобразные зооморфные орнаменты и использование рельефных звериных голов в качестве завершающих элементов как основные характерные черты декоративно-прикладного искусства Англии конца IX века. Однако инкрустированные изображения зверей на кольце Этельсвит выдержаны в похожем стиле. Орнамент, украшающий кольцо Этельвульфа, повторяется на поясной накладке, обнаруженной на севере в квердельском кладе, датируемом примерно 910 годом. Чернение применялось при создании кольца Эалхстана; поверхность кольца покрывают фигурки зверей, вписанные в ромбовидные плашки, чередующиеся с кругами. Следовательно, отмеченные нами особенности присутствуют в англосаксонском искусстве, по крайней мере, с первой половины IX века, а сходство некоторых декоративных элементов описанных выше изделий с оформлением Codex Aurerus и «Псалтыри» из монастыря святого Августина указывает на преемственность в развитии церковного и светского искусства Южной Англии, испытавшего на себе влияние — прямое или опосредованное — ирландской, нортумбрийской и франкской школ.

Местные мастера с самого начала проявляли немалую изобретательность в использовании чужих мотивов и приемов, а атмосфера альфредовского двора, где почитались красота и ученость, где король сам наставлял ювелиров, а элдормен готов был заплатить большой выкуп, чтобы спасти прекрасную рукопись, тем более способствовала творческим поискам.

В IX веке мастера Южной Англии создали немало замечательных вещей, но величайшим их достижением, безусловно, стали два золотых украшения с эмалью: украшение из Минстер Довел (Оксфордшир) и «Драгоценность Альфреда». Оба шедевра были изготовлены, скорее всего, в период расцвета уэссекцкого искусства в правление Альфреда. Украшение из Минстер Довел^{189} представляет собой эмалевый крест на круглой подложке из золотой филиграни, выступающей за пределы эмали и заканчивающейся бордюром. Изображение выполнено в технике перегородчатой эмали^{190}: зеленый с белым крест помещен на голубом фоне. Изображение окружает узкая золотая кайма, а между ней и внешней оправой проложены две полосы филиграни из витой золотой проволоки, по поверхности которой рассыпаны мелкие золотые шарики: благодаря этому крест выглядит еще более роскошно. Судя по золотому раструбу, в котором имеются отверстие и штырек, украшение изначально надевалось как навершие на небольшой посох или жезл.

«Драгоценность Альфреда», найденная в 1693 году при раскопках в Ньютоне или Петертон Парке, неподалеку от Этелни, по замыслу напоминает навершие креста из Минстер Ловел, но еще более прекрасна и изготовлена с еще большим мастерством. Ее описывали много раз^{191}, однако, чтобы оценить совершенство цветовой гаммы и тонкость работы, надо увидеть это сокровище воочию. «Драгоценность Альфреда» больше эмали из Минстер Ловел, но ее размеры не так уж велики: максимальная длина — два с половиной дюйма, ширина — полтора дюйма, расстояние от подложки до верхней точки выпуклой внешней поверхности — один дюйм[60]. Сверху эмаль прикрывает кабашон из горного хрусталя, подложкой служит золотая пластина, на которой выгравирован лиственный орнамент. Пластина крепится с помощью уголков к филигранной оправе. Поясное изображение человеческой фигуры, вероятно, сидящей, в длинном зеленом одеянии с красной отделкой исполнено в технике перегородчатой эмали. В руках человек держит две ветки, или два скипетра, на концах которых помещены листья и нечто, похожее на золотую лилию. Фон — голубой, лицо и руки человека — матово-белые. Изображение выполнено довольно грубо, но это искупается чистотой и яркостью цветов. Оправа камня — из изящной золотой филиграни. По краю кабашона расположен бусинный орнамент, а на поверхности его видна ажурная золотая надпись: +ÆLFRED МЕС НЕНТ GEWYRCAN («Альфред повелел меня сделать»). Две узкие полосы бусинного орнамента отделяют надпись от золотой филигранной оправы. По исполнению она напоминает оправу украшения из Минстер Ловел, но ее рисунок сложнее: в сплетение волнистых золотых нитей, струящихся между золотыми шариками, вторгаются элементы лиственного орнамента. Все украшение имеет форму овала, расширяющегося сверху (если судить по расположению человеческой фигуры), а внизу — плавно переходящего в раструб, выполненный в виде головы зверя. Контуры рельефа обведены золотыми нитями, а поверхность украшена золотыми шариками. Оборотная сторона раструба — плоская, на ней выгравирован орнамент. В приоткрытой пасти чудовищного зверя (возможно, это кабан; другая версия гласит, что это «уэссекцкий дракон»[61]) имеются отверстие и штырек: вероятно, раструб крепился к шесту или рукояти, сделанной из дерева или моржевого клыка и потому несохранившейся. Глаза зверя были, по-видимому, из граната, хрусталя или голубого стекла, как у других подобных фигур; в пустых золотых кастах, оставшихся на месте ушей, вероятно, помещались когда-то стеклянная паста или кусочки хрусталя.

Высказывались предположения, что эмаль была изготовлена на Востоке и привезена из Константинополя, а английские мастера сделали только оправу, и мы не станем отказывать себе в удовольствии оспорить эту гипотезу. У нас имеется слишком мало образцов раннесредневековой эмали, чтобы принять какое-то окончательное решение, но если самые древние византийские изделия датируются началом X века^{192}, то некоторые кельтские эмали, обнаруженные в Британии и Ирландии, относятся к гораздо более раннему периоду. Матовый белый и прозрачный зеленый цвета, использованные в «Драгоценности Альфреда», могут указывать на ее кельтское происхождение, а поскольку изображение выглядит достаточно грубо, особенно в сравнении с изящной золотой оправой, не исключено, что мы имеем дело с одним из первых опытов в этом ремесле. Таким образом, хотя достоверных подтверждений этому нет, факты говорят, скорее, о том, что «Драгоценность Альфреда» была создана в Англии под влиянием ирландской традиции^{193}.

Еще одним замечательным образцом того же художественного стиля является круглая брошь, найденная в Лондоне в 1839 году^{194}. Она представляет собой перегородчатую эмаль, в золотой филигранной оправе с жемчужинами.

Эмаль изображает человека в короне (мы видим голову и плечи); цвета — голубой, зеленый и матовый белый. Некоторые исследователи предполагали, что брошь была создана в IX веке, другие высказывались за более позднюю датировку, но по технике рисунка и исполнения этот артефакт, безусловно, превосходит украшение из Минстер Ловел и даже «Драгоценность Альфреда».

Любители древностей постоянно спорили о том, кто же изображен на эмали «Драгоценности Альфреда». Предполагалось, что это король на троне, или сам Альфред, или святой Неот, либо святой Кутберт, прочно вошедшие в альфредовскую легенду, или Папа с символами земной и духовной власти, или Христос во славе. Вероятней всего, фигура изображает Спасителя: похожие миниатюры встречаются в рукописях VII–VIII веков. Христос с двумя скипетрами появляется в ирландской «Книге Келл»^{195}, а святой Лука в «Евангелиях святого Хада» держит крест в одной руке и ветвь или скипетр с листьями — в другой^{196}.

О золотой оправе «Драгоценности Альфреда» с большей определенностью, чем об эмали, можно сказать, что она изготовлена в Англии. По замыслу и исполнению она близка другим артефактам англосаксонской работы, чьи подлинность и датировка не вызывают сомнений. Похожую филигрань мы видим не только в оправе украшения из Минстер Ловел, но и на нескольких застежках позднего англосаксонского периода. Обычным мотивом в искусстве IX века является и голова зверя, использованная в качестве завершающей части декора. Украшения с рельефами такого рода были обнаружены в кладах вместе с монетами, что позволяет датировать их достаточно точно. Некоторые рельефы напоминают альфредовского «зверя» забавной формой ушей^{197}, похожих на запятую: такие изображения имеются на серебряных пряжках из клада в Сент-Остель и на других находках IX века; в частности, на поясных накладках из Севинтона (Уилтшир), вместе с которыми были обнаружены гравированные серебряные ложка и вилка, а также монеты, выпущенные в период с 806 по 890 год. К перечню общих черт можно добавить и характерные выемки на месте глаз. Гравировка на золотой подложке «Драгоценности Альфреда», очевидно, представляет собой дерево — это изображение условное, но при этом весьма детальное, напоминает рисунки из каролингских рукописей.

Глядя на эти прекрасные творения английских мастеров, можно поверить рассказу Ассера о том, что Альфред покровительствовал ювелирам и другим умельцам. Сам король в переводе «Утешения философией» заменил «прах Фабриция [ossa Fabricii]» на «прах знаменитого мудрого кузнеца Веланда». «Я называю его мудрым, — поясняет Альфред в весьма показательном комментарии, свидетельствующем о его умении ценить высокое искусство, — ибо умелый мастер никогда не расстанется со своим ремеслом; проще сдвинуть солнце с места, чем лишить мастера его занятия». И далее, вспомнив, видимо, легенды детства, он спрашивает: «Где теперь прах Веланда и кто знает об этом?»^{198}.

Кузнец-колдун Веланд выковал меч Беовульфа, и Альфред, когда писал о «мудрости» мастера, возможно, думал и о чудесных творениях других умельцев, от которых нам остались уоллинфордская рукоять или красивое маленькое навершие кинжала с золотыми пластинами, найденное у Виндзора, неподалеку от древнего дольмена в Беркширских холмах, который по традиции зовется Веланд Смити, Кузница Веланда. Ювелирным ремеслом могли заниматься оружейники, украшавшие изготовленное собственными руками оружие, или клирики, привлекавшие на помощь все свое умение, чтобы облачить в роскошные переплеты рукописные церковные книги, как, возможно, Вульфхельм трудился когда-то над Codex Aureus^{199}. Были среди ювелиров и просто мастера, трудившиеся по заказу, как альфредовские aurifices. Но к какой бы категории ни принадлежал создатель «Драгоценности Альфреда», он знал и свое ремесло, и жар вдохновения, свойственного одаренному художнику.

Археологические материалы и исторические факты убедительно свидетельствуют, что «Драгоценность Альфреда» создана в Уэссексе в конце IX века, и на этом фоне филологические аргументы в пользу северного происхождения или более ранней датировки можно не принимать в расчет. Основными доводами сторонников «северной» версии являются старинное начертание некоторых букв в надписи, в частности, прямые С и G, а также использование форм тес и heht, принадлежащих английским диалектам. Прямое начертание букв нельзя счесть убедительные аргументом, поскольку оно встречается также на альфредовских монетах и в вустерской рукописи «Обязанностей пастыря». Heht встречается в уэссекцком диалекте: по крайней мере, эта форма употреблена в стихотворном вступлении к древнеанглийскому переводу «Обязанностей пастыря»^{200}, однако использование тес вместо те в самом деле трудно объяснить. В уэссекцком диалекте IX века форма тес вообще не зафиксирована, поэтому, если считать, что «Драгоценность» создана в период «альфредовского ренессанса», остается предположить, что ювелир либо копировал северный образ, либо сам был по происхождению англом и работал в своей манере. Последний вариант не кажется столь уж невероятным, если учесть, что многие мерсийцы и нортумбрийцы бежали в Уэссекс, а ремесленники всех мастей искали покровительства короля^{201}. Свидетельством того, что замечательный мастер мог быть плохим грамотеем, служит бессмысленная надпись на прекрасном изящном кольце, хранящемся в Музее Ашмола: «Sigeric mea heth gewyrcan» («Сигерик повелел меня сделать»). Можно попытаться каким-то образом связать «англский» элемент в надписи и «кельтское влияние», которое очевидно прослеживается в замысле и исполнении «Драгоценности Альфреда», но происхождение и назначение этой прекрасной вещи остаются для нас загадкой.

Если мы не можем подтвердить бесспорными аргументами, что «Драгоценность» имеет отношение к королю Альфреду, то, по крайней мере, нельзя доказать и обратное. После имени Альфреда не обозначен, как на кольцах Этельвульфа и Этельсвит, королевский титул, и на этом основании некоторые исследователи делают вывод, что украшение или было создано до вступления Альфреда на престол в 871 году, или что оно предназначалось для другого человека с тем же именем. Во второй половине IX века имя Альфред встречается достаточно часто. Его носили, в том числе, епископ Вустерский и кентский элдормен, выкупивший Codex Aureus. И все же столь дорогую вещь мог заказать скорее король, нежели один из его подданных, пусть самый богатый и влиятельный; тот факт, что она была найдена в древних королевских владениях, неподалеку от Этелни, также стоит принять во внимание. Помимо прочего, существуют внутреннее ощущение и традиция, за которой стоит непоколебимая вера многих поколений ученых, поэтому до тех пор, пока более убедительные доказательства не будут представлены, мы позволим себе и другим считать (как считалось несколько столетий), что это чудесное маленькое украшение принадлежало королю Альфреду.

Начиная с XVIII века строились всевозможные гипотезы относительно назначения «Драгоценности», но удовлетворительное объяснение так и не найдено. «Драгоценность» обнаружили в окрестностях Этелни, поэтому высказывались мнения, что это — личная вещь Альфреда, символ королевской власти, реликвия короля-изгнанника, навершие скипетра или украшение, венчавшее королевский шлем-корону^{202}. Более убедительной представляется версия, которую предложил в 1877 году доктор Клиффорд^{203}. Он считает, что украшение служило частью baculus Cantorum, указки или закладки (подобные артефакты часто встречаются в собраниях средневековой церковной утвари). Такого рода вещи часто делались из дорогих материалов; порой их прикрепляли к переплетам богослужебных книг, и доктор Клиффорд предполагает далее, что древнеанглийское слово æstel, которому в глоссарии XI века поставлено в соответствие латинское stylus, как раз и служит их названием. В таком случае «Драгоценность» является частью одной из æstels, стоимостью в пятьдесят манкузов, которые Альфред разослал своим епископам вместе с древнеанглийским переводом «Обязанностей пастыря»^{204}. Доктор Клиффорд считает также, что Иоанн Старый Сакс, помогавший Альфреду в работе над этим переводом, получил одну из «подарочных копий» как настоятель нового монастыря в Этелни; а размышления о том, что умелый мастер «священник и монах» Иоанн приложил руку не только к переводу текста, но и к изготовлению æstel, могут доставить нам немало удовольствия. Впрочем, попытка связать «Драгоценность» с конкретным артефактом кажется чересчур смелой, чтобы ее принять, хотя вполне возможно, что под названием æstel имелась в виду закладка и что частями подобных же закладок являются «Драгоценность Альфреда» и украшение из Минстер Довел.

Возможно, Альфред, задумывая свою æstel, вспоминал золотую раку, которую его отец Этельвульф преподнес монастырю в Мальмсбери. У этой раки, предназначавшейся для мощей святого Алдхельма, была, как пишет Уильям Мальмсберийский^{205}, хрустальная крышка, на которой золотыми буквами значилось имя короля. В ее изголовье располагались фигуры из серебра, а на задней стенке помещались изображения чудес святого Алдхельма, выполненные, по-видимому, чеканкой (levato metallo)^{206}. В свете этого «Драгоценность Альфреда», соединившая в себе ирландские, английские и южноанглийские мотивы, видится прекрасным цветком на древе англосаксонского искусства, выросшим и распустившимся в альфредовские времена, но уходившим корнями в далекое прошлое и принесшим плоды в скором будущем.

Альфред, как и его отец, с величайшим почтением относился к святым и каждый день молился перед мощами, которые всегда возил с собой. С этой реликвией связана, подробно изложенная Ассером история, о том, как король, со свойственными ему сметкой и мудростью, придумал лампы из бычьего рога^{207}. Альфред желал посвящать половину своего времени служению Господу, но в пасмурные дни и темные ночи ему трудно было отсчитывать часы. Поэтому он повелел изготовить восковые свечи в двенадцать дюймов длиной, равные весу двенадцати пенни; поставленные перед святыми мощами, они сгорали за четыре часа, и сгоревшие шесть свечей точно отмеряли сутки. Однако вскоре выяснилось, что надо защитить свечи, которые должны были гореть постоянно, от сквозняков, врывавшихся сквозь двери и окна, сквозь промежутки в каменной кладке церковных зданий, щели в бревенчатых стенах или дыры в тонкой ткани шатра (здесь Ассер, сам того не желая, приоткрывает нам суровую обстановку альфредовских жилищ). Тогда король повелел сделать из дерева и бычьего рога лампы с дверцей. В них помещали свечи: прикрытые от ветра, они горели ровно, и по ним можно было точно отсчитывать время.

Ассер вдохновенно описывает эту маленькую альфредовскую хитрость и подробно излагает всю историю в своем сочинении, из чего можно заключить, что она (или, по крайней мере, конкретное ее воплощение) казалась тогда новшеством^{208}. Когда заходит речь об Альфреде, мы часто сталкиваемся с подобной ситуацией: важные деяния забылись, а обыденное проявление ремесленной смекалки сохранилось в памяти на века.

Несмотря на то, что общий уровень развития декоративно-прикладного искусства был очень высоким, альфредовские монеты оказываются удивительно убогими по технике исполнения и декору. Они существенно уступают мерсийским монетам, которые чеканил в VIII веке Оффа, вдохновленный каролингским искусством и каролингской реформой денежного обращения. Хотя этот факт еще не свидетельствует об экономическом упадке, нашествия данов, безусловно, нанесли урон английской торговле — такой вывод можно сделать от противного, оценивая расцвет и быстрое расширение торговых связей после мирного договора 878 года; тогда было выпущено большое количество монет и нормы торгового права заняли свое место в своде уэссекцких законов. Впрочем, если викингские нашествия помешали развитию торговли, то возникновение викингских поселений всячески ему способствовало, поскольку норманны сами были прирожденными купцами.

Собственные деньги появились в Уэссексе лишь в конце правления Эгберта, альфредовского деда; он, по-видимому, был первым независимым королем западных саксов, чеканившим свою монету на старом кентском монетном дворе в Кентербери. Так же поступали Этельвульф и трое его старших сыновей. Альфреду пришлось адаптировать старые механизмы и структуры к изменившимся условиям, налаживать торговые контакты с континентом и внутри королевства и, в дополнение к этому, устанавливать коммерческие связи между Уэссексом и Данело.

Знакомясь с законами Альфреда, можно представить себе некоторые показательные детали хозяйственной жизни Уэссекса. Купцам (ciepemeri) предписывалось являться на фолкгемот и представлять всех людей, которых они собирались «вести с собой во внутренние земли», королевскому герефе, указав точное количество своих спутников и поручившись за их хорошее поведение^{209}. Если в пути оказывалось, что купцу требуется больше людей, он обязан был сообщить об этом королевскому герефе и получить согласие «мота».

Более древние законы, изданные Ине, также сохраняли свою силу. Купив что-либо «во внутренних землях», торговец должен был подтвердить этот факт свидетельствами; однако в случае, если у него обнаруживалось украденное добро, он отделывался небольшим штрафом; если же ему удавалось доказать, что он купил краденое по незнанию, никакого наказания вовсе не полагалось^{210}. За этими короткими конкретными фразами можно разглядеть первые ростки мощной сети коммерческих связей, ставших явью в X–XI веках, когда в Англии велась интенсивная торговля сельскохозяйственными продуктами и скотом, а с континента импортировались шелка, специи, драгоценные металлы и самоцветы. Странствующий торговец, со своими людьми, повозками и грузовыми лошадьми, отправлялся из гавани или большого города во «внутренние земли», и его радостно принимали в любой усадьбе или деревне и на каждом хуторе. Продавец и покупатель торговались, прежде чем заключить сделку, за купленный товар расплачивались иногда натурой, иногда серебряными альфредовскими пенни, которые чеканили в крупных торговых центрах, в городах, стоявших на пересечении торговых путей, куда торговец неизбежно возвращался в конце путешествия, чтобы наполнить свои опустевшие мешки.

Уэссекцкие суды и герефы вполне могли организовать торговлю на местном уровне и следить за соблюдением интересов своей области, но с возникновением Данело в системе торговых связей появился совершенно новый элемент, так что урегулировать возникшую ситуацию было под силу только центральной власти. В соглашении с Гутрумом-Этельстаном Альфред, получив Лондон, оговорил условия торговли «различными товарами и скотом» между данами Восточной Англии и его подданными. Дан и англосакс, отправлявшиеся торговать в соседнее королевство, предоставляли заложников: тем самым они гарантировали, что будут хранить мир, и подтверждали честность своих намерений.

Вместе с поселенцами-данами в жизнь Англии вошла новая мера стоимости — скандинавская полумарка золота^{211}, которая стала использоваться наряду с английскими шиллингом^{212} и манкузом^{213}. Все они в то время представляли собой просто расчетные единицы, обозначавшие определенную массу золота и серебра. Единственной монетой, в полном смысле этого слова, во времена Альфреда были серебряные пенни, а также полу-пенни^{214}, которые, видимо, он и пустил в обращение. Их чеканили на семи (или восьми) монетных дворах: в древних римских городах — Кентербери и Винчестере — и «главных бургах», церковных, политических и торговых центрах западносаксонского королевства: в Эксетере, Бате и Глостере, обеспечивавших покой и процветание западных областей, в Оксфорде, располагавшемся на мерсийской границе, и Лондоне, контролировавшем Темзу (там прежде чеканил монету Хальфдан). На монетах встречается знак еще одного монетного двора; если монограмма правильно расшифрована, то к приведенному выше списку следует добавить Линкольн, хотя во времена Эдварда Старшего этот северный город был данской крепостью.

Архиепископ Кентерберийский также имел право чеканить монету; кроме того, любопытная серия серебряных пенни была выпущена в Восточной Англии в честь святого Эдмунда: на них нет знака монетного двора, зато значится имя святого и имена множества разных монетчиков. Некоторые из этих имен, безусловно, не англосаксонские, а скандинавские или франкские. Кроме того, Гутрум-Этельстан чеканил в Восточной Англии свою монету, скопировав один из альфредовских образцов. У него также трудились монетчики с чужеземными именами, в большинстве своем, по-видимому, франки. На различных монетах короля Альфреда встречаются имена более сотни монетчиков, но основная их часть, практически наверняка, представляет собой англо-данские копии альфредовских монет, выпущенные без его ведома^{215}.

Среди монет, отчеканенных самим Альфредом, можно выделить двадцать три разновидности^{216}: тринадцать видов выпущены до 878 года, остальные десять (к которым и относится большинство сохранившихся экземпляров) — в позднейший период, после первого мирного договора с Гутрумом. Первые варианты были скопированы с монет короля Этельреда и его тезки, архиепископа Кентерберийского, а в одном случае — с серебряных пении, которые отчеканил, судя по всему, викингский предводитель Хальфдан, ненадолго обосновавшийся в Лондоне после мирного договора 871 года[62]. Эту занятную монетку копировал также Кеолвульф II, марионеточный король Мерсии; на ее реверсе помещена монограмма Лондона. Хальфдан, следуя, вероятно, континентальным образцам, первым ввел в английский обиход монеты с монограммой: к этому типу относятся несколько разновидностей альфредовских пенни. На реверсе таких монет мы видим монограмму монетного двора; у других типов там располагаются название монетного двора, имя монетчика, крест и орнамент. На аверсе помещались название монетного двора, а чаще — крест, либо примитивный портрет короля, его имя и титул. Большинство монет чеканилось, разумеется, в Кентербери, далее следуют Оксфорд и Лондон. Титул Rex Saxonum на редких винчестерских и эксетерских монетах указывает на преемственность между поздними альфредовскими типами и первыми опытами его сына и наследника Эдварда Старшего.

Важные выплаты должны были совершаться «чистой» монетой, без примесей, и судя по тому, что подобное условие специально оговаривалось, уэссекцкие монеты не всегда отличались этим качеством. Согласно альфредовским законам штраф за вторжение в королевский бург или нарушение королевского покровительства составлял «пять фунтов чистых пенни»^{217}. По договору между Альфредом и Гутрумом, вира за благородного человека, англа или дана, равнялась восьми полумаркам чистого золота, испытанного огнем^{218}. В переводе Боэция Альфред пишет, что разные виды счастья объединяются в единое Высшее Благо так же, как различные металлы, расплавившись, образуют один слиток, и сравнивает очищение серебра с очищением человека небесным огнем^{219}. Уже в те времена, по-видимому, применялись некие методы «отбеливания» и «определения пробы» драгоценных металлов. Уже появились зачатки тех принципов и механизмов, которые определяли впоследствии работу английского Казначейства. Альфредовская Англия была еще невежественной, бесхитростной, грубой и почти варварской, но в ней уже чувствовалась великая жизненная сила и достоинство юности, обещавшие великое будущее.

III. Литература

С короля Альфреда начинается новый этап в политическом развитии Англии, но он открывает также новую страницу в развитии английской литературы; в сфере мысли, как и в государственной деятельности, этот этап стал провозвестником иной эпохи. Ее суть Альфред выразил (пусть неосознанно) в предисловии к переводу «Обязанностей пастыря» Григория Великого:

«Прежде… чужестранцы искали мудрости и знания в нашей земле… ныне мы сами вынуждены приглашать из дальних стран тех, кто нам нужен».

Литература раннего периода, латинская и древнеанглийская, принадлежала местной традиции. Религиозная по форме, по сути она была плодом стихийного творчества, созданием народа, вдохновленного христианской верой. Кэдмон и Беда, Алдхельм и Кюневульф, хотя и обращались к римским или восточным образам и сюжетам, несли в себе дух английского христианства. Позднейшая литература была более «европейской». Она появилась в результате продуманной государственной политики короля Альфреда, который преподнес ее в качестве наставления своим подданным. Англосакс Алкуин, живший при дворе Карла Великого, приобщил императора и его приближенных к мудрости ученых нортумбрийских монахов; в IX веке можно говорить об обратном влиянии: придворные школы каролингских императоров служили, по всей видимости, образцом для системы образования, которую пытались воплотить в жизнь западносаксонские короли.

Нельзя оценить полностью литературные труды Альфреда, не увязав их с исповедуемой им политической доктриной. Сами по себе они кажутся случайными, но если расценить их как инструмент образовательной политики, которая, в свою очередь, являлась частью продуманного плана государственного строительства, то замысел короля становится понятным и вызывает искреннее восхищение.

Альфред не был монастырским ученым, постигающим мудрость для собственного удовольствия, из любви к знаниям; он учился, чтобы учить, и всегда видел впереди конкретную практическую цель. Что бы он ни писал, он ставил перед собой вполне определенную задачу: все его труды служили просвещению и воспитанию подданных христианской державы. Переводя с латыни Григория Великого, Орозия, Беду и Боэция, Альфред стремился сделать доступными книги, которые, по его мнению, каждый человек должен был прочитать: труды прославленных авторов, содержавшие сведения из теологии, древней и современной истории, географии и философии. Составляя на английском языке Хронику или «Правду», он пытался сохранить все ценное и важное, что заключалось в монастырских анналах, нормах обычного права и старинных верованиях, а также все наиболее значимое из социального и политического опыта его времени.

Альфред отводил «людям, которые молятся» важное место в системе правления и хотел воспитать образованных и благочестивых служителей Церкви и Государства: ради этого он наставлял клириков, рассчитывая, что они впоследствии станут учить мирян, и излагал на понятном всем языке правильные и полезные сведения, предназначенные для свободных людей всех рангов. В Уэссексе знание было забыто, и король пригласил ученых помощников из разных земель: четырех мерсийцев (вустерского епископа Верферта, Плегмунда, будущего архиепископа Кентерберийского, священников Этельстана и Вервульфа), франка Гримбальта, Иоанна Старого Сакса и валлийца Ассера. Он осыпал их подарками и назначил на высокие посты, и кто-нибудь из помощников обязательно находился при короле, чтобы читать и переводить ему латинские книги, которые он пока не мог самостоятельно перевести. Из рассказа Ассера, при всей его напыщенной риторике, становится понятно, что в альфредовском стремлении к знанию было много от той наивной страсти, что жила в сердцах естествоиспытателей XVI века и первых участников образовательных программ для женщин и рабочих в XIX столетии. В зрелые годы король посвящал редкие часы своего досуга учению, удовлетворяя детское желание, которое ему долго не удавалось исполнить.

Однажды, когда они с Ассером читали и беседовали, Альфред достал маленькую книгу, где были часослов, псалмы и молитвы, которую он всегда носил на груди, и попросил Ассера записать понравившийся отрывок. В книжке не оказалось места; тогда Ассер взял чистый лист пергамента и начал новую тетрадь, в которой он переводил для Альфреда выдержки из разных сочинений. Так появился «Энхиридион», наставление или руководство, названное так потому, что всегда было под рукой, сборник мудрых речений (flosculos) из Библии и других знаменитых сочинений; со временем книга стала такой же толстой, как Псалтырь. Она была, судя по их свидетельствам, известна хронистам XII века: Флоренсу Вустерскому, который называл ее «Речения короля Альфреда» (Dicta regis Ælfredi), и Уильяму Мальмсберийскому; из нее заимствована прелестная легенда о том, как святой Алдхельм заставил невежественных западных саксов слушать его поучение, спев им на их родном языке на мосту в Мальмсбери. Эта история наверняка понравилась королю, который любил легенду об Орфее и сам доблестно сражался с невежественными варварами.

Ассер (как он сам пишет) начал составлять «Энхиридион» в 887 году, так что Альфред, видимо, стал проводить в жизнь свой план работы над переводами вскоре после второго мирного договора с Гутрумом. У него оставалось в запасе пять мирных лет, и именно в это период, по мнению большинства исследователей, были созданы «Правда Альфреда», первая часть Англосаксонской хроники (до смены почерка в погодной статье 891 года) и ассеровское «Жизнеописание Альфреда» написанное, очевидно, в 893 году.

Суждения специалистов по поводу того, в какое время и в какой последовательности появились четыре главных альфредовских перевода — «Обязанности пастыря», «Орозий», «Беда» и «Боэций»[63], — сильно расходятся. Отсутствие достоверных свидетельств создает благодатную почву для догадок и домыслов, и вокруг каждой альфредовской работы ведутся горячие споры. Однако мы можем принять, что с возобновлением данских нашествий в 892 году и в последующие годы, омраченные войной, чумой и мором, у короля не оставалось ни времени, ни сил для занятий словесностью, поэтому переводы, по всей вероятности, были сделаны до 893-го либо после 896 года.

Ассер принимал участие в переводе «Обязанностей пастыря», однако в своей книге, написанной в 893 году, он упоминает только «Энхиридион» и переложение «Диалогов» Григория Великого, сделанное Верфертом. На основании этого некоторые исследователи считают, что все литературные произведения альфредовского времени, над которыми работал сам король, созданы в последние годы его жизни. Другие присоединяются к мнению профессора Вюлкера, полагавшего, что переводы «Обязанностей пастыря», Беды и Орозия были сделаны последовательно в 889–893 годах, а переводы Боэция, «Монологов» Августина и, возможно, псалмов относятся к 897–901 годам.

Согласно первой версии, вся литературная деятельность Альфреда укладывается в короткий промежуток времени, о котором у нас нет никаких сведений; это представляется маловероятным, особенно если учесть, что Альфред умер, по-видимому, в 899-м или 900-м, а не в 901 году. Вторая версия не объясняет молчание Ассера, ни словом не упомянувшего о трудах короля; возможно, однако, что Ассер писал свою книгу в несколько приемов, в разное время, и до нас дошел незаконченный промежуточный вариант. Следует также помнить, что Альфред работал над своими переводами медленно и тщательно и что каждая книга требовала размышлений и подготовки, которые могли растянуться на несколько лет.

В предисловии к «Обязанностям пастыря» король пишет, что переводил книгу с латыни на английский «иногда по словам, иногда по смыслу», учась латыни у Плегмунда, Ассера, Гримбальта и Иоанна, и что он взялся за свой труд «среди многих треволнений, обрушившихся на наше королевство». Даже если ни один из четырех переводов не существовал в законченном виде к 896 году, можно предположить, что они были начаты во время мирной передышки, а потом доделывались, вопреки всем трудностям и, казалось бы, непреодолимым препятствиям. Так или иначе, по замыслу литературные произведения Альфреда делятся на две группы: более практическую и более «философскую». Если исходить из содержания, переводы «Обязанностей пастыря», «Орозия» и «Беды», очевидно, принадлежат более раннему периоду. Законы, история, доктрина пастырского служения могли занимать мысли Альфреда в те дни, когда он трудился над созданием образовательной и административной систем, а философские раздумья, изучение «высшей Мудрости» Боэция и Августина, возможно, заполняли дни короля в краткий период «спокойствия и мира», венчающий его правление.

«Правда» заслуживает особого рассмотрения среди альфредовских литературных трудов не только потому, что она непосредственно связана с его просветительской политикой, но и потому, что собственные воззрения и заботы короля нашли отражение в его предисловии, в выборе библейских отрывков и в композиции кодекса.

Патетическое утверждение Уильяма Мальмсберийского, что Альфред издавал законы «под звуки труб и лязг оружия», не следует понимать буквально. «Правда» рассчитана на управление страной в мирное время, и король, как сказано в ее предисловии, тщательно и продуманно отбирал установления, вошедшие в свод, консультируясь с опытными советниками. «Правда», скорее всего, была составлена раньше, чем первая часть Англосаксонской хроники, то есть до 892 года включительно. Профессор Либерманн, осуществивший последнее издание «Правды», датирует ее, предположительно, периодом «после 890 года». Доктор Тарк в отдельном исследовании, посвященном «Правде Альфреда» утверждает, что она появилась в 890 году, но хронологически помещает ее после «Обязанностей пастыря»^{220}. В любом случае ее, по-видимому, следует считать одним из первых литературных опытов Альфреда и выражением той созидательной политики, которую король проводил в мирный период своего правления.

«Правда Альфреда» сохранилась в нескольких рукописях, но даже самые ранние из них относятся к X веку. Древнейшая рукопись, скопированная, вероятно, непосредственно с альфредовского оригинала, сохранилась в том же кодексе, что и знаменитая Паркеровская рукопись Англосаксонской хроники: вероятно, обе они были созданы в Винчестере. Эта рукопись «Правды» написана на уэссекцком диалекте и датируется, предположительно, серединой X века.

Первая часть «Правды», историческое вступление[64], вызывает в памяти слова Ассера: по его свидетельству, король взялся изучать «основы Священного Писания» и начало этому было положено в день святого Мартина 887 года. Библейские цитаты переведены на английский язык с уверенностью и легкостью, за которыми чувствуется опытная рука. Латинским оригиналом служила Вульгата (перевод Библии, выполненный в IV веке Иеронимом), и, возможно, некоторые из этих отрывков первоначально были записаны в альфредовский «Энхиридион», и уже потом включены в «Правду».

В переводе Десятисловия вторая и части четвертой и десятой заповедей опущены (так было принято в церковной литературе того времени), но десятая заповедь дополнена цитатой из Исхода^{221}: «Не делайте предо мною богов серебряных или богов золотых не делайте себе». В девятой заповеди, переставленной на место второй, «создал Господь небо и землю» заменено на «создал Христос небо и землю», а в пятой: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе» второе придаточное предложение переставлено, так что пояснение относится к родителям, «которых Господь дает тебе», а не к земле. Эта грамматическая ошибка свидетельствует о многом и по-человечески понятна, ибо Альфред мог благодарить Господа, давшего ему в матери Осбург, и в отцы — Этельвульфа, который, при всех своих слабостях и ошибках, нежно любил младшего сына и во многом ему потакал.

Выдержки из законов Моисея представляют собой более-менее свободное изложение двадцать первой, двадцать второй и частично (до тринадцатого стиха) глав Исхода. Мелкие изменения, внесенные королем, весьма показательны. Предлагая свои толкования, он стремится привести иудейский закон в соответствие с германской традицией. «Раб-еврей» заменен на «раба-христианина (theow)». Место, где должен искать убежища невольный убийца, именуется frithstowe, «место мира» (этим же словом названы города-крепости в «Обязанностях пастыря»^{222}), и за убийство можно заплатить откуп, согласно «праву народа» (обычному праву). Если вол забодал мужчину или женщину, его хозяин должен быть предан смерти или заплатить штраф, в зависимости от того, что уитэны сочтут справедливым. Принесение в жертву первенца заменено на дарение «первых плодов от всего ходящего и растущего». «Не суди превратно тяжбы бедного своего» дополнено следующей сентенцией: «Суди справедливо и одинаково: не суди одним судом богатого, иным — бедного, одним врага, а иным — друга».

Но более всего поражают не эти поправки, а сам факт, что Альфред принял и включил в свою «Правду» законы, предназначавшиеся для восточного народа и созданные двумя тысячелетиями раньше, не изменив в них практически ничего. Как и пуритане XVII века, он отождествлял англичан с избранным народом, и не сомневался, что законы Моисея подходят для Уэссекса IX века. Но, когда мы говорим об Альфреде, подобный взгляд не вызывает столь откровенного недоумения. Он, как и Моисей, должен был создать законодательство родового общества, существовавшего за счет рабского труда, верившего в единого Бога и почитавшего семейные и родовые связи; в этом обществе жестокая варварская справедливость соблюдалась по принципу «око за око, зуб за зуб», где отнимали жизнь за жизнь и даже животных-убийц карали смертью, где назначали штрафы, приносили оправдательные клятвы и призывали свидетелей, где Церкви платили десятину, а бедняки, вдовы и сироты получали защиту от государства.

Альфреду — государственному деятелю народ Моисея был понятен и близок не меньше, чем христианский Рим; суровая беспристрастность иудейской этики вызывала восхищение короля, поклонявшегося истине и справедливости, однако подлинные стремления чуткой и тонкой натуры влекли его к милосердию и состраданию, «мягкосердечию» христианских заповедей. После законов, объявленных Моисею Господом, Альфред помещает заповеди, которые возвестил апостолам Христос, и далее переводит послание апостолов из Иерусалима, толкующее (в весьма либеральном духе), в какой мере следует исполнять древний закон^{223}.

Послание заканчивается «золотым правилом», которое было добавлено к основному тексту в нескольких древних версиях Деяний (греческих и латинских) и оттуда попало в некоторые рукописи Вульгаты.

Переходя от исконных иудейских и христианских законов к их конкретному приложению в более поздние времена, Альфред включает в свою «Правду» постановления Синодов, принятые «святыми епископами и другими достославными уитэнами народа англов [Angel-cyn]». Он причисляет епископов к уитэнам и не делает различия между каноническим и светским правом, а также церковными Соборами и светскими собраниями. Для него Церковь и государство составляют одно целое: они служат общей цели, хотя структура и функции у них разные.

Особый интерес представляет альфредовское предисловие, предваряющее свод английских законов. Король написал его от себя лично: в этом предисловии он указывает, среди прочего, на традиционность английского права, подразделяющегося по территориальному и национальному принципу на западносаксонское, мерсийское и кентское, и одновременно на его «авторский» характер, ибо оно является отчасти плодом творчества великих королей-законодателей — Ине, Оффы и Этельберта. Другая мысль сближает рассматриваемый отрывок с вступлением к «Обязанностям пастыря». Альфред не претендует на авторство, он отводит себе роль составителя и толкователя, который не дерзает записывать слишком много от себя, или хранителя, оберегающего наследие прошлого для блага грядущих поколений[65]. Английские законы расположены без всякой системы, что составляет разительный контраст с более-менее стройной композицией библейской части. Но, читая этот беспорядочный свод, изобилующий повторами и противоречиями, нельзя не отметить скрупулезность Альфреда, его внимание к деталям, равно как и его желание отстаивать справедливость и заботиться о благе подданных. Альфредовские законы, если рассматривать их в чисто практическом плане, могут служить источником для истории государства и права, но с точки зрения замысла мы вправе расценить их как литературный труд, предназначенный для наставления и просвещения.

Наиболее ценные рукописи «Правды Альфреда» и Англосаксонской хроники очень удачно оказались в одном кодексе. В рамках альфредовской просветительской политики эти два памятника связаны и дополняют друг друга: проще понять добрые обычаи старины на примере собственной истории, деяний тех людей, «кто будет хорошим примером для пришедших после них».

Тщательный анализ так называемой «Англосаксонской хроники», проведенный английскими и немецкими исследователями, позволяет оценить историческую значимость различных ее частей, не преуменьшая значения Хроники в целом как уникального памятника из истории древнего германского народа, написанного на его родном языке. Как показали профессор Эрл и мистер Пламмер, существуют четыре основные Хроники[66], сохранившиеся в семи рукописях; все эти рукописи восходят к одному общему оригиналу, Альфредовской хронике, заканчивающейся 891 годом^{224}. Вероятно, в этом году (или чуть позднее) были сделаны копии, которые разослали в монастыри или кафедральные соборы; там рукописи пополнялись уже как местные анналы. Самый старый манускрипт назван по имени архиепископа Паркера, который обнаружил его в елизаветинские времена и впоследствии завещал Корпус-Кристи Колледжу в Кембридже. Он начинается от Рождества Христова[67] и заканчивается 1070 годом; местом его создания, очевидно, был Винчестер, но в XI веке он оказался в Кентербери. Кодекс, ныне включающий в себя Паркеровскую рукопись, содержит также латинские Деяния Ланфранка, «Правду Альфреда», перечни Пап и епископов и «Пасхальную Песнь» Седулия, которую Ассер цитирует в «Жизнеописании Альфреда».

Связь между Хроникой, законами и перечнями Пап и епископов, возможно, ощущалась и в прошлом. Гаймер в своей стихотворной «Истории народа англов» (XII век) ставит в один ряд законы и альфредовскую хронику, а в другом месте определенно указывает, что Хроника находилась в Винчестере. Альфред, говорит поэт, повелел составить английские книги и записать в них события и законы, рассказы о битвах и о деяниях королей:

Позднее он упоминает, что «большая книга, которую называли Хроникой», где излагалась правдивая история королей, была составлена Альфредом и хранилась, прикованная цепью, в Винчестере.

В Паркеровской рукописи выявлено тринадцать или четырнадцать почерков; соответственно, в ней можно выделить тринадцать отрывков, записанных в разное время. Четыре первых отрывка, охватывающие период до 912 года, в который укладываются жизнь и смерть Альфреда, с большой вероятностью датируются концом IX—началом X века. Первый из них заканчивается 892 годом и, по-видимому, скопирован с одной из копий альфредовского оригинала. Подобный вывод делается на том основании, что в рукописи имеются хронологические ошибки; их почти наверняка внес небрежный переписчик, ибо в Анналах монастыря святого Неота, составитель которых пользовался тем же оригиналом, их нет. Поскольку в четырех основных Хрониках этот текст и ошибки повторяются, современные исследователи полагают, что четыре Хроники, или по крайней мере общая их часть (до 892 года), восходят к гипотетическому неточному списку оригинальной рукописи, доходившей до этого года и содержавшей правильную хронологию.

С большой долей уверенности можно предположить, что эта исходная рукопись, которая послужила источником для всех дошедших до нас версий Хроники, была создана по повелению короля Альфреда. Мистер Пламмер полагает, что мысль о составлении «общеанглийской Хроники» в противовес «местным анналам» принадлежала Альфреду и была воплощена в жизнь под его непосредственным руководством, даже если ни одна из записей, реально, не делалась под его диктовку. Подобная гипотеза следует из свидетельства Таймера и подкрепляется тем фактом, что генеалогия уэссекцкой королевской династии, предваряющая текст Хроники в Паркеровской рукописи, доведена только до Альфреда и не содержит сообщения о его смерти. Сходство между Хроникой и альфредовским переводом Орозия, подмеченное мистером Пламмером, также говорит в пользу данного предположения; а идея о том, что копии Альфредовской хроники были разосланы в разные религиозные общины, кажется вполне оправданной, если вспомнить о копиях «Обязанностей пастыря», подаренных епископам, о чем сам Альфред написал в своем предисловии.

Король участвовал в работе над Хроникой таким же образом, как он трудился над составлением «Правды», то есть отбирал материал и компоновал его. При создании Хроники, как и при создании «Правды», он опирался на чужеземные источники и местную традицию, порой добавляя что-либо от себя, и, так же как при работе над судебником, ему помогали его ближайшие соратники и советники из числа ученых клириков. Высказывалось даже предположение (впрочем, бездоказательное), что оригинал Альфредовской хроники написал архиепископ Плегмунд.

Вопрос об источниках, использовавшихся при составлении первоначальной Хроники, решается проще. По всей видимости, в распоряжении Альфреда имелись латинские и английские анналы древних родоплеменных королевств, хранившиеся в Кентербери и Винчестере, перечни королей и архиепископов и королевские генеалогии, подобные той, что открывает Паркеровскую рукопись. С 597 года принявшие христианство англосаксы, подражая римской традиции, стали записывать свои законы и обычаи, а также легенды и предания. Помимо этих письменных памятников существовали устные сказания, «саксонские песни», которые любил и заучивал наизусть Альфред; и, разумеется, король при желании мог получить в свои руки рукопись «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного и другие латинские сочинения. Из всех этих материалов Альфред и его помощники составили Хронику, по тому же принципу, по которому они, примерно в то же время, составляли «Правду».

Рассказ о событиях времен правления Альфреда (до 892 года) и правлении трех его братьев, был, по-видимому, записан на древнеанглийском языке под диктовку короля или с его слов, и Альфред присоединил его к уже существовавшей Хронике, заканчивавшейся смертью Этельвульфа. Погодная статья 855 года, в которой, после сообщения о смерти короля Этельвульфа, приводится его подробная генеалогия, воспринимается как некая граница[68]. В этом месте, пишет профессор Эрл, отчетливо виден конец более древней хроники, как очертания бывшего берега проступают посреди материка, за много миль от моря». Более ранние анналы были заимствованы из краткой хроники, завершающей сочинение Беды, или составлены на основе латинских исторических источников и старинных английских преданий и песен, и таким образом Хронику продлили в прошлое до рождения Христа. В качестве последнего штриха в начало Хроники был помещен своего рода пролог: он представляет собой перечень правителей, содержащий также генеалогию уэссекцкой королевской династии; перечень заканчивается вступлением Альфреда на престол. Последняя запись этой первоначальной Хроники под 891 годом сообщает о смерти ученого «скотта» по имени Свифнех, то есть ирландца Суибне. После этого писец поставил номер следующего, 892 года, но ничего не написал. Затем рукопись, видимо, была скопирована писцом, допустившим ошибки в хронологии, и копии с этого нового манускрипта разослали в монастыри, где они пополнялись и редактировались независимо друг от друга. Одна из копий осталась в Винчестере и дошла до нас в составе Паркеровской рукописи. Второй писец сделал записи до 894 года; третий дописал рассказ о событиях 894-го и написал погодную статью 895 года, а четвертый продолжал вести Хронику много лет после смерти Альфреда, до 912 года.

Таким образом, мы не можем отныне рассматривать Хронику как цельное и последовательное историческое повествование, но осознание того, что она представляет собой свод разнородных памятников, только повышает ценность каждой из ее отдельных частей. Современные научные изыскания часто не оставляют камня на камне от прежних суждений, но среди этих руин порой обнаруживаются неожиданные истины и потаенная красота.

Едва ли кто-то из нынешних исследователей будет излагать историю германских поселенцев в Британии непосредственно по ранним записям Хроники; но зато она обрела особую значимость в качестве вспомогательного источника, чьи свидетельства служат указанием для филологов и археологов. Кроме того, не стоит слишком далеко заходить в своем недоверии. По крайней мере, с момента вступления Этельвульфа на трон, свидетельства Хроники можно считать историческими, а не мифологическими; рассматривая правление Альфреда, мы вправе опираться на Паркеровскую рукопись как на авторитетный уэссекцкий источник, практически современный событиям.

Однако во многих отношениях Альфредовская хроника способна разочаровать историка. Она начинается с коротких разрозненных записей, заимствованных из библейской и римской истории: рождение Христа, появление волхвов, избиение младенцев, вступление на трон новых императоров, разорение Рима готами, уход римских легионов из Британии. Далее следует путаный и противоречивый рассказ о вторжениях ютов и саксов и о заселении захваченных земель. В основе его, очевидно, лежат полузабытые легенды и предания, он фантастичен и бесплотен, как сновидение, но подобно сновидению интересен тем, что за ним таится некое неосознанное содержание. Погодные статьи периода «гептархии» представляют собой краткие сообщения о войнах и битвах, церковных делах, природных явлениях — солнечных и лунных затмениях и появлениях комет, — а также вспышках чумы. В них даны даты смерти Пап и церковных иерархов и записаны со всей тщательностью древние генеалогии различных королевских династий, но в целом свидетельства эти — скупы и бессвязны.

Лишь в IX веке, начиная с побед Эгберта, описания становятся более развернутыми и содержательными, а все повествование оставляет ощущение большего правдоподобия. С первого упоминания об Альфреде в погодной статье 853 года, где говорится о его «помазании в короли в Риме», основное содержание Хроники составляет живой (хотя и сжатый) рассказ о войнах с данами и викингских нашествиях по обе стороны Ла-Манша. О рождении Альфреда не упоминается, но в Паркеровской рукописи записи о его помазании, совершенном Папой Львом IV, о его участии в сражении с данами в 868-м, победе на Эшдауне, вступлении на трон, событиях решающего 878 года и смерти короля помечены на полях крестом.

Мы не находим в этих анналах никаких прямых упоминаний о мирных трудах Альфреда, его административной и просветительской деятельности или литературном творчестве. Собственно Альфредовская хроника, начинающаяся с записи 860 года (следующей непосредственно за сообщением о смерти Этельвульфа под 855 годом), отмечая смерти королей и других известных людей, рассказывает почти исключительно о делах войны. Первая часть ее заканчивается погодной статьей 891 года. Второй писец взялся за работу, когда мирная передышка уже близилась к концу: историю правления Альфреда завершает серия блистательных «военных записей», охватывающих период с 893 (892) по 897 (896) год. Профессор Эрл назвал их «самым замечательным отрывком из всего собрания Хроник». Свобода и выразительность стиля, яркость описаний и живость изложения знаменуют зрелый период альфредовского творчества. Этот прекрасный рассказ, навеянный воспоминаниями о прошлых военных успехах, можно причислить к мирным победам Альфреда[69]. Наряду с переводом «Утешения философией» и «Монологов» Августина он являет собой последнее, благороднейшее воплощение гения великого короля и кажется очень уместным, что именно этими погодными статьями оканчивается хроника его правления. В последние несколько лет, после 897 года, воцаряется молчание, которое прерывают лишь сообщения о смерти элдормена Этельма и епископа Хеахстана в 898-м, и самого Альфреда — в 901 году.

Хроника представляет собой запись событий, и потому значимость ее — двоякая. Она сообщает о деяниях Альфреда, но этот рассказ, облеченный в литературную форму, приоткрывает нам и его понимание происходящего; по другим работам, стоящим ближе к «чистой литературе», мы можем судить о помыслах, определявших поступки короля.

Первым из литературных трудов альфредовского времени был, по-видимому, древнеанглийский перевод «Диалогов» Григория Великого. У нас нет поводов отвергать свидетельство Ассера, согласно которому этот перевод сделал вустерский епископ Верферт по повелению короля. Вероятно, у епископа были помощники, как указывается в кратком предисловии, возможно, написанном самим Альфредом.

«Я попросил своих верных друзей, — пишет король, — чтобы они переписали для меня из Божественных книг, Житий и Чудес святых эти наставления, чтобы я мог, храня память и любовь, укрепить свою душу и среди тревог этого мира иногда думать о небесах».

Сохранились три рукописи перевода, две из них практически совпадают, а третья представляет собой редакцию, сделанную неизвестным автором.

«Диалоги» пользовались большой известностью в Средние века. В этом сочинении, выдержанном в форме диалога между Григорием Великим и его учеником Петром Диаконом, Папа пересказывает Жития и повествует о чудесах итальянских святых; одновременно он обсуждает вопрос загробной жизни, и эти воззрения во многом легли в основу средневекового учения о чистилище. Епископ Верферт, как отмечает Ассер, переводил «Диалоги» достаточно вольно, не «по словам», а «по смыслу (sensum ex sensu)»; то же выражение в древнеанглийском варианте (andgit of andgite) употребляет Альфред в предисловии к переводу «Обязанностей пастыря».

«Диалоги», с их постоянными отсылками к разумному человеческому себялюбию, указаниями на те выгоды, которые можно извлечь из усердного почитания святых, и изложением сложной системы наград и наказаний, ожидающих человека в загробной жизни, воплощают «реалистический» аспект средневекового христианского вероучения. Его более возвышенные составляющие открываются в «Обязанностях пастыря». У нас достаточно поводов считать, что это сочинение Григория Великого было переведено следующим после «Диалогов». В «Обязанностях пастыря» соблюдается тот же принцип перевода «по смыслу», что и в первой книге. Королю помогали те же люди, что перечислены в «Жизнеописании Альфреда»: Верферт, Плегмунд, Гримбальт и Иоанн; Альфред добавляет к ним и самого Ассера. Альфред взялся за перевод «Обязанностей пастыря» примерно в той же ситуации, в какой велась работа над «Диалогами», «среди многих треволнений, обрушившихся на наше королевство»; обстоятельства, описанные Альфредом в предисловии, вполне соответствуют тому, что Ассер рассказывает о начале литературных трудов короля, и новый перевод кажется логичным продолжением предшествовавшего ему тщательного изучения «Диалогов». Кроме того, предисловие Альфреда к «Обязанностям пастыря», практически наверняка написанное самим королем (не многие из альфредовских литературных трудов удостоились такого однозначного суждения), представляет собой, как отмечает профессор Вюлкер, предисловие ко всему корпусу его литературных трудов и предваряет целую группу переводов «книг, которые каждому человеку требуется знать». В предисловии король формулирует основные принципы своей просветительской политики со всей ясностью и убедительностью. Он пишет о том, сколь разрушительные последствия имели для уэссекцкого королевства войны с данами: земли «разорены и сожжены», церковные драгоценности и книги разграблены, клирики неграмотны. Ученость в Уэссексе пришла в такой упадок, что Альфред, став королем, не сумел вспомнить ни одного священника, жившего к югу от Темзы, который знал бы латынь. «По эту сторону Хамбера» не многие могли понять службу хотя бы на английском, и «по ту сторону», насколько представлял себе король, дела обстояли лишь чуточку лучше. После горестных сожалений о старом добром времени, когда Англия была передовой и просвещенной страной, Альфред излагает в общих чертах свою программу действий; претворив ее в жизнь, он рассчитывал («если будут у нас покой и мир», без которых нельзя выполнить этой задачи) вернуть счастливое прошлое. Он понимал, что надежда будущего заключена в детях, и хотел, чтобы «все свободнорожденные молодые люди из народа англов [Angelcynne], у кого есть к тому средства», учились «до тех пор, пока они не годятся для других занятий, по крайней мере, пока не смогут легко читать написанное по-английски». Те, кому предстояло занять высокие посты, должны были получить лучшее образование: им следовало изучить латынь. Чтобы обучать людей грамоте требовалось создать набор английских «учебников», и, выбирая для перевода латинские сочинения, король, естественно, отметил в числе первых «книгу, которая на латыни называется Pastoralis, а по-английски hierde-boc (книга пастыря)». По этой «маленькой золотой книге» учились несколько поколений европейских пастырей и наставников.

Трактат Григория Великого именуется «Обязанности пастыря» (Cura Pastoralis) или «Книга пастырских обязанностей» (Liber Regulæ Pastoralis); он заключает в себе изложение нравственных норм и практической мудрости и в Средневековье пользовался широкой известностью и признанием, уступая в этом отношении только Священному Писанию и церковным установлениям. В IX веке несколько церковных Соборов причислили это сочинение к каноническим, а реймский архиепископ Гинкмар повелел, чтобы в его епархии каждый епископ при рукоположении держал в руке свод канонического права и Regula Pastoralis, призывая священнослужителей следовать наставлениям Григория Великого в жизни и проповеди. Альфред, разослав копии древнеанглийского перевода «Pastoralis» всем епископам королевства, поступил в соответствии с лучшими церковными традициями своего времени. Он пишет в предисловии:

«Всем епископским кафедрам я намерен отправить по одной копии и в каждой копии æstel стоимостью пятьдесят манкузов. И я повелеваю, во имя Господа, чтобы никто не доставал æstel из книги и не уносил книгу из собора. Неизвестно сколь долго будут у нас такие ученые епископы, какие ныне, благодарение Господу, есть повсюду. Потому я хочу, чтобы книга всегда оставалась на своем месте, если только епископ не возьмет ее с собой, или ее не передадут на время в другие руки, или не отправят переписать».

Под æstel подразумевалась, вероятно, указка или закладка дорогой работы; сами рукописи, несомненно, имели красивые переплеты из ценных материалов, не сохранившиеся до наших дней^{225}[70].

Особенный интерес представляет вустерский манускрипт «Обязанностей пастыря» — небольшого размера том, ин-кварто, написанный несколькими почерками. Ныне он считается одним из главных сокровищ в коллекции Бодлеанской библиотеки в Оксфорде. С большой вероятностью именно эту рукопись получил от короля епископ Верферт; она начинается с фразы «Эта книга для Вустера» и предисловие открывается приветствием от «короля Альфреда» «епископу Верферту». Страницы манускрипта пожелтели от времени, черви проели в них дыры, но чернила не поблекли и красивое округлое письмо читается легко, как печатный текст. Прописные буквы выделены другим цветом, заголовки глав написаны красным, каждая буквица украшена тонким рисунком: изящной «плетенкой», замысловатым узором с драконьей головой, гротескным изображением человеческого лица или условной фигуркой; вся книга в целом, ее содержание и оформление, служит молчаливым, но убедительным свидетельством высокого художественного мастерства и просвещенности так называемых «темных веков».

Перевод «Обязанностей пастыря» открывается стихотворным вступлением и завершается эпилогом, написанным аллитерационным стихом; ни того ни другого в латинском оригинале нет. Во вступлении говорится от лица книги: «Король Альфред перевел каждое слово во мне на английский, и отправил меня своим писцам на юге и на севере, и повелел сделать множество копий, чтобы послать их своим епископам». Вустерский манускрипт написан разными почерками, и этот факт, вместе с приведенной выше цитатой из пролога, указывает на то, что Альфред в своих литературных трудах использовал постоянный штат писцов и помощников, хотя трудно сказать, как распределялась работа и какова была доля личного участия короля. Возможно он, как средневековый художник, создал эскиз, набросал общие контуры, определил композицию и тон, а детальное воплощение замысла предоставил своим подмастерьям. Быть может, он, подобно современному издателю, организовывал работу и оценивал ее результаты, а сам написал предисловие и внес необходимые поправки. Но не исключено, что Альфред (как это свойственно истинному ученому любой эпохи) получал удовольствие от тяжкого рутинного труда по составлению книги и считал для себя величайшей честью стать соратником в сообществе образованных людей и приобщиться к живой мысли и духовным поискам своего времени.

В переводе «Утешения философией» король вставляет в рассказ Боэция собственное описание Души, которая бредет наугад, слепая в своем невежестве, словно пробирается ощупью в темном зале, пока Мудрость не воссияет ей, подобно лучу света, пробившемуся через приоткрытую дверь^{226}. Альфред стремился к высшему свету мудрости, и, распахнув дверь для себя, он открыл ее также для своего народа. Он не просто покровительствовал ученым, подобно Карлу Лысому; не только создал школы и положил начало системе государственного образования, как Карл Великий или Людовик Благочестивый; и едва ли одна разыгравшаяся фантазия заставляет нас слышать биение его стойкого и верного сердца, влюбленного в истину, во всех тех книгах, которые авторитетная традиция, пришедшая к нам из далекого прошлого, связывает с именем этого короля.

Некоторые отрывки в «Обязанностях пастыря» переведены дважды, в самом тексте часто встречаются повторы, и на этом основании можно предположить, что, по крайней мере, данный перевод записывался под диктовку Альфреда. В предисловии, правда, король говорит, что ему помогали Плегмунд, Ассер, Гримбальт и Иоанн; эти образованные клирики, вероятно, ответственны за многочисленные разъяснения, дополняющие оригинал, и они же, по-видимому, давали Альфреду советы по поводу грамматических и лексических сложностей. Король называет Плегмунда «мой архиепископ»; следовательно, работа над «Обязанностями пастыря» завершилась, когда Плегмунд уже был примасом, то есть не ранее 890 года. Кроме того, среди советников присутствует Гримбальт, предположительно, находившийся во Фландрии до 892 года, а Ассер не упоминает об английском переводе «Обязанностей пастыря» в своем «Жизнеописании Альфреда», когда цитирует латинский текст, поэтому стоит добавить к названной дате еще несколько лет. По словам самого короля, ему приходилось прерывать работу над переводом и отвлекаться на другие неотложные дела: «…и тогда среди многих треволнений, обрушившихся на наше королевство, я взялся переводить книгу, которая на латыни называется Pastoralis».

Тот факт, что литературное творчество Альфреда в целом «вторично», сам по себе принадлежит эпохе. В те времена почтение к письменному слову было велико, а способность к критическим суждениям не развита, и умение прилежно собрать и истолковать знания, доставшиеся от прошлого, считалось высшим интеллектуальным достижением. Ассер сравнивает духовные труды короля с заботами пчелы, перелетающей с цветка на травинку и собирающей мед; эта несколько банальная метафора в данном случае совершенно уместна, ибо она точно характеризует кропотливую работу Альфреда, который собирал, сортировал и систематизировал имеющийся материал, чтобы создать новое творение, мастерски составив его из знакомых элементов. Из всех альфредовских переводов «Обязанности пастыря» точнее всего следуют не только духу, но и букве латинского оригинала, хотя и здесь переводчик обращается с текстом достаточно свободно. Он переставляет слова, порой заменяет латинские термины двумя английскими синонимами и стремится воспроизвести точное значение сказанного, часто жертвуя буквальной точностью. Пропуски и неправильные толкования встречаются редко, а в большинстве вставок либо разъясняются трудные слова или неясные отсылки, либо дается более простое и конкретное толкование абстрактных понятий, в соответствии с уровнем малообразованных английских читателей.

В изложении Альфреда меньше метафизики и учености, он пишет более развернуто и более обыденным языком. Он объясняет незнакомые реалии и представления на знакомых примерах и, пытаясь передать мысли автора, отделенного от него тремя столетиями, невольно рисует нам яркие картинки английской жизни IX века. Урия становится «верным тэном»^{227} Давида, а сам царь Давид, вместе с Исайей, Иеремией и Иезекиилем — «мудрыми людьми», уитэнами^{228}. Иаков, подобно Этельвульфу, альфредовскому отцу, разделил свое наследство^{229}, правители именуются scirmenn^{230}, слуги и приближенные (ministri) — тэнами, рабы (servi) — theowas^{231}, а гистрионы (histriones) — «дурными музыкантами» (yfel gliwmeri)^{232}. Пурпурные одежды Альфред толкует как королевское одеяние, поскольку они служат знаком высшей власти^{233}; манна, согласно его объяснению, «это свежая пища, упавшая с неба»^{234}, а адамант — «твердый камень, который мы называем „athamans“»^{235}.

Искреннее благочестие Григория Великого, его любовь к людям, благородство и внутреннее спокойствие наверняка находили отклик в сердце Альфреда, и многое в книге воспринималось им очень лично. В тех отрывках, где Григорий писал, что душа, погрязшая в мирских заботах, способна подняться над ними, предавшись ученым занятиям^{236}; сравнивал правителя и его подданных с головой и ногами, которым голова указывает путь^{237}, или наставлял властителей рассуждать о высоких предметах, а подданных исполнять честно свои скромные обязанности^{238}, Альфред мог видеть отражение своих мыслей и повседневных забот. Сравнения, заимствованные из военного и морского обихода, были ему близки и понятны. Аллегория «цитадели Души», предложенная Григорием Великим вполне в духе Беньяна[71], становилась живой реальностью для Альфреда, вспоминавшего войну 878 года, и он со знанием дела переводил рассуждения латинского автора о христианах-отступниках, подобных беспечным воинам, которые, одержав победу в открытом бою, позволили захватить себя врасплох в своих надежных бургах; а также призывы укрепить бург души против коварного врага^{239} и сентенцию, что «любое войско становится слабее, если о приближении его знают, ибо те, на кого оно собиралось напасть нежданно, подготовятся к встрече»^{240}.

Король переводил латинское hostis (враг) выразительным английским словом stælherigeas, которым в Хронике несколько раз именуют данов^{241}, и перед его глазами, наверное, вставала его родная страна, разграбленная и сожженная. А рассказывая о лентяе, который не приготовился зимой к весеннему севу^{242}, о керле, возделывавшем свой сад^{243}, о полях, простиравшихся до края земли^{244}, Альфред, должно быть, представлял себе английские открытые поля, с их тянущейся до горизонта чересполосицей, склоны холмов и долины в весеннем цвету, и эти привычные картины наполнялись для него высоким духовным смыслом.

Любовь к метафорам и умение разглядеть высшее начало в самых обыденных вещах окрашивают короткий аллитерационный эпилог, которым завершаются «Обязанности пастыря». Альфред сравнивает мудрость Григория Великого с «водами, что Господь Сил даровал в утешение нам, жителям земли», и далее обыгрывает знакомые образы: это — чистая вода, которая растекается по заболоченным лугам маленькими журчащими ручейками или собирается в глубоком колодце для блага людей; дырявый кувшин, из которого выливается драгоценная влага, и целый сосуд, хранящий ее. Все написано просто и с долей поэзии; эти строки, как и неуклюжие вирши стихотворного пролога, вероятно, принадлежат самому королю.

В прологе к «Обязанностям пастыря» упоминается о том, что Григорий Великий направил в Англию миссию святого Августина: на основании этого высказывались предположения, что следующей книгой, которую перевели Альфред и его помощники, была «Церковная история народа англов» Беды Достопочтенного, описывающая деяния Августина и его соратников и последователей. Излишний буквализм, характерный для перевода этого сочинения, также служит доводом в пользу его ранней датировки. Мистер Пламмер, однако, считает, что перевод Орозия предшествовал переводу Беды, поскольку по языку и синтаксису он напоминает Альфредовскую хронику; кроме того, отрывки, вставленные в Хронику из сочинения Беды, судя по всему, переводились непосредственно с латыни, и в них не обнаруживается никаких указаний на знакомство составителя с английским переводом. Некоторые исследователи вообще сомневаются, что перевод «Церковной истории» сделан Альфредом. Для нас вопрос о том, в каком порядке выполнены переводы, не столь существенен, поскольку и Орозий, и «Церковная история» принадлежат одному периоду литературного творчества Альфреда: по замыслу и конкретному содержанию они ближе всего соответствуют практическим просветительским целям, которые ставил перед собой король.

Перевод «Обязанностей пастыря» служил наставлением для английских клириков, Орозий и Беда предназначались для более широкой публики. Сочинение Орозия, которое Альфред изменил и дополнил для своих подданных, стало подлинной сокровищницей интересных и полезных знаний. Орозий написал свою «Историю против язычников» в начале V века, в оправдание христиан, на которых римляне-язычники возлагали ответственность за разорение Рима в 410 году. Он был учеником блаженного Августина, и в его книге прослеживаются параллели с сочинением Августина «О граде Божьем», созданном с той же целью. Взгляды автора «Истории» весьма односторонние и пристрастные, в ней множество ошибок и неточностей, но изо всех исторических сочинений, которыми располагали средневековые ученые, она была, вероятно, лучшей и наиболее подробной. Кроме того, ее откровенно христианская направленность снискала ей одобрение клириков.

Видимо, в силу того, что Орозий писал свою книгу «на злобу дня», Альфред счел себя вправе обойтись с текстом достаточно вольно. Он действовал не только как переводчик, но и как редактор: без колебаний изменял, сокращал и дописывал оригинал, в соответствии со своими задачами, и перелагал сжатые латинские фразы таким образом, чтобы они отвечали вкусам и уровню понимания его подданных. В древнеанглийском переводе чувствуются спешка, неопытность и недостаток образования, но эти недостатки искупаются яркостью и живостью изложения и искренней страстью к познанию. Он несет на себе ясный отпечаток альфредовского стиля, и в данном случае авторство никогда не подвергалось сомнению, хотя единственными указаниями служат упоминание о том, что Охтхере рассказывал о путешествии «своему лорду королю Альфреду» в географическом введении к книге, и свидетельство Уильяма Мальмсберийского, включившего «Орозия» в перечень литературных трудов короля.

Самая древняя сохранившаяся рукопись датируется концом IX века: по своей значимости и по красоте исполнения она может соперничать с вустерским манускриптом «Обязанностей пастыря» и с древнейшей Паркеровской рукописью Англосаксонской хроники, относящимися к тому же периоду. Композиция древнеанглийского перевода сильно отличается от построения латинского оригинала. Альфред превратил семь книг Орозия в шесть, сократил количество глав примерно вполовину (в оригинале их две сотни) и предпослал каждой главе краткие заголовки, которые, вероятно, составил сам. Географическое введение значительно расширено по объему и содержанию, за счет собственных альфредовских дополнений, историческая часть переработана, сокращена и снабжена пояснениями согласно просветительским целям, о которых король никогда не забывал.

Дополнения, касающиеся географических реалий, особенно интересны и очень ценны. Они включают в себя, во-первых, составленное Альфредом описание «Германии», под которой он подразумевает все земли от Дона на востоке до Рейна на западе, и от Дуная на юге до Белого моря на севере, вместе со Скандинавским полуостровом. Это описание сводится фактически к перечислению границ, но топографически оно достаточно точно и представляет собой реальный вклад в научное знание того времени. Оно составлено, скорее всего, по рассказам путешественников, гостивших при уэссекцком дворе. Два других больших дополнения к тексту Орозия обязаны своим происхождением этому источнику. Речь идет о путевых рассказах норвежца Охтхере или Оттара, обогнувшего Норд Кап, и некоего Вульфстана, плывшего семь дней и ночей из Хедебю (Шлезвига) к восточным побережьям Балтики.

Эти истории, хотя они входят в древнеанглийский перевод Орозия, по сути самодостаточны, и им посвящено множество критических исследований. Рассказ Охтхере — самое древнее независимое свидетельство о путешествии на север — во все века вызывал зависть у наследников викингов.

Хаклит знал о нем и воспроизвел его в XVI веке, а совсем недавно о нем с восхищением вспоминал капитан Фритьоф Нансен, соплеменник и наследник Охтхере. Норвежец «рассказал своему лорду, королю Альфреду» о дальнем севере, издавна обладавшем особой притягательностью для ищущего и беспокойного человеческого духа. Он сказал, что живет на северной окраине Норвегии, и затем поведал о том, как он отправился из родных земель в пустынный край, где живут финны, промышляющие охотой и рыбной ловлей. Охтхере рассказывал также о «беормас», народе земледельцев, обитающем на берегах Белого моря, о китах и моржах (китовых конях), чьи ценнейшие клыки он привез королю и чья кожа идет на изготовление прочных канатов; о тюленях и прирученных оленях, которых используют как приманку для их диких собратьев. Он заявил, что у него самого (а он — один из самых знатных людей в своем «скире», Халогаланде) шесть сотен оленей, но лишь двадцать голов скота, двадцать овец и двадцать свиней, и что «небольшой участок, где он сеет хлеб, он пашет с помощью коней». Это последнее утверждение было удивительно для англосаксов, впрягавших в плуг быков. Охтхере рассказал, что Норвегия — «очень длинная и узкая» и все пахотные земли расположены по побережью, а дальше к востоку тянутся болота: в некоторых местах они уходят очень далеко, и нужно две недели, чтобы их пересечь. Он говорил о шведах и о «квенас», обитающих на северо-востоке, которые во времена вражды с норвежцами перенесли свои легкие маленькие лодки посуху в норвежские озера, о датских островах и о земле, где жили англы до прихода в Британию: мимо нее он проплывал во время своего пятидневного путешествия из Скирингсаля на юге Норвегии в Хедебю.

За развернутыми описаниями Охтхере следует краткий рассказ Вульфстана, поведавшего о своем путешествии в Восточную Пруссию. В этой диковинной «Восточной земле» в изобилии имеются мед и рыба и в каждом бурге правит свой король; короли и богатые люди там пьют молоко, а бедняки и рабы напиваются медом, и обычаи, по которым они хоронят своих умерших и передают наследство, очень странны.

Альфред воспринимал человеческое знание как единую целостность и расценивал свои переводы с практической, просветительской точки зрения, поэтому у него едва ли возникали сомнения, когда он включал путевые рассказы своих гостей-путешественников в древний географико-исторический трактат. При его страстном интересе к сведениям любого рода ему не составляло труда перейти от естественной истории и современных реалий к мифам и легендам далекого прошлого. Его живое воображение занимали и поражали в равной мере охтхеревские киты и боевые слоны эпирского царя Пирра, плавание скандинавского торгового судна и стратегия персидских и пунических войн.

В историческую часть древнеанглийского перевода (Эрозия Альфред добавлял новый материал не столь щедро, как в географическое введение, однако свобода, с которой он редактирует текст, многое говорит нам о его методах работы. По выбору отрывков, пропускам и дополнениям можно судить о его воззрениях и вкусах. Альфред опускает все частное и преходящее, зато рассказывает подробно о героических деяниях, обо всех проявлениях мужества, патриотизма и самопожертвования. Он объясняет незнакомые образы: римский триумф, храм Януса, кентавры, амазонки (в его представлении — «бедные бездомные женщины»). Иногда король дополняет рассказ Орозия собственными сведениями и историями, возможно, содержавшимися в «Энхиридионе». Альфред, говоря о походе Цезаря в Британию, уточняет, что римский полководец сражался с бриттами «в земле, что ныне зовется Кент» или «возле брода, именуемого Уоллингфорд»^{245}; рассказывает, что император Тит считал день потерянным, если он не совершил ни одного доброго поступка^{246} (упоминание такого рода содержится и в Англосаксонской хронике). Короля привлекали яркие образы, и он стремился придать каждой картине зримую реальность. Описывая казни египетские, он утверждает, что жабы не давали людям работать, и в поданной на стол еде их было столько же, сколько мяса; а укусы мошкары, терзавшей людей и скот, «горели и болели»^{247}. Историю прошлого король переосмысливает в соответствии с личным опытом. В его изложении персидский царь отнимает у «элдормена» его «скир»^{248}; Тиртей, хромой поэт, предводительствуя армией спартанцев, воодушевляет своих воинов песней словно англосаксонский gliwman^{249} а Гомер становится «скопом», то есть «придающим форму», «созидающим»^{250}. Филипп Македонский собирает корабли и «становится викингом»: он грабит торговые суда, чтобы пополнить свою казну, опустевшую за время долгой осады Византия (Константинополя), «главной королевской резиденции, морского бурга, первого в восточном королевстве»^{251}.

Королю-воину были, наверное, особенно интересны те отрывки, где Орозий повествует о военных действиях: о «боевых колесницах» фараона, сокрушенных властью Господа; о маршах и контрмаршах, осадах и битвах, морских сражениях и военных хитростях греческих, персидских, карфагенских, римских «королей» и «элдорменов» (у которых были, разумеется, свои «тэны» и свой «фюрд»). Мистер Пламмер отметил, что Альфред, возможно, почерпнул из «Всемирной истории» некоторые практические приемы. Давая пояснения к тексту, король, вероятно, вспоминал события своей жизни. Гордый ответ скифов, объявивших, что им «милее сражаться, нежели платить дань»^{252}, должно быть, рождал неприятные мысли об английских сокровищах, отданных викингам. А когда Альфред писал о том, как враги изгнали египетского царя и его «людей», преследовали его и опустошили всю страну, «кроме болот»^{253}, на память ему наверняка приходил Этелни.

Благодаря этой способности Альфреда увидеть в прошлом отражение настоящего, книга, созданная Альфредом и его помощниками, обретает жизнь и собственный голос. По незнанию они допускали нелепые детские ошибки в переводе слов и изложении фактов, и тонкие оттенки смысла почти всегда от них ускользали. Им не дано было постичь до конца глубину греческой души и величие имперского Рима. Но взяв на себя роль наставников, они исполняли ее не как поденщики или сухие педанты, а с великим усердием и любовью к истине, с наивным почтением к древнему знанию и дерзкой отвагой провозвестников новой цивилизации. Их совместными усилиями обыденный язык постепенно обретал выразительность и гибкость, превращаясь в могучее орудие литературы; подбирая слова и обороты, они формировали, порой неосознанно, будущие языковые нормы.

Постепенно складывался особый стиль древнеанглийской прозы: подтверждением этому служат устойчивые конструкции, встречающиеся в установлениях и официальных документах, Англосаксонской хронике и альфредовских переводах. О том же свидетельствуют лексические и стилистические совпадения между «Орозием» и Хроникой, «Бедой» и «Диалогами» Григория Великого, «Обязанностями пастыря» и «Правдой Альфреда», «Боэцием» и августиновскими «Монологами». Некоторые обороты и средства выражения обиходного языка были опробованы и признаны непригодными, другие выдержали проверку временем и продолжали использоваться в обыденной речи, обретя более возвышенные коннотации. Обладая определенной долей воображения, можно опознать в одном отрывке творение Верферта, в другом — различить руку Плегмунда; можно проследить по всему сочинению непосредственное вмешательство короля, но в конечном счете не столь уж важно, как распределялась работа. Альфред достоин занять свое место среди родоначальников английской литературы, но не как автор какой-то конкретной книги, а как создатель ученой традиции, вставший во главе широкого духовного движения: он вдохновлял соратников своим стремлением к идеалу и при этом чувствовал себя причастным к их надеждам и честолюбивым замыслам.

Авторство древнеанглийского перевода «Церковной истории» Беды Достопочтенного вызывает сомнения. Его принадлежность Альфреду оспаривается по двум основным причинам: сам перевод слишком буквален и примитивен и записан он на мерсийском диалекте. Вопрос пока не решен, но доводы против авторства Альфреда не кажутся достаточно убедительными, чтобы отказываться от старого, признанного мнения. Излишняя буквальность перевода вполне объясняется тем, что «Церковная история» была одной из первых альфредовских работ; кроме того, книга Беды рассказывает об английских событиях и реалиях: она не требовала таких исправлений и дополнений, как апология (Эрозия, превращенная в учебник, или трактаты Григория Великого и Боэция, достаточно сложные для понимания. Самый старый сохранившийся манускрипт, в котором фиксируют мерсийский диалект (сам этот факт не представляется бесспорным), датируется второй половиной X века и вполне мог быть скопирован с уэссекцкого оригинала. Даже если признать, что первоначальная рукопись была написана на мерсийском диалекте, ее создателем мог быть мерсийский писец, работавший по указаниям короля. В предисловии к «Обязанностям пастыря» имеются указания на то, что в Мерсии и после разорительных данских войн старые традиции учености не были полностью утрачены. Альфред, придя к власти, не смог вспомнить «к югу от Темзы» ни одного священника, знающего латынь, и в своей просветительской деятельности искал помощников в Мерсии. Древнейший пласт в дошедшей до нас версии «Беовульфа», возможно, представляет собой мерсийскую версию VIII века; законы Оффы Мерсийского Альфред использовал при составлении «Правды», и надпись на знаменитой «Драгоценности Альфреда» содержит англские языковые формы[72].

Исторические свидетельства и объективные факты, говорящие в пользу авторства Альфреда, слишком стары, убедительны и однозначны, чтобы бездумно их отвергнуть. Уильям Мальмсберийский в XII веке включил «Деяния англов» (Gesta Anglorum) в перечень книг, которые король Альфред «сделал доступными для англов». В кембриджской рукописи XI века древнеанглийский перевод сочинения Беды предваряется и заканчивается латинским двустишьем:

В рукописи содержится также уэссекцкая королевская генеалогия, повторяющая генеалогию в начале Паркеровского манускрипта. Весьма вероятно, что двустишье и генеалогия ранее присутствовали в более древней, но сохранившейся не полностью оксфордской рукописи, копией которой является кембриджский манускрипт. В таком случае это свидетельство авторства Альфреда относится ко времени, когда с момента смерти короля прошло менее столетия. К тому же периоду принадлежит совершенно определенное утверждение английского проповедника, аббата Эльфрика: в своей проповеди о Григории Великом он упоминает об «Истории англов», которую король Альфред перевел с латыни на английский». Таким образом, гипотеза, что перевод «Церковной истории» выполнен Альфредом, имеет под собой в качестве реального основания традицию X века. Прямых доказательств его авторства у нас нет, но представляется вполне вероятным, что в данном случае, как и в случае «Обязанностей пастыря» и «Орозия», в ведении короля были замысел и общее руководство, хотя реально над созданием книги трудились его помощники.

Древнеанглийский перевод «Церковной истории» выполнен неопытной рукой. Читая его, видишь перед собой человека образованного, но довольно робкого: он проверяет возможности нового языка как средства для выражения мыслей и переводит оригинал буквально, «по словам», забывая иногда о смысле. Грубых ошибок в «Церковной истории» меньше, чем в «Орозии», но точный и грамматически правильный перевод настолько перегружен латинизмами (заимствованными без разбора из основного текста или из подстрочных пояснительных глосс), что временами непонятен.

При переводе Беды не было сделано практически никаких дополнений, зато оказался изъятым довольно обширный материал: папские и епископские послания, стихи, рассказ о пелагианской ереси и нудное изложение споров по поводу исчисления Пасхи, описание святых мест Палестины, заимствованное из сочинения Адамнана, и краткая хронология в конце последней книги. Описание истории Британии до прихода святого Августина сильно сокращено, многие подробности, касающиеся Северной Англии, опущены, хотя такие красивые эпизоды, как беседа Григория Великого с мальчиками-рабами из народа англов или рассказ о жизни и смерти святого Освальда, приведены полностью и излагаются вдохновенно и с пониманием. Когда переводчик повествует о поэте Кэдмоне, прекрасном певце, «осененном благодатью Божьей» и окончившем свою жизнь в спокойствии сна, язык его столь же прост и возвышен, как и сама тема.

В древнеанглийскую «Церковную историю» включен также гимн (записанный на уэссекцком диалекте), который присутствует и в некоторых дошедших до нас латинских рукописях сочинения Беды. Практически все исследователи признают его подлинным творением Кэдмона, поскольку в самом древнем манускрипте «История англов» (Historia Anglorum) он записан на нортумбрийском диалекте. Тот факт, что Альфред и его помощники не дополнили текст собственными сведениями, касающимися истории Южной Англии, обычно объясняют их почтением к труду Беды; однако возможно, что в то время уже шла работа над Альфредовской хроникой и подобные добавления казались излишними.

Для историков большой интерес в сочинении Беды представляет использование латинской терминологии применительно к англосаксонским институтам и социальным реалиям VIII века (главным образом, нортумбрийским). Несмотря на некоторые частные различия между северными и южными областями, английским переводчикам IX века эти реалии, безусловно, были известны. Нужно только снять классические одеяния с «вождей» (duces), «принцепсов» (principes), «консулов» (consules) и «сатрапов» (satrapæ), о которых пишет Беда, со всех его «комитов» (comites), «служителей» (ministri) и «воинов» (milites), чтобы увидеть элдормена, гезита или королевского тэна. В переводе «Церковной истории» не требовалось разъяснять непонятные места на знакомых примерах, как это делалось в «Обязанностях пастыря» или «Орозии». Обычаи и жизненный уклад легко узнавались. Король маленького королевства со своими верными дружинниками-тэнами, собрание старейшин-советников, уитэны, съехавшиеся на уитэногемот, фюрд, спешащий на битву, королевский зал, обнесенный стеной город и большой монастырь — все эти картины, привычные во времена Беды, и через сто пятьдесят лет воспринимались так же: жизнь изменилась, но не слишком сильно, и местные отличия в данном случае не сказывались.

Из четырех главных альфредовских переводов наиболее интересен, наверное, перевод «Утешения философией» Боэция. Он обращает на себя внимание тем, что в нем, даже в большей степени, чем в «Обязанностях пастыря», раскрывается личность короля. В Средневековье трактат Боэция «Утешение философией» (De consolation philosophiæ) входил в число книг, пользовавшихся наибольшим признанием. Альфред переводил его в зрелые годы и закончил, по всей видимости, в 897 году, за несколько лет до смерти[73]. В те времена он, подобно Боэцию, обращал свой взор к тихой гавани вечного блаженства, ожидавшей его после бурь и треволнений земной жизни.

Аниций Манлий Северин Боэций был консулом и главой римского сената при остготском короле Теодорихе, правившем в начале VI века в Италии. Несколько лет Боэций преуспевал и пользовался уважением, но потом его обвинили в заговоре против короля, бросили в темницу, а затем подвергли пыткам и казнили. Широкообразованный человек, философ, ученый, математик, умелый мастер, понимающий толк в музыке и поэзии, Боэций оставил труды практически по всем областям знания, существовавшим в его время. По воззрениям Боэций стоит ближе к платоникам, нежели к христианам^{254}, однако поскольку его преследовал и казнил арианин Теодорих, он получил ореол христианского мученика и даже был канонизирован под именем святого Северина. «Утешение философией» он написал в темнице, пытаясь смягчить таким образом ощущение одиночества и горечь от допущенной по отношению к нему несправедливости. Это сочинение в стихах и прозе имеет форму диалога между Боэцием и божественной Философией, которая ободряет и наставляет своего ученика; в конце беседы тот принимает все с ним случившееся и находит успокоение, размышляя о высшей справедливости Господа.

Не многие другие сочинения могли соперничать в популярности с «Утешением». Этому, вероятно, способствовала их диалоговая форма этого трактата и чередование прозаических и стихотворных отрывков: средневековые читатели, подобно детям, любили стихи и «разговоры». Тема также сыграла свою роль — мысль о тщете и суетности земного величия и непоколебимости небесной мудрости постоянно занимала умы людей. Но помимо прочего это был, по словам Гиббона, «золотой том»: строки Боэция одухотворены поэтическими раздумьями и проникнуты высшим мужеством. «Утешение философией» переводили король Альфред, Джефри Чосер, королева Елизавета; Данте обращался к нему в поисках утешения после смерти Беатриче, а Томас Мор — когда сам оказался в тюрьме^{255}. Перечень говорит сам за себя: в философском трактате заключено некое общечеловеческое содержание, в нем слышен отзвук вечных истин и глубинных чувств, и даже теперь, когда нравоучительные сентенции Боэция кажутся банальными, а его аргументы безнадежно устаревшими, мы слышим в «Утешении» крик боли и растерянности, подлинный голос человека, проходящего, подобно Иову, через испытание страданием. Кроме того, книга занимала важное место в системе средневекового образования как признанное руководство в области моральной философии: в этом сочинении взору средневековых мыслителей являлись прославленные тени Платона и Аристотеля.

Первый английский прозаический перевод «Утешения философией», по общему признанию, выполнен королем Альфредом: в данном случае вопрос об авторстве не возникал. В прологе к древнеанглийскому «Боэцию» утверждается: «Король Альфред был переводчиком этой книги, и он перевел ее с латыни на английский». Этельверд пишет, что король перевел много сочинений с латыни на народный язык, в том числе «горестную книгу» Боэция, а Уильям Мальмсберийский рассказывает, что Ассер по повелению короля изложил «Утешение философией» более простым языком («эта затея, нелепая на наш взгляд, в те времена была разумной и необходимой»), чтобы ему было легче перевести их на английский. В «Книге монастыря Гайд», правда, говорится, что «Утешение», как и «Диалоги» Григория Великого переводил Верферт, но это заявление не подтверждено никакими ссылками на источники, равно как и маловероятная история, повествующая о том, как Альфред переводил книгу в своем охотничьем домике в Вудстоке, недалеко от Оксфорда.

Но даже без каких бы то ни было дополнительных свидетельств сам текст древнеанглийского «Боэция» практически не оставляет сомнений в том, кто был его автором. В этом переводе, как ни в каком другом, слышен живой голос Альфреда, рассказывающего о своих надеждах и страхах, честолюбивых стремлениях и тягостных трудах, замыслах и разочарованиях.

Древнеанглийский перевод «Утешения философией» сохранился в двух рукописях: одна относится, предположительно, к X веку, другая датируется началом XII века. В более поздней рукописи и прозаические главы (prosæ), и стихотворные отрывки (metra или carmina) оригинала изложены прозой. В раннем манускрипте имеется перевод прозаических глав, предваренный прозаическим прологом, и аллитерационный перевод metra с кратким ритмизованным предварением. Поскольку эти стихотворные переводы сделаны не непосредственно с латинского оригинала, а являются, очевидно, переложением древнеанглийской прозаической версии carmina, представляется весьма вероятным, что первоначальный перевод был чисто прозаическим: возможно, основой для него, как утверждает Уильям Мальмсберийский, послужил пересказ Ассера.

В прозаической версии за вступлением, принадлежащим, возможно, видимо, другому автору, следует короткое предварительное разъяснение, в котором Альфред рассказывает историю мудрого и просвещенного консула (heretoga), по имени Боэций, жившего в те времена, когда готы из Скифии напали на Римскую империю и Теодорих захватил все итальянское королевство. Далее начинается, собственно, текст «Утешения»: Альфред переводит его настолько свободно, с таким количеством упрощений, сокращений, дополнений и объяснений, что он превращается, практически, в его собственное произведение. Особенно это касается последних глав (соответствующих пятой книге латинского оригинала): в них обсуждаются такие сложнейшие проблемы, как свобода воли, предопределение, природа Бога, и король, увлекшись, сам начинает рассуждать на эти темы, придавая неоплатонической философии Боэция откровенно христианское звучание. Сделанные Альфредом пропуски и дополнения очень показательны, ибо по ним можно судить о его интеллектуальном и духовном уровне, равно как и о его воззрениях и вкусах. Часто он вообще забывает, что переводит речи Боэция, и спорит с Мудростью или Философией от своего лица либо спрашивает ее от имени «человеческой души».

К географическим сведениям, содержащимся в книге, Альфред практически ничего не добавил: вероятно, все, что хотел, он уже изложил в «Орозии». Однако он проявляет свое знание античных истории и мифологии, когда рассказывает подробно об Орфее и Эвридике, Улиссе и Цирцее, дает свои пояснения по поводу Геракла, Юпитера и титанов или приводит дополнительные сведения об известных исторических деятелях Рима — Тарквинии и Нероне, Катоне и Регуле, а также о Гомере и Вергилии, лучших из греческих и римских поэтов, и Цицероне, римском мудреце и вожде (heretoga).

Современные исследования показали^{256}, что многие дополнения к древнеанглийскому «Боэцию» были взяты из более ранних латинских комментариев к «Утешению философией». Этот вывод меняет наши представления о степени оригинальности альфредовского перевода, но одновременно свидетельствует о редкостном умении Альфреда истолковать и изложить имеющийся материал в соответствии со своими задачами. Выбор отрывков, заимствованных из ранних комментариев, говорит о его интересе к истории, мифологии и естественной истории и о его любви к аллегориям и символизму. Например, он разъясняет и дополняет метафорический образ колеса: его ось — Господь, а люди, хорошие и дурные, — это ступица, спицы и обод, но даже самые дурные, отстоящие далее всего от Господа, связаны с Божественным центром, который остается неподвижен, хотя несет на себе полностью вес телеги и направляет ее движение^{257}. Альфред толкует по-своему сравнение «трех сословий» с орудиями королевского ремесла, отождествляя себя с королем, чьи нужды он описывает.

«Мне нужны орудия и материал, дабы заниматься своим ремеслом», — пишет Альфред, оглядываясь назад, на трудные и беспокойные годы своего правления. А затем, в словах, подсказанных ему не учеными комментариями, а его собственным сердцем, он определяет, с простотой исповеди, главную цель своей жизни: «Я всегда желал прожить жизнь достойно, а после смерти оставить по себе добрую память своими делами»^{258}. Красивое и точное сравнение Мудрости с орлом также принадлежит Альфреду (по крайней мере, по разработке, если не по замыслу). «Когда я устремляюсь ввысь вместе с теми, кто служит мне, — говорит Мудрость, — мы взираем сверху на бури этого мира, подобно орлу, взмывающему над штормовыми тучами, в просторы, где никакой шторм ему не страшен»^{259}. Так же и сам Альфред в последние годы поднимался над тревогами и сомнениями, чтобы там, в безоблачной вышине, спокойно осмыслить прошлый жизненный опыт и, вспоминая прежние радости и горести, создать учение о жизни и смерти.

Если прозаический перевод «Утешения философией», который содержится в двух самых старых рукописях, можно без колебаний приписать Альфреду, то относительно древнеанглийского аллитерационного перевода латинских metra такой уверенности нет. В зависимости от решения данного вопроса мы можем признать или не признать творениями Альфреда и два предисловия, ибо прозаическое вступление сообщает, что король Альфред, изучив «Утешение» и переведя их прозой с латыни на английский, далее переложил их в виде песен (leothe), «как сейчас принято». Ритмизованное предварение начинается с утверждения: «Эту старую историю рассказал нам Альфред, король западных саксов. Он явил свое мастерство создателя песен»^{260}.

Главным доводом против авторства Альфреда является слабость аллитерационных стихов: едва ли король, создав прекрасный прозаический перевод, променял бы его на весьма посредственные «песни». Указывается также, что основой для «песен» служил прозаический перевод, но некоторые metra пропущены; это происходит в тех местах, где в прозаическом тексте отсутствует фраза «тогда мудрость начала петь», которая обычно предваряет изложение стихотворных отрывков. Маловероятно, чтобы такую небрежность проявил автор прозаического перевода. Наконец, было отмечено, что автор стихов допускает просчеты, свидетельствующие о плохом (в сравнении с автором прозы) знании классической древности. Ни один из этих аргументов нельзя счесть бесспорным.

Альфред, как видно по ритмизованному прологу к «Обязанностям пастыря», иногда писал довольно неуклюжие стихи; возможно, он попытался популяризировать поучения Боэция, придав им такую форму, в которой они стали бы доступны и неграмотным людям. Тот факт, что в стихотворном переводе пропущены некоторые metra, не отрицает с неизбежностью авторства короля; просчеты, указывающие на незнание античных реалий, слишком редки и непоказательны. Следовательно, вопрос не имеет окончательного решения, и литературоведы, вероятно, будут продолжать спор, пока какая-либо из сторон не предъявит убедительных доказательств своей правоты. До сих пор и сторонники, и противники авторства Альфреда стремились переложить поиск таких доказательств на плечи оппонентов, и никто из участников спора не сумел достойно ответить на брошенный вызов^{261}. С точки зрения литературоведения, данная проблема представляет интерес, но для биографа Альфреда она не столь важна, поскольку древнеанглийский аллитерационный перевод metra ничего не добавляет к нашему пониманию характера короля и обстоятельств его жизни.

Вопрос о том, является ли Альфред автором прозаического вступления к «Утешению философией» (большинство исследователей это отрицают), также можно оставить открытым. Это вступление, по большей части, повторяет предисловие к «Обязанностям пастыря», но заканчивается коротким обращением, напоминающим сентенцию из альфредовского перевода «Монологов» блаженного Августина. «Всякий, — пишет Альфред в этом переводе, излагая свои собственные мысли, — радуется тому немногому, что он в силах понять в меру своего разумения». Во вступлении к «Боэцию» сказано: «Всякий человек, должен говорить то, что он говорит, и делать то, что он делает, в меру своего разумения и по мере своих сил и времени». Поэтому король Альфред просит, во имя Господа, каждого, кто прочтет книгу («Утешение философией»), молиться за него и не винить его, если сам поймет написанное лучше»^{262}. Эти слова, даже если они не являются подлинными словами Альфреда, передают его отношение к работе: способность трезво оценивать собственные возможности и неистребимую надежду, не позволявшую ему пасть духом и отказаться от своих попыток.

Сходство между прозаической версией «Боэция» и древнеанглийским переводом «Монологов» блаженного Августина показательно и любопытно. «Монологи» являются последней крупной работой Альфреда; они состоят из предисловия и трех книг: первые две включают в себя материал латинских «Монологов», содержание третьей заимствовано частично из послания блаженного Августина «О видении Божьем», частично из сочинений Григория Великого, из Вульгаты и других источников. Их часто называют «Цветник мудрости», по начальным и завершающим фразам первой и второй книг: «Здесь заканчиваются цветы первой книги»; «Здесь начинается собрание цветов второй книги». Перевод, дошедший до нас только в неточной и плохо сохранившейся рукописи XII века, приписывается Альфреду на том основании, что заключительная его фраза гласит: «Здесь кончаются речения [cwidas], собранные королем Альфредом». Авторство короля и в данном случае оспаривается, но текст говорит сам за себя. В дополнениях к латинскому оригиналу и, в особенности, в предисловии проступает живая индивидуальность, личность Альфреда, знакомая нам по более ранним его работам.

Профессор Вюлкер в свое время высказал предположение, что «Монологи» — это и есть альфредовский «Энхиридион»[74], который мы считаем утраченным. Действительно, «Энхиридион» представлял собой «цветник мудрости» и упоминание о «речениях, собранных королем Альфредом» согласуется со свидетельством Флоренса Вустерского о существовании книги с названием «Речения короля Альфреда» (Dicta regis Ælfredi). Теперь эта гипотеза отвергнута и профессор Вюлкер склонен согласиться с другими литературоведами, считающими «Монологи» последним законченным альфредовским переводом. Предисловие к ним служит своего рода эпилогом ко всем литературным трудам короля.

В этом замечательном фрагменте Альфред сопоставляет свои летературные занятия с трудами человека, который приносит из леса деревья, чтобы построить себе дом[75]. Он собрал их много, но еще больше деревьев осталось тем, кто придет после него. Им он вверяет исполнение задачи. «Я позвал всех, у кого нашлись бы силы, у кого было много телег, пойти своей дорогой в тот лес». А сам обращается мыслью от «придорожного домика» земной жизни к «вечному дому». Общий настрой здесь тот же, что в «Боэции»: мы слышим голос человека, почти закончившего свои земные дела, для которого отвлеченные размышления обретают все большую притягательность.

По форме, сюжету и теме «Утешение философией» и «Монологи» очень близки. Оба сочинения представляют собой диалог между Мудростью и человеческой душой, в обоих обсуждаются метафизические вопросы: определение добра и зла, природа Божественного, явления невидимого мира. Речевые обороты, сравнения, метафоры и примеры в двух переводах настолько похожи, что доказывают со всей убедительностью их принадлежность одному автору.

В первой книге переводчик весьма точно следует латинскому оригиналу, но делает важные дополнения, которые служат весомым аргументом в пользу авторства Альфреда. Король спрашивает, кто он есть, смертны ли его разум и душа или бессмертны, и его разум «с трепетом» бродит «в поисках разных диковин». Он сравнивает память с добрым наместником, хранящим сокровища знания, сопоставляет человеческую душу, неразрывно связанную с Богом, с кораблем, которого удерживают якоря надежды, любви и веры и представляет Господа как хозяина большого поместья или короля, в дом которого собираются отовсюду его подданные^{263}[76]. Переводчик отступает от оригинала, когда описывает смену времен года или рассуждает о великом даре дружбы. Отталкиваясь от утверждения блаженного Августина, считавшего, что для ученых занятий требуется одиночество, он приходит к собственным рассуждениям, возможно навеянным воспоминаниями о многочисленных заботах, мешавших его литературным трудам. Альфред говорит устами Мудрости: «Ты должен найти тихое уединенное убежище… и нескольких мудрых и опытных людей, которые не станут препятствовать тебе, а помогут тебе достичь наибольшего, что в твоих силах» и добавляет к ответу Августина: «У меня ничего этого нет», собственное пояснение: «ни времени, ни помощников, ни тихой обители, где я мог бы предаться своим занятиям [cneft]»^{264}.

В тексте появляется такая любопытная деталь, как грамота властителя, скрепленная печатью^{265}. Не менее интересен и другой эпизод: переводчик, рассказывая, что представляет собой «наука, которую мы именуем geometrica», ссылается на нехитрые приспособления, вроде яблока, шара или раскрашенного яйца, с помощью которых объясняется движение небесных светил^{266}. Эти мелкие штрихи весьма характерны и показательны.

В тех фрагментах, где автор определяет познание Бога как «ремесло ремесел», говорит о людях как об «орудиях» Господа и объясняет, что король должен быть достаточно богат, чтобы кормить и содержать тех, чье благополучие зависит от него^{267}, прослеживаются отчетливые параллели с «Обязанностями пастыря» и «Утешением».

Во второй книге, особенно в последней ее части, Альфред дальше отходит от латинского текста. Рассуждая о бессмертии, король старается, чтобы ход его мысли был понятен английским читателям: он пропускает логические построения Августина; основой для его доводов служат: высказывания Христа, пророков, апостолов, Отцов Церкви и исконное стремление каждой души к вечной жизни. Альфред поясняет общие высказывания понятными, знакомыми примерами, называет апостолов «тэнами Христа»^{268} и, обращаясь к своим любимым темам, говорит о том, что смертные короли правят под рукой Господа; восхваляет Божественную любовь как высшее благо и мудрость и доказывает тщету и суетность земной власти. Передавая суждение блаженного Августина о том, что никакое свидетельство не покажется ему слишком невероятным, если оно подкреплено авторитетом Господа, Альфред формулирует принцип, которым он сам руководствовался при оценке сообщаемых ему сведений: «И у меня есть много соратников, коим я верю: когда они говорят о том, что видели или слышали, я принимаю их слова за истину, как если бы сам видел это или слышал»^{269}.

В третьей книге король попытался изложить то, что блаженный Августин оставил недосказанным. Вторая книга заканчивается вопросом: остаются ли знание и понимание, обретенные человеком на земле, с ним после смерти? «Едва ли, — пишет Альфред, — там мы будем жить бездумно, как дети, ибо в такой жизни мало радости»^{270}. Августин при обсуждении этой проблемы ссылается на свое послание «О видении Бога» (De videndo Deo). Альфред заимствует фрагменты из этого послания, из августиновского сочинения «О граде Божьем», «Диалогов» и «Поучений» Григория Великого, из Вульгаты, комментариев Иеронима к Евангелию от Луки, и выстраивает имеющийся материал в форме диалога, чтобы привести его в соответствие с двумя первыми книгами. В третьей книге в еще большей степени, чем в двух предыдущих, отразилась личность Альфреда. Он пытается облечь в слова свои собственные представления о жизни души, покинувшей «темницу тела». Небесное блаженство, которое ожидает человека, освободившегося от страданий смертного мира, он ощущает как радость изгнанника, вернувшегося после горестных скитаний к своему лорду и покровителю. Ад представляется ему королевской тюрьмой, где узники, созерцая воочию счастливую жизнь, которой они сами лишены, ощущают свое несчастье еще острее. Детские воспоминания, должно быть, пробуждались в душе короля, когда он объяснял разницу между верой и знанием и писал, что знает, кто построил Рим, не потому, что видел город, а со слов других людей. «Я бы не ведал, — продолжает он, еще оставаясь мыслями в детстве, — какому я принадлежу роду и кто мои отец и мать, если бы мне об этом не сказали». «Потому, — заявляет Альфред довольно резко, — те, кто не желает ничего узнавать и понимать в этом мире и не стремится к жизни вечной, где ничто не будет от нас сокрыто, — люди, по моему разумению, очень глупые и несчастные»^{271}.

Поскольку многие дополнения к «Монологам» находят близкие параллели в древнеанглийской версии «Утешения философией», перевод сочинения Августина практически наверняка был завершен позднее, чем перевод Боэция, незадолго до смерти Альфреда. В свете этого представляет интерес утверждение Уильяма Мальмсберийского, что король «начал переводить Псалтырь, но умер, закончив лишь первую часть». Даже если Уильям что-то недопонял или перепутал, его заявление свидетельствует о том, что согласно традиции, бытовавшей в XII веке, Альфред до последнего дня продолжал свои литературные труды. Дошедший до нас древнеанглийский вариант Псалтыри датируется XI веком: в ней первые пятьдесят псалмов переведены прозой, а остальные — аллитерационным стихом, и это обстоятельство навело профессора Вюлкера на мысль, что прозаические переводы выполнены Альфредом^{272}.

Рассматриваемая нами версия Псалтыри содержит латинский текст; в ней имеются латинские рубрики, а первым пятидесяти псалмам предпосланы краткие пояснения и исторические справки на древнеанглийском языке. Мистер Пламмер^{273} отметил, что в Средневековье Псалтырь, для того чтобы ее удобнее было использовать при богослужении, часто делили на три книги — по пятьдесят псалмов в каждой. Таким образом, «первая часть», о которой пишет Уильям Мальмсберийский, включает в себя первые пятьдесят псалмов, и те же псалмы в имеющейся версии Псалтыри переведены прозой. По стилю данный фрагмент Псалтыри напоминает «Обязанности пастыря», но это сходство едва ли позволяет приписать его перевод Альфреду при полном отсутствии свидетельств в хронологически близких источниках. Совпадения между Псалтырью и признанными альфредовскими переводами могут объясняться тем, что таковы были языковые и литературные каноны той эпохи, созданные, очевидно, Альфредом и его помощниками, но сохранявшиеся и после смерти короля.

Слава Альфреда как литератора очень скоро обрела некий оттенок нереальности: традиция сильно преувеличила его таланты в этой области и приписала ему без разбора множество самых разных сочинений, а реальные сведения о его трудах оказались безвозвратно утрачеными. Гомилист и проповедник Эльфрик в X веке сетовал, что в Англии нет хороших книг на народном языке, «кроме тех, что король Альфред умело и с пониманием перевел с латыни на английский», а Этельверд заявлял, что многие сочинения, переведенные королем, остались неизвестными. В древнеанглийском житии святого Неота, вероятно XI века, туманно упоминаются «многочисленные книги, которые написал король Альфред с благословения Господа». Вопрос о том, кто является автором древнеанглийского перевода Псалтыри, следует оставить открытым, но утверждения о сделанном им полном переводе Библии, безусловно, принадлежат к разряду легенд, равно как и сведения об альфредовском варианте «Книги Страшного Суда» и о созданных королем собрании притч, переложении эзоповых басен и трактате о ястребиной охоте.

В один ряд с альфредовскими переводами можно поставить древнеанглийский Мартиролог: хотя у нас нет указаний на то, что король участвовал в его создании, он был составлен, по всей видимости, в тот же период, и его появление непосредственно связано с «ученым ренессансом» в Уэссексе. В этом сочинении обнаруживаются многие черты, характерные для «альфредовской школы»: короткие жития святых изложены с той лаконичностью, выразительностью и обезоруживающей простотой, которые отличают английскую прозу конца IX века. С трудов Альфреда начинается развитие этого сжатого, сильного, колоритного стиля, сохранившего исконный дух языка, и в этом состоит одна из главных заслуг великого короля перед народами, говорящими по-английски. Сэр Джон Спелман в XVII веке писал: «Хотя саксонский язык в те времена был беден и невыразителен, лишен того изящества и многозначности, которые придают значительность речи, его [Альфреда] переводы столь цельны, своеобразны и исполнены живого чувства, что, поистине, завораживают читателя».

Своеобразие просветительской деятельности Альфреда и «ученого ренессанса», явившегося ее следствием, делается понятным, если сравнить их с подобными движениями на континенте. Западнофранкские правители, даже во времена упадка, поощряли ученость и просвещение, но при этом в качестве литературного языка, на котором писались трактаты и проповеди, письма и анналы, всегда использовалась латынь (единственное исключение составляют поэма «Песнь о Людовике» и некоторые государственные документы). Поистине, английская проза обязана своим рождением невежеству англосаксов. Просветительские устремления, а не языковые и литературные пристрастия, были основной причиной, заставлявшей Альфреда переводить ученые труды с «книжной латыни» на английский, но в результате он преподнес в дар будущим поколениям ценнейший корпус произведений на народном языке, не имеющий аналогов в истории. Этот факт представляется еще более замечательным, если вспомнить, что среди приближенных Альфреда было немало чужеземных клириков, знатоков латыни, и что сам король во многом следовал примеру франкских властителей.

Валлиец Ассер, составляя жизнеописание короля, писал по-латыни, как было принято в те времена, и даже перевел фрагменты, которые он заимствовал из Англосаксонской хроники, на язык образованных людей^{274}[77]. Однако, несмотря на классическую форму, сочинение Ассера говорит нам об «ученом ренессансе» в Англии IX века в такой же мере, как «Жизнь Карла Великого» Эйнхарда служит свидетельством раннего периода «каролингского возрождения».

Подлинность «Жизнеописания Альфреда» вызывает сомнения, и по поводу этой небольшой книги возникли ожесточенные споры, которые положили начало одной из самых горячих дискуссий в литературоведении нового времени. В данном случае, действительно, имелась причина ломать копья, ибо если бы было доказано, что сочинение Ассера является подделкой, то мы лишились бы одного из главных источников наших сведений об Альфреде и истории его правления, и образ великого короля стал бы еще более туманным, чем он представляется нам сейчас. Ситуация сильно осложняется тем, что единственная рукопись De Rebus Gestis Ælfredi погибла при пожаре, случившемся в Библиотеке Коттона в 1731 году. Судя по имеющимся у нас описаниям и одной факсимильной странице, опубликованной в издании Васа, рукопись представляла собой копию, сделанную в XI веке с оригинала IX века. В XVI веке ее переписал архиепископ Паркер, также сохранились еще две рукописи и список, сделанный в XVII веке. Кроме того, существуют печатные издания: Паркер опубликовал «Жизнеописание» в 1574 году, Камден — в 1602–1603 годах, Вас — в 1722-м, а Питри — в 1848 году^{275}.

Три из названных выше четырех публикаций появились до гибели рукописи, но в них имеются ошибки и неточности; кроме того, издатели внесли в текст свои поправки и дополнения, и все это вместе сильно снижает ценность данных материалов как исторического источника. Паркер включил в свою публикацию, среди прочего, историю об Альфреде и лепешках, которую он заимствовал из анналов монастыря святого Неота, либо из «Анналов Ассера» (Annales Asserti). Этот последний источник представляет собой компиляцию, составленную на основе «Жизнеописания Альфреда» после нормандского завоевания; ее неизвестный автор сильно отступал от оригинала, но Паркер счел его творение полным вариантом сочинения Ассера. Камден дополнил публикацию Паркера знаменитыми пассажами об Оксфордском университете, а Вас воспроизвел текст двух предыдущих изданий, сверив его (весьма небрежно)^{276} с коттоновской рукописью, еще существовавшей в те времена.

Само сочинение выглядит как беспорядочная смесь хроникальных записей и биографических фрагментов, и нет ничего удивительного, что в сложившихся обстоятельствах к нему стали относиться с подозрением. Томас Райт^{277} в середине XIX столетия попытался доказать, что «Жизнеописание Альфреда» составлено в X веке или в более поздний период в монастыре святого Неота; недавно в защиту этого мнения выступил сэр Генри Ховард^{278}. Однако мистер Стивенсон в критическом издании «Жизнеописания Альфреда»^{279} привел убедительные доводы в пользу того, что это произведение (по крайней мере, основная его часть) действительно является сочинением Ассера. Он показал, что в основе гипотезы о поддельности «Жизнеописания» лежат либо неправильное толкование текста, либо отсылки к добавленным фрагментам, либо безосновательные допущения, в то время как множество веских аргументов подтверждают его подлинность. Соответственно, можно считать, что у сгоревшей котттоновской рукописи, датируемой, предположительно, первой половиной XI века, имелся протограф IX века.

Латинский язык «Жизнеописания» близок той разновидности латыни, которая бытовала в Англии на континенте в период до нормандского завоевания и включала в себя много франкских и кельтских заимствований; смешение хроникальных и биографических фрагментов и то обстоятельство, что рассказ обрывается задолго до смерти короля, находят свои параллели в составленных в IX веке биографиях Людовика Благочестивого. Фактические ошибки и хронологические неточности заставляют нас заподозрить автора подделки (созданной спустя много лет после описываемых в ней событий) в исключительной небрежности, но кажутся естественными, если принять, что мы имеем дело с незаконченным сочинением современника Альфреда. Кроме того, автор упоминает Гверира, корнуолльского святого, чью славу в X веке полностью затмила слава святого Неота, и, очевидно, не знает об ореоле святости и мученичества, окружившем впоследствии имя Эдмунда, короля Восточной Англии.

О кельтском происхождении автора свидетельствуют слова и речевые обороты, относящиеся к особой «кельтской» разновидности латыни, а также его ошибки при переводе Англосаксонской хроники, явно связанные с тем, что он не всегда понимал древнеанглийский текст. Он постоянно приводит кельтские аналоги английских географических названий и воспроизводит точно, в правильной форме, имена правителей Уэльса. Автор «Жизнеописания» указывает без ошибок эти трудные имена и точное время затмения 878 года, он знает о посланиях патриарха Иерусалима, полученных европейскими правителями, и дополняет новыми подробностями сообщения Хроники о битве при Эшдауне и осаде Кюнвита; из всего этого складывается ощущение, что он располагал некоей собственной информацией, а не заимствовал сведения из какого-либо письменного источника^{280}[78].

Тем не менее рассказу Ассера, даже если изъять из него все позднейшие вставки, не следует доверять полностью: стиль повествования слишком высокопарен и риторичен, Ассер излагает события и факты очень путано, противоречит сам себе в датировках и склонен к преувеличениям. Он без всяких оснований переходит от изложения исторических фактов, представляющего собой по большей части перевод погодных статей Англосаксонской хроники, к биографическим подробностям, а затем, столь же внезапно, возвращается к истории. Личность автора встает за каждой строкой книги с такой же навязчивостью, с какой она является нам в смиренных писаниях другого валлийского клирика, Гиральда Камбрейского, жившего в XII веке, и понятный, близкий, подлинный образ Альфреда, возникающий после чтения переводов «Обязанностей пастыря», «Утешения философией» или «Монологов», странным образом искажается в кривом зеркале лести и напыщенных восхвалений.

О самом Ассере мы практически ничего не знаем, кроме того, что он рассказал о себе в своей книге. В предисловии к «Обязанностям пастыря» Альфред называет среди своих помощников «Ассера, моего епископа», а в перечне епископов указано, что Ассер занял епископскую кафедру в Шерборне после епископа Вульфсиге; однако дата смерти Вульфсиге нам неизвестна. О смерти Ассера сообщают Камбрийские анналы (Annales Cambriæ) в записи 908 года, и Англосаксонская хроника в записи 910 года, где он именуется «епископ Ассер… который был епископом в Шерборне». Ассер пережил своего короля и повелителя на несколько лет, и, возможно, именно он упомянут в завещании Альфреда как «епископ Шерборнский», которому король завещал сто манкузов^{281}. Его подпись встречается в грамотах 900–904 годов, но подлинность этих документов вызывает сомнения. В других английских памятниках имя Ассера не появляется, зато о нем имеются сведения в валлийских источниках.

По собственному свидетельству Ассера, он был родичем Нобиса, епископа Сент-Девидса, умершего в 873 году. Он воспитывался и принял духовный сан в Западном Уэльсе; король Альфред пригласил его в Уэссекс (который Ассер на валлийский манер именует Saxonia), и он отправился в земли южных саксов (Ассер употребляет термин Dexteralium Saxonum — еще одно типично валлийское выражение, означающее «саксы, живущие справа»). В королевской резиденции Denu (вероятно, Восточный или Западный Дин, неподалеку от суссекского Сифорда) Ассер впервые встретился с Альфредом, которой стал впоследствии его повелителем и героем его книги. Он не принял предложение Альфреда проводить каждый год половину времени при уэссекцком дворе, сказав, что должен посоветоваться со своими друзьями, но пообещал еще раз приехать к королю в ближайшие полгода. Однако на обратном пути в Сент-Девидс его поразил жестокий недуг и он пролежал больной в городе Wintonia (возможно, Caerwent)^{282} год и неделю.

После этого Ассер вернулся к королю, и они договорились, что он будет делить свое время таким образом, чтобы проводить по очереди три месяца в Уэссексе, а следующие три — в Уэльсе. Ассер и его друзья в Сент-Девидсе рассчитывали благодаря этому шагу получить помощь уэссекцкого короля в борьбе с Хемейдом, жестоким правителем Диведа (территория этого королевства включала в себя Пембрукшир и, частично, Кармартеншир), изгнавшим епископа Нобиса^{283} и Ассера из их владений. Ассер приехал к Альфреду в поместье Leonaford (идентифицировать эту усадьбу не удалось)^{284} и, вопреки договоренности, оставался там восемь месяцев, читая с королем книги и обсуждая прочитанное; лишь после этого Альфред неохотно отпустил его домой. В канун Рождества Альфред пожаловал Ассеру два монастыря, Конгресбери и Банвелл, преподнес ему красивый шелковый паллий, и сказал, что в будущем собирается одарить его более щедро.

«Позднее, — продолжает Ассер, — он пожаловал мне Эксетер со всей епархией [parochia] в Уэссексе [Saxonia] и Корнуолле и едва ли не ежедневно осыпал меня всевозможными богатыми дарами». Поскольку первое официальное упоминание об эксетерском диоцезе датируется серединой XI века, исследователи склонны относиться к этому утверждению скептически. Однако не исключено, что Альфред поставил Ассера епископом в Девоншире и Корнуолле, западных кельтских землях шерборнского диоцеза, прежде чем тот стал главой всей епархии^{285}. К сожалению, мы не можем точно установить, когда происходили все эти события, поскольку Ассер излагает их без всякой системы. Однако, по его словам, король начал «читать и переводить» в 887 году (записью 887 года заканчивается «летописная» часть книги), так что он, скорее всего, приехал в Уэссекс двумя-тремя годами раньше. В биографической части Ассер указывает, что король «теперь» вступил в «сорок пятый год своей жизни»^{286}, из чего следует, что он, вероятно, писал свое произведение в 893 году.

Книга Ассера растянута и скучна, в ней слишком много утомительных повторов и нудного морализаторства, однако в какой-то мере автор выполнил задачу, которую он перед собой ставил, — поведать о жизни, характере, поступках и речах «лорда Альфреда, короля англосаксов» после его женитьбы в 868 году и изложить все, что ему известно, о его детстве и отрочестве. Только благодаря Ассеру мы знаем об Эадбург, жене короля Беорхтрика, о бунте Этельбальда и его браке с Юдифью, о матери Альфреда Осбург и красивой рукописи. Он описал короля в личных покоях и в королевском зале и рассказал о том, как несгибаемый дух помогал Альфреду преодолеть телесную слабость. Он открыл нам, что его повелитель был благочестивым и образованным человеком, умелым мастером, знатоком искусства и мудрым правителем. При всех своих недостатках сочинение Ассера является важнейшим источником для изучения истории Англии IX века; из него черпали свои сведения о жизни и правлении Альфреда хронисты последующей эпохи. Флоренс Вустерский и Симеон Даремский пользовались «Жизнеописанием Альфреда» при составлении своих хроник, на которые опиралась позднейшая традиция. Публикации Паркера и Камдена (со всеми вставками) послужили основой для биографий короля, написанных в новое время. Таким образом, имя Ассера оказалось неразрывно связанным с именем Альфреда, подобно тому как связаны в нашей памяти имена Эйнхарда и Карла Великого или Босуэлла и Сэмюэла Джонсона[79].