Аромат империй. «Шанель № 5» и «Красная Москва». Эпизод русско-французской истории ХХ века

После войны. Не хлебом единым жив человек. New Look и стиляги

После освобождения и реабилитации Полина Жемчужина так и не вернулась в парфюмерную промышленность, не говоря уж о возвращении на руководящую должность. А между тем восстановление парфюмерного дела шло полным ходом. Наконец-то заговорили об увеличении инвестиций в легкую промышленность и об удовлетворении потребностей населения. Десятого октября 1953 года вышло постановление Совета министров СССР и ЦК КПСС «О расширении производства промышленных товаров широкого потребления и улучшении их качества», согласно которому производство парфюмерных товаров должно было быть увеличено вдвое. Сырье доставлялось с плантаций Крыма, Украины, Грузии и Средней Азии. Еще в 1947 году в Москве был основан Всесоюзный научно-исследовательский институт синтетических и натуральных душистых веществ. Самым крупным был Калужский комбинат, созданный с привлечением немецких военнопленных и частично использовавший оборудование, полученное еще по американскому лендлизу. К середине 50-х снова заработали разрушенные войной парфюмерно-косметические предприятия в Ленинграде, Казани, Свердловске, Ташкенте и Тбилиси. Они модернизировали ассортимент и продвинули на рынок новые марки, такие как «Ландыш серебристый», «Пиковая дама», «Русалка». В начале 50-х были очень популярны одеколоны «Шипр» и «Тройной». Уже в 1953 году был достигнут довоенный уровень производства ¹⁵¹.

Известный историк советской парфюмерии Наталия Долгополова называет 50-е и 60-е годы прошлого века «золотым веком». Новый семилетний план (1959–1965) был перевыполнен. Общий вес изготовленных духов, одеколонов и туалетной воды в 1965 году составил 30 000 тонн, что означало в среднем 130 граммов в год на душу населения. По этому показателю СССР обогнал тогда крупнейшие капиталистические государства. Продукция шла не только на внутренний рынок, но и на экспорт. Более полумиллиона флаконов было поставлено в 1966 году во Францию, Западную Германию, Финляндию, Канаду, но в основном в страны Восточного блока и третьего мира.

После войны высокий стиль сталинской эпохи проник и в парфюмерию. В 1947 году была даже присуждена Сталинская премия за духи. Флаконы стали роскошными, упаковки самых дорогих духов выглядели как произведения искусства из атласного щелка и шлифованного хрусталя и должны были отражать возросшее чувство национальной гордости и патриотизма. Духи назывались «Малахитовая шкатулка», «Сапфир», «Родная Москва» (марка, выпущенная к 800-летию Москвы) или «Юбилей Советской армии» (одеколон в красной с золотом коробке). Подарочные наборы были настолько изящными, что покупатели не решались выбрасывать упаковки после использования. Во второй половине 50-х и в 60-х украшательство сталинского времени уступило место «новой простоте», во многом продолжавшей линию довоенного модерна.

Этому времени дала название повесть Ильи Эренбурга «Оттепель» ¹⁵². Оттепель обозначилась уже сразу после войны, когда на родину стали возвращаться солдаты армии, победившей Гитлера. Они надеялись, что теперь, когда наступил мир, когда завоевана победа, люди будут вознаграждены за все их страдания и лишения, воспользуются плодами победы. Они побывали в Европе и, к своему удивлению, увидели поразительно высокий уровень жизни даже в разгромленной нацистской Германии. Кроме военных впечатлений и снимков, из освобожденных и оккупированных стран на родину трудящихся хлынул поток предметов: мебель, одежда, музыкальные инструменты, трофейные фильмы и духи. Но людям пришлось ждать. Только после смерти диктатора началось время, когда стремление к лучшей жизни смогло заявить о себе. Сотни тысяч зеков вернулись из лагерей, и в стране впервые заговорили вслух о несправедливости и пережитых ими страданиях. Наступил момент, когда приоткрылись двери тюрем и дали о себе знать погубленные и подавленные потенции страны. Наконец-то улучшение настоящего показалось более важным делом, чем построение утопического будущего. Вместо возведения сталинских высоток для избранных началось жилищное строительство для многих. Но речь шла не только об этом, не только о вещах материальных. «Не хлебом единым» назывался роман Владимира Дудинцева, вокруг которого развернулись в то время бурные дискуссии ¹⁵³. Дискутировали об игре живых творческих сил, об избавлении от длившейся десятилетиями мелочной опеки, от цензуры и угнетений. Речь шла о духовной свободе. Художники заново открывали сияющие краски и электризующие абстракции советского авангарда, осмеянные в сталинское время и исчезнувшие из публичного пространства. Архитекторы и дизайнеры отказывались от неоклассической помпезности и заново открывали красоту простой формы, вкладывая свой талант в прекрасное оформление ширпотреба. Подростки дерзали изобретать и демонстрировать свой собственный стиль — яркие пиджаки, брюки-дудочки, фетровые мужские шляпы. Неореалистический советский кинематограф получал награды на фестивалях в Каннах и Венеции. Молодежные вокально-инструментальные ансамбли во дворцах культуры играли «Чаттануга чу-чу». Заново осваивались буквально истребленные научные дисциплины, например социология. Это было время упования, обретения веры в себя, в собственные силы. Сатирические журналы, ополчившиеся на эти антисоветские, непатриотичные, декадентские явления, тщетно боролись с духом времени. По улице Горького фланировали ночные бабочки или какие-то инопланетяне, столь же странные, как манекены Диора ¹⁵⁴. Золотой век впечатляет не только производственными показателями парфюмерной промышленности. Время оттепели источает свой собственный запах: спектр ароматов расширяется, самые разные ценители и знатоки находят в ассортименте что-то по своему вкусу. Дуновение большого широкого мира проникает в столь долго закрытую от него империю. Парфюмерия отражает важные события оттепели и провозглашенной теперь политики мирного сосуществования, такие как Всемирный фестиваль молодежи в Москве (1957) или запуск в космос первого спутника. Парфюмеры присваивают косметическим средствам и ароматам имена красот природы («Коралл», «Кристалл», «Янтарь»), литературных героев («Сказка о царе Салтане», «Шахерезада»), мифологических персонажей («Самсон», «Прометей», «Купание Венеры»). Но все чаще названия марок звучат как личное и даже интимное обращение: «Виолетта», «Вероника», «Оксана», «Для тебя» или «Только ты». В послесталинское время преобладают лирические, романтические, связанные с частной жизнью марки духов: «Свадебные», «Лирика», «С днем рожденья!».

И еще: названия отражают многогранность империи, многонациональность государства: «Мой Азербайджан», «Родной Харьков», «Вечерний Львов». На флаконах из Ташкента этикетки «Гур-Эмир» или «Регистан», Тбилиси выпускает парфюм «Иверия», на украинских флаконах красуются украинские народные орнаменты.

Поражает многообразие парфюмерных композиций и флаконов. Создается впечатление, что, оформляя флаконы, коробки и подарочные наборы, художники и дизайнеры давали волю своей бурной фантазий. Но их имена, как и имена двадцати парфюмеров, трудившихся в СССР, канули в Лету, исчезли в анонимности «рабочих коллективов». Это тем более обидно, справедливо замечает Долгополова, что в списке Союза художников поименно перечислены все 16 000 его членов ¹⁵⁵.

В 70-е годы советская промышленность производит 700 марок парфюмерных и 450 марок косметических изделий. Но по сравнению с дореволюционным производством одной только фирмы «A. Ralle et Ко» (675 марочных продуктов) эта цифра кажется довольно скромной ¹⁵⁶.

Увлеченность техникой в 60-х была так велика, что на улицах и площадях были установлены автоматы, которые за 15 копеек могли опрыскать мужчин одеколоном из «суперпульверизаторов» ¹⁵⁷.

Несмотря на успехи автоматизации, химизации и дизайна, проблемы неповоротливой плановой экономики никуда не делись. Сказывались неизбежные в плановом хозяйстве трудности распределения и сбыта. Эксперты указывали на примитивный дизайн этикеток, отсталость предприятий, шлифующих или лакирующих хрусталь; на неправильное хранение продукции, из-за чего улетучивались эфирные масла; на производство брака из-за слабой трудовой дисциплины. Вспоминая мелочную опеку «Союзпарфюмерпрома» и его дегустационного совета, известный эксперт Антонина Витковская называет ужасным время, когда двенадцать руководящих теток решали, как должен благоухать мир ¹⁵⁸. Но предложения специалистов по реорганизации и рационализаций парфюмерной индустрии игнорировались, реформы откладывались в долгий ящик, не помогало даже соцсоревнование, так что клиенты отворачивались и все чаще пользовались иностранными марками. Теперь выстраивались очереди за заграничной косметикой. Советские покупательницы предпочитали духи, импортируемые из соцстран, такие как «Ша нуар» из Болгарии, «Пани Валевска» в синих флаконах из Польши или «Флорена» из ГДР. Духи ввозились даже с Ближнего востока, например «Папильон» или «Клеопатра» из Египта.

Но когда страна осторожно приоткрылась для туристов, когда появились валютные магазины, на советский рынок стали проникать классические западные марки. В гостиницах для интуристов или специальных магазинах иностранцы, дипломаты и советские граждане могли купить их за валюту. Как джинсы и прочие западные аксессуары, они были желанным предметом обмена. В начале 60-х годов в Москве появились французские духи. В гостинице «Москва» в бутике «Золотая роза» можно было приобрести «Femme» от Роша или «Opium» от Сен-Лорана. За «Chanel № 22» выстраивались длинные очереди, хотя флакон стоил 50 рублей — очень дорого по тем временам.

Кинорежиссер Андрей Кончаловский пишет о страстном желании своего поколения обонять запахи далекого мира: «Я тогда мечтал о Париже. Это был город мечты, Эйфелевой башни, благоухающий „Шанелью“ и дорогими сигарами» ¹⁵⁹. С 70-х годов начинается кооперация с западными фирмами, в перестройку возникают совместные предприятия. Товар с этикеткой «Москва — Париж» легче находил покупателей. Шлифовальный цех хрусталя имени Михаила Калинина[30] был переименован в цех «М. Калинин. Москва — Париж» ¹⁶⁰.

Самыми дорогими духами и в послевоенное время оставалась «Красная Москва», хотя в 1954 году ее слегка модифицировали, и ценительницы утверждали, что от классической марки осталось только название. В 70-х уже появилось несколько новых дорогих марок, их цена 12 рублей равнялась десятой части средней зарплаты рабочего. Высокий ранг «Красной Москвы» выразился, в частности, в том, что на Всемирной выставке в Брюсселе (1958) она была удостоена золотой медали, а рижский «Янтарь» и ленинградский «Северный свет» получили бронзовые ¹⁶¹. Международная выставка снова стала местом демонстрации национальных достижений, где экспонировались парфюмерные изделия со всего мира. Преемники Брокара снова встретились с наследницей Брокара — советской фирмой «Новая заря». После десятилетий раздела мира это стало возможным благодаря оттепели и разрядке международной напряженности. Более того, сотрудник протокольного отдела советского Министерства иностранных дел Г. А. Науменко описывает, как в 1968 году он посетил Коко Шанель в ее апартаментах в отеле «Ритц» и преподнес ей коллекцию советских духов. «Белая сирень» и «Каменный цветок» привели в восторг 85-летнюю даму. Нечто похожее рассказывают и про Шарля де Голля: его любимой советской маркой был одеколон «Красный мак». В восточном аромате и желто-красной упаковке скрывался намек на китайскую революцию. Одеколон был создан в 1927 году французским парфюмером Огюстом Мишелем к 10-летней годовщине Октябрьской революции ¹⁶².

Восторг Шанель по поводу «Каменного цветка» и любовь де Голля к «Красному маку» не отменяли того факта, что отношения между западным и советским обонятельными полушариями оставались неравноправными. Время неоспоримого первенства «Красной Москвы» в царстве советского парфюма клонилось к закату. В моду входили другие духи, на рынке появились западные марки, знаменитости и звезды шоу-бизнеса выпускали собственную продукцию. Певица Алла Пугачева рекламировала свой парфюмерный продукт «Алла», модельер Вячеслав Зайцев продвигал «Марусю» в винтажных флаконах. Уже в конце 70-х юные девушки и молодые люди охладели к «Красной Москве» и «Красному маку», предпочитая другие, более свежие, ароматы с зеленой нотой. «Красная Москва», в течение десятилетий благоухавшая в ярко освещенных залах на торжественных приемах, концертах и вернисажах, потихоньку сошла на нет как «запах старых теток», как «духи моей бабушки». Как знак мещанского вкуса, с которым молодежь не хотела иметь ничего общего ¹⁶³.