Аромат империй. «Шанель № 5» и «Красная Москва». Эпизод русско-французской истории ХХ века

Когда «рвется самое слабое звено в цепи империализма» (Ленин). Мир ароматов и обонятельная революция

В ту эпоху, которую сегодня называют «первой глобализацией», карьеры обоих парфюмеров, Эрнеста Бо и Огюста Мишеля, не были уникальными случаями. С тех пор как появился «Норд-экспресс»[13] и наладилось железнодорожное сообщение между Петербургом и Парижем, перевод предприятий с Лазурного Берега в Санкт-Петербург или в Москву, основание фабрик в новых центрах индустриализации, формирование иностранных землячеств в быстро растущих городах царской империи стало обычным делом, как не было исключением и движение в другом направлении — на запад. Русское масло поставлялось в Западную Европу, а свежая клубника и цветы с Ривьеры доставлялись на царские приемы в Петербурге. Так что жизненные пути Бо и Мишеля начинались довольно типично для пришедшего в движение мира. В. Лобкович, коллекционер флаконов и «археолог» русского парфюмерного дела, называет период между 1821 и 1921 годом «золотым веком российской парфюмерии и косметики» ³⁶. И многое говорит о том, что накануне Первой мировой войны Россия была великой державой не только в области культуры, но и в сфере производства косметических средств и духов. Что здесь сошлось? Концентрация непомерных богатств русской аристократии в обеих столицах. Отсталость и бедность, царившие в огромной стране. Экономический подъем после реформ 1860-х годов. Превращение России в индустриальную державу, настолько стремительное, что даже Троцкий и Ленин восхищались революционной силой буржуазий. Формирование среднего слоя, хотя и немногочисленного, но достаточно состоятельного, чтобы покупать предметы роскоши, доступные прежде лишь аристократической верхушке ³⁷. То есть, если не считать Британскую империю, это была территориально самая большая страна в мире. Возник грандиозный рынок от Лодзи до Владивостока, от Гельсингфорса до Ташкента, плюс Китай, Япония и Персия.

Об этом говорят фотографии флаконов и их этикеток. Рекламные плакаты торговых марок парфюмерной и косметической промышленности повышали спрос на парфюмерную продукцию во всей империй, формировали массового потребителя, которого интересовал в первую очередь ширпотреб: мыло, пудра, одеколон.

Альбомы, изданные современными коллекционерами, свидетельствуют о том, как высоко ценят их составители, Виктор Лобкович, Вениамин Кожаринов и Наталия Долгополова, эстетическое богатство, многообразие, вдохновенное творчество забытых дизайнеров, И как эти дизайнеры в свое время были очарованы эстетической революцией Серебряного века ³⁸. Искусство мастеров русского модерна — Михаила Врубеля, Ивана Билибина или Константина Сомова — излучало свет картинных галерей и салонов в недавно открытые универмаги, отели и модные бутики ³⁹.

Все это не означает, что для ценителей ароматов Россия была «чистым листом», а первые знаки на нем начертали французские парфюмеры. Как всякая другая страна, Россия имела свою собственную культуру запахов, сформированную природными условиями, флорой и фауной, климатическими особенностями — долгими зимами, бурными весенними паводками, смоляным воздухом сосновых лесов или субтропическими садами Черноморского побережья. Всегда существовала традиция, идущая от монастырских садов с их лечебными травами и от пряностей, импортируемых по Шелковому пути. Дым ладана и мирры издревле поднимался под купола православных церквей во время богослужений ⁴⁰.

Пионерами парфюмерной и косметической промышленности в царской России были русские фабриканты А. М. Остроумов и С. И. Чепелевецкий. Но в XIX веке, с началом индустриализации и развитием внутреннего рынка происходит нечто новое. В Россию приезжают иностранные предприниматели и основывают индустрию такого уровня, что в 1900 году на Всемирной выставке в Париже, этой Мекке ароматов, фирмы «Брокар» и «Ралле» получают Гран-при. И подобных примеров можно привести множество ⁴¹.

В 1832 году Карл Иванович Феррейн, пруссак по происхождению, приобретает аптеку в центре Москвы на Никольской улице, а сто лет спустя эта аптека становится одной из крупнейших в мире. У нее имеются собственные химико-фармацевтические лаборатории, собственная химическая фабрика, плантации целебных трав и мастерская для производства аптечных емкостей. В 1896 году она получает Золотую медаль на Всероссийской выставке промышленности и культуры в Нижнем Новгороде. В 1914 году ее штат составляют более 1000 человек, в том числе три фармацевта с научными дипломами и более 100 служащих с медицинским образованием. Накануне Первой мировой войны здесь выдавалось в день более 3000 рецептов. После революций в этом зданий размещалось «Аптекоуправление» ⁴².

В 1862 году Роман Романович Келер открывает химико-фармацевтическую фабрику, а вскоре после этого несколько предприятий по производству эфирных масел, добиваясь таким образом снижения цен на дорогостоящие эссенции. На этих предприятиях производился танин, столь важный для русской текстильной промышленности. На отечественном рынке предприятия Келера успешно конкурировали с иностранными фирмами. В 1900 году московская компания Келера владела фабрикой, поставлявшей стекло для аптек, кондитерских и парфюмерных магазинов. Подмосковные фабрики компании изготовляли кислоты, эфирные материалы, туалетное, медицинское и хозяйственное мыло. Филиалы фирмы работали во всех крупных городах империи — от Центральной России до Дальнего Востока. Роскошные плакаты рекламировали туалетную воду фирмы «Р. Келер и Ко». Продукция фирмы находила сбыт в Бухаре, Хиве, Персии, Китае. Мобильные аптеки Келера — домашние, дорожные, сельские, железнодорожные — можно было встретить в самых отдаленных провинциях.

В 1843 году в Москве открывается первая парфюмерная фабрика, основанная французом Альфонсом Антоновичем Ралле, где поначалу работали всего 40 служащих и одна паровая машина. Ралле ввозит сырье из Франции, нанимает иностранных специалистов, строит новую фабрику и — впервые в России — заводит плантации эфирных культур, на которых зиждется парфюмерная индустрия. Он экспортирует свою продукцию во Францию, Германию, Турцию, на Балканы, становится поставщиком двора его величества императора всея Руси, а также короля Румынии, персидского шаха и князя Черногории. Филиалы его фирмы открываются в Екатеринбурге, Ташкенте, Тифлисе, Харькове, Иркутске, Вильно.

В 1899 году в Бутырском районе Москвы Ралле открывает фабрику, отвечающую всем современным стандартам. Вскоре она завоевывает высшие награды на всех крупных промышленных выставках. После революции фирму «A. Ralle et Со» национализируют и переименовывают в «Государственный мыловаренный комбинат № 4». Производство парфюмерии практически прекращается. Очередное переименование происходит в 1922 году. Теперь это государственная мыловаренная и косметическая фабрика «Свобода» ⁴³. Именно на этой фабрике служил Эрнест Бо, который родился в 1882 году в Москве, получил образование во Франции и в 1902 году вернулся в Россию. Именно здесь он под руководством главного парфюмера А. Лемерсье начал свою карьеру и в 1912 году создал духи «Bouquet Napoléon».

Другой иконой русской парфюмерной индустрии было предприятие Генриха Афанасьевича Брокара. Он родился в 1838 году в семье потомственного французского парфюмера. У отца была собственная фабрика, но он закрывает ее, строит новую в Филадельфии, передает управление сыновьям, а сам возвращается в Париж. По совету отца Генрих Афанасьевич в 1861 году отправляется в Россию. Здесь он сначала устраивается лаборантом на парфюмерную фабрику, потом работает самостоятельно, а в 1864 году уже заводит собственное дело. В помещении бывшей конюшни на весьма примитивном оборудовании он организует производство детского, медового и янтарного мыла. И добивается успеха, в частности, благодаря тому, что на каждом куске детского мыла была оттиснута одна из букв русского алфавита, а на этикетке «народной помады» напечатана короткая басня Крылова. Кусок мыла стоил одну копейку. Так Брокар открыл доступ к мылу — и к азбуке! — самым бедным слоям населения. Дому Брокара принадлежат и другие нововведения: первое в России прозрачное глицериновое мыло, куски мыла в форме огурцов, одеколоны для массового потребления. Брокар открывал роскошные бутики (самый большой из них — в новых торговых рядах на Красной площади, позже ГУМ), расширял ассортимент и изобретал новые ароматы. Должность управляющего делами занимала его жена Шарлотта. Благодаря свободному владению русским языком, эта бельгийка поддерживала множество связей в московском высшем свете. Генрих Брокар был не только успешным бизнесменом, но и меценатом, и коллекционером. Открытие выставочных залов, где он представил свое собрание картин, фарфора, гобеленов, ценной мебели, стало крупным событием светской жизни. Брокар умирает в 1900 году, но продукция его фирмы продолжает завоевывать призы на всех мировых промышленных выставках в Париже, Брюсселе, Чикаго, Барселоне. К 50-летнему юбилею выходит роскошно оформленный, напечатанный на прекрасной бумаге рекламный альбом фирмы. В нем мы находим свидетельство, что 300-летие династии Романовых «империя Брокара» отметила созданием духов «Любимый букет императрицы Екатерины II». После революции и эта фирма была национализирована и переименована. Под названием «Новая заря» она стала ядром советской парфюмерной и косметической промышленности. А самым популярным ее продуктом оказалась «Красная Москва» ⁴⁴.

То же самое произошло и с предприятием Адольфа Сиу, первой в России кондитерской фабрикой, производившей шоколад (а заодно и парфюмы). Обновленное суперсовременное предприятие под названием «Большевик» стало крупнейшим и важнейшим в стране производителем кондитерских изделий и сладостей. И оставалось таковым вплоть до распада Советского Союза. Перед Первой мировой войной в 1913 году в Москве насчитывалось 18 парфюмерных предприятий и 63 магазина, где продавали парфюмерию ⁴⁵.

Быстрый подъем парфюмерной промышленности в царской России был заслугой и русских предпринимателей. Основателем русской косметологии считается Александр Митрофанович Остроумов, который изобрел мыло против перхоти, пользовавшееся большим спросом, и крем «Метаморфоза» против сыпи и веснушек. Лаборатории и филиалы его фирмы работали в Петербурге, Одессе, Ташкенте и Варшаве. Он расширил возможности рекламы, когда стал помещать на своих плакатах портреты знаменитых актрис и балерин, усиливая соблазн аромата соблазном женской прелести. За пределами России прославилось и «Товарищество С. И. Чепелевецкий с сыновьями», получавшее награды на выставках в Милане, Париже, Мадриде и Гааге ⁴⁶.

Новое значение приобрела реклама и упаковка. Дизайн флаконов, подчеркивающих драгоценность и экзотичность ароматов, перестал быть делом второстепенным, стал самостоятельной творческой задачей. Искусство рекламы черпало вдохновение у знаменитых художников Серебряного века. Девятисотые годы были началом модерна, и немаловажную роль в его появлении в публичной и частной жизни сыграла парфюмерная и косметическая продукция. Вместе с ней в самое отдаленное захолустье проникал не только аромат, но и вкус эпохи модерна. Флаконы, футляры, упаковки, коробки, подарочные наборы отражают весь диапазон вкусовых предпочтений Российской империи, сохранявшихся еще долго после революции 1917 года. В памяти поколения прочно застряли такие названия духов, как «Кармен», «Букет моей бабушки», «Реноме», «Extraits de Fleurs» или «First Love’s Kiss». В миниатюрных произведениях искусства из шлифованного хрусталя с искусными пробками, украшенных этикетками в золотых рамках, часто с двуглавым орлом, что указывало на статус придворного поставщика, долго сохраняли свой аромат «Экстракт ландыша», «Délicieux Rococo», «Heliotrop White», «Bouquet Napoléon» — Наполеон на этикетке был изображен с характерной прядью на лбу. Металлические пудреницы в обитом шелком футляре именовались «Белый мускус», «Лебяжий пух», «Венгерская помада». На этикетках советских парфюмерных фабрик даже после 1917 года еще стояли пометки «бывш. Брокар» или «бывш. Ралле», так как легендарные имена продолжали служить рекламой продукции. Но вскоре туалетное мыло, изготовленное на «Комбинате номер 5», получит название «Октябрь», а на его этикетке появятся серп, молот и рабочий в фартуке, побеждающий дракона, символизирующего капиталистическую эксплуатацию. Рекламные плакаты, флаконы, коробки, награды, вручаемые на промышленных выставках, адреса фабрик и магазинов — все это дает представление об аромате империи и в то же время позволяет судить о ее топографии ⁴⁷.

Топографию империи ароматов эпохи первой глобализации не нужно воображать или тем более притягивать за уши. Вот она, перед нами, ее воссоздал прирожденный парфюмер с тренированным и безошибочным обонянием, чья память сохранила весь мир погибшей империи. Человека этого звали Константин Михайлович Веригин (1899–1982). Его книга «Благоуханность. Воспоминания парфюмера» была написана в Париже и опубликована там же в 1965 году ⁴⁸.

Что такое профессия парфюмера? Известный советский эксперт Алла Бельфер описывает ее следующим образом: «Парфюмер должен не только различать колоссальное количество запахов. Он должен уметь сопоставлять их друг с другом; знать, как аромат сохраняется на коже, как воспринимается в мыле, в лосьоне, в прочих косметических средствах… Многолетняя практика позволяет парфюмеру довольно легко определять формулу духов, ведь он ее чует! Есть такой своеобразный внутренний нюх, но он совершенствуется только благодаря большому опыту. Это похоже на творчество композитора. Композитор записывает ноты на бумаге, но в голове у него звучит музыка. В свое время наши учителя научили нас подбирать аккорды из двух, трех, четырех запахов и запоминать их звучание. Этому нужно учиться много лет. Чтобы стать настоящим композитором запахов, мало закончить институт. Нужно еще лет десять осваивать тонкую науку композиции».

Примерно то же самое пишет Михаил Лоскутов в своем эссе об Огюсте Мишеле. «Флакон духов, — говорит маэстро Мишель, — это как хор или оркестр, в нем слышны нежные голоса виолончели и скрипки. И есть басы, то есть мощные запахи. Запах-контрабас, звучащий сам по себе, невозможно выдержать. Но здесь все они сплавлены друг с другом. И ты слышишь их все только в гармонии. По отдельности они не воспринимаются. Но дело даже не в этом… О, я прекрасно знаю, — продолжает Огюст Мишель, — что создать духи вовсе не значит слить в один стакан несколько приятно пахнущих жидкостей. Для различных композиций требуются различные дозировки, материалы, условия производства… Нужно разбираться в ботанике, в химии, в парфюмерии, иметь многолетний опыт работы в почетной профессии парфюмера. Про Алексея Погудкина, автора духов „Русалка“, рассказывали, что он снова и снова слушал оперу Антонина Дворжака „Русалка“. Ароматы возникают не по воле случая, они дожидаются своего времени» ⁴⁹.

В книге Веригина речь идет главным образом о топографии дореволюционной России как об обонятельном ландшафте. Когда дело касается памяти, обоняние — самое сильное ощущение, так как пространство обонятельных воспоминаний не привязано ни к картинкам, ни к звукам. Веригин ссылается на Артура Шопенгауэра, считавшего обоняние основой памяти. «Ничто не пробуждает в нас столь непосредственных и точных впечатлений от давно прошедших событий, как связанные с ними запахи». Веригин пишет с дистанции в 40 лет, оглядываясь на свое детство и юность. Он родился в 1899 году в Санкт-Петербурге, в очень состоятельной дворянской семье. Сначала семья жила в Ялте в Крыму, потом проводила время в своих поместьях в Орловской губернии, в башкирской Уфе, в Симбирске на Волге и в Санкт-Петербурге. Он воевал на фронтах Первой мировой войны, после революции вступил в Белую армию, после ее поражения через Константинополь и Сербию бежал во Францию. Получив образование на Химическом факультете Католического университета в Лилле, он работал на парфюмерной фабрике, где благодаря аристократическим связям своей семьи познакомился с Эрнестом Бо, а тот рекомендовал его фирмам «Буржуа» и «Шанель». К Эрнесту Бо он относился с восхищением, даже с пиететом. Их отношения продолжались в течение 30 лет, до кончины Бо 8 марта 1961 года. Книга «Воспоминания парфюмера» была, в сущности, данью преклонения, дифирамбом удивительной личности этого новатора. Веригин принимал участие в создании целого ряда знаменитых композиций Бо, таких как «Soir de Paris» (1926), «Bois de Iles» (1929) и «Cuir de Russie» (1935). Во время Второй мировой войны немцы отправили его на химический завод в Мюнхене. После войны он вернулся в Париж и возобновил работу в фирме «Шанель» ⁵⁰.

Во второй части мемуаров Веригина подробно описаны все этапы изготовления парфюмерного продукта: изобретение формулы, хранение ее в бронированном шкафу, различные методы экстракций, закупка и доставка основных материалов, дизайн, реклама, сбыт… Но первая и самая важная часть книги посвящена топографии универсума ароматов Российской империи, которую после Гражданской войны автору пришлось покинуть навсегда. Это те же «поиски утраченного времени», что и у Марселя Пруста, но о них повествуется языком образованного химика и парфюмера. Эту часть можно трактовать как привычную медитацию, как мысленное путешествие по обонятельному ландшафту детства и юности, проведенных в России. Это вовсе не произвольный этюд, не лирическое отступление, но системное описание, выполненное опытным профессионалом, человеком, способным мысленно воссоздавать и познавать мир. И тосковать по нему. Каждой главе предпослан эпиграф из какого-нибудь известного русского поэта, от Афанасия Фета до Николая Гумилева, от Александра Пушкина до Ивана Бунина, несколько строк, где речь идет об обонянии, о памятном запахе или благоухании. Подобно Хансу Й. Риндисбахеру (The Smell of Books), он призывает их в свидетели впечатляющей силы, даже очевидности обонятельного опыта ⁵¹. Мы как бы воочию видим пейзажи — от Крыма до Орловской губернии, ощущаем их климат, рассматриваем картины прошлого: то просторный дом с анфиладами комнат, то усадьбу, то город. Вслед за автором мы возвращаемся в его отчий дом. Туда ведут запахи утреннего кофе, волчьей шкуры у кровати, дорогих сигар, летней мебели, с которой после долгой зимы сняли чехлы. Запахи возникают как шорохи прошлого. В будуаре тети Лёли автор, восхищенный витающим там ароматом, уже в детстве решает избрать свою будущую профессию. В писчебумажном магазине пахнет карандашами из кедрового дерева, химией школьных чернил и металлом стальных писчих перьев, кожей гимназического ранца и поясом форменной куртки. Первые впечатления, первые симпатии и дружбы, связанные с запахами, оказывают решающее влияние на всю жизнь ⁵². У каждого времени и каждого места свой запах: начало учебного года пахнет школьными коридорами, лето пахнет грибами. Пейзажи Российской империи складываются в благоуханный ландшафт: променад и пляж в Ялте, широкие поля Орловщины, холодный свежий воздух заснеженного простора. Веригин цитирует Дона Аминадо, поэта русской эмиграции:

Константин Веригин, ведомый памятью тонкого обоняния, обходит мирок отчего дома: гостиную и кабинет отца, столовую, комнаты мамы. Даже о соседях он судит по тому, «пахнет ли у них порядком». К порядку относятся и цветы в вазах: фиалки, гиацинты, розы, гвоздики, сирень, глицинии, магнолии, акация, лаванда, жасмин, резеда, ванильный гелиотроп. Целый букет ароматов, источаемый цветами. Перед мысленным взором автора возникают флаконы на туалетном столике, хрустальные сосуды с серебряными пробками. «Детям было строго запрещено прикасаться к ним. Только мама пользовалась их драгоценным содержимым. Она опрыскивала духами платье или шубу или смачивала ими шею, прежде чем надеть огромную шляпу с белыми страусовыми перьями и поцеловать нас на прощанье» ⁵⁴. Он помнит даже названия духов, которые можно было найти в состоятельных домах: «Véra Violetta», «Roger & Gallet», «Coeur de Jeanette», «Rose de France», «Quelques Fleurs von Houbigant», «L’Origan», «La Rose Jacqueminot» и «Jasmin de Corse» фирмы «Коти», «Rue de la Paix» фирмы «Герлэн». Названия некоторых английских духов он позабыл. Это был аромат целой культуры, культуры утраченного автором идеального мира. Русская рецензентка книги Веригина Ольга Кушлина с горечью замечает, что в его мире не несло карболкой и керосином, не воняло махоркой, рвотой и кровью. Это зловоние поднималось из пропастей глубоко расколотого и несправедливого мира. Когда Россия подыхала с голоду, Веригин ностальгировал по запаху дубового паркета в петербургской господской квартире, по сиреневому раю в имении на Орловщине и «роскошным ароматам» усадьбы в Ялте, на Николаевской 16, откуда он бежал 2 ноября 1920 года. Он покинул Россию спешно и навсегда. И сошел с пирса в Константинополе под колокольный звон и звуки царского гимна ⁵⁵.

Ольга Кушлина обвиняла его в «обонятельном фанатизме» и «нюхательном мистицизме», справедливо упрекала за то, что он отождествлял благоуханность аристократической России, к которой принадлежал по праву рождения, с обонятельным миром царской империи, игнорируя или даже отрицая адское зловоние тех мест, где обитали «униженные и оскорбленные» ⁵⁶.

В самом деле, война, государственные перевороты, революции, гражданские войны означают конец целостного мира. Но эти процессы имеют некое обонятельное измерение. Удивительно, как много понадобилось времени, чтобы учесть элементарный опыт восприятия запахов в моменты исторических катастроф. Или хотя бы принять его к сведению, включив историческое воображение.

А между тем Ален Корбен опубликовал образцовое исследование о распаде, крушении мира запахов французского Ancien Régime. Постепенно и в России стали появляться публикации о том же феномене, например монографии и выступления на конференциях Ольги Вайнштейн ⁵⁷. Первым, кто попытался рассмотреть революцию как революцию чувств и восприятий, был Ян Плампер. Эту точку зрения на историю он изложил в своей книге, написанной к 100-летней годовщине русской революции. До него история осмысливалась как борьба идей, конфликтов между фракциями, стратегических дебатов и тактических акций и конфронтаций. Но этот подход меняется на глазах. В классическом очерке Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир» Плампер обнаруживает сенсорный и сенсорно-ментальный подход к описанию истории и городской топографии и целый пандемониум чувств.

В этом пандемониуме мелодия «Марсельезы», пение «Интернационала» играют такую же роль, как шум уличных боев и запах гари после пожара, уничтожившего здание Военного суда и все его документы. Переход от царского гимна к «Интернационалу» акустически маркирует движение от одного этапа революции к другому, ступени ее ускорения и радикализации. И с таким же успехом можно проследить развитие «обонятельной классовой борьбы» ⁵⁸. Дым дорогих сигар еще не выветрился в буржуазных гостиных, но он становится символом того мира, который трещит по швам. Органы чувств фиксируют утрату знакомых запахов по мере того, как прекращается доставка дров и пекарни перестают доставлять французские булки. Классовое сознание обретает обонятельное измерение. Чиновники, служащие, светские дамы начинают приспосабливаться к иному, все более фрагментарному миру запахов. В привычную атмосферу внезапно проникают другие звуки, другие запахи. В трамваях, пока они еще ходят, пахнет солдатами, вернувшимися с фронта, или дезертирами. Это запах, свойственный мужчинам, которые месяцами не мылись, сидя в окопах. В мир надушенных барышень, фланирующих по Невскому или Тверской, доносится едкая вонь самокруток. Раньше в театры ходила избранная, образованная публика, умевшая тихо сидеть на спектакле, привыкшая к антрактам и овациям. Теперь под люстрами на обитых красным бархатом креслах сидят зрители, никогда прежде не видевшие ни одной пьесы. И держатся они соответственно: курят, лузгают семечки, сплевывают шелуху на мраморный пол фойе, и вообще не умеют себя вести. Запах фронта и привала, пот заводского труда, вонь переполненных железнодорожных вагонов пробиваются в зоны благоухающей и дезодорированной высокой культуры и воспринимаются буржуазной и аристократической публикой как неприятные, вульгарные, отталкивающие, отвратительные и даже варварские. Поначалу это только проломы, бреши в стене герметически закрытого и упорядоченного старого режима со всеми его благоуханиями. Но очень скоро этот мир рассыплется на острова, анклавы, архипелаги, убежища старых запахов. Самое его существование будет поставлено под вопрос. И только теперь «общество» осознает: все, что казалось само собой разумеющимся — гостиная, банкет, интимная жизнь буржуазии и аристократии, интерьер вместе с его ароматами, — все обречено на гибель. Социальная революция посягает на самую глубокую привязанность имущего класса, на его жилище и кров, где когда-то он мог устраиваться и выживать, и куда теперь проникают «новые хозяева», следуя призыву «Интернационала»:

В каждой из восьми комнат квартиры, где до сих нор проживала одно-единственное семейство с обслуживающим персоналом, поселяется теперь целая семья, то есть квартиру занимают не шесть — восемь, а чуть ли не сорок жильцов. Это влечет за собой кардинальное изменение среды обитания не на краткое время, а на многие годы, даже десятилетия. И не для одного, а для нескольких поколений горожан. Результатом крушения старого режима, бегства крестьян на фабрики в города было рождение коммуналки. Взаимная слежка, доносительство, стукачество как неизбежное следствие вынужденного, недобровольного сосуществования совершенно чуждых друг другу людей — таков материал, из которого складывалась драма совместного проживания миллионов советских граждан в течение будущих десятилетий, вплоть до распада Советского Союза. И драма эта имела свое многократно описанное и легко представимое «обонятельное измерение» ⁵⁹.

Революционный режим не только воспринял «обонятельную революцию» как неизбежный побочный эффект социального переворота. Он явно поощрял ее, выдавал за некий новый код нового общества. Ведь существовали уже специфичный жаргон нового человека (Стивен Коткин назвал его большевистским) и специфичные формы обращения. А раз так, то должен был существовать и мир запахов, подобающий Новому Человеку. И в этом мире все формы изощренного благоухания отвергались как проявление буржуазной избалованности или даже разложения. И в первую очередь осуждению подверглись духи: их заклеймили позором как демонстрацию буржуазного образа жизни. Отныне запахи труда (в сущности, физического труда, связанного с затратами энергии, по́том и грязью) конфликтовали с ароматами праздности, изнеженности, декаданса. Духи могли сыграть столь же предательскую роль, как очки, выдававшие «гнилого» интеллигента, или «белые ручки» барышни-аристократки или мещанки-гимназистки. Духи становятся таким же опасным классовым признаком, как и одежда, если она не соответствует пролетарской моде на комсомольские рабочие комбинезоны и кожаные комиссарские пальто. Такова интимная связь парфюма и моды: у революционного класса свой аромат, у революционного пролетариата своя мода. Некоторое время миры запахов находились в состоянии непримиримой вражды. В переходный период, между распадом старого мира и возникновением нового, перекрывающие друг друга обонятельные сферы свидетельствовали о том, что классовый антагонизм никуда не делся.

Веригин говорит даже о «запахе умирающих классов» и о «запахе нового общества». «Благоуханность» как признак власти исчезает, уступая место тому, что прежде считалось маргинальным. На первый план выходит периферия. «Российской аристократии новое время принесло с собой запах смерти. Гнетущее зловоние трупов, сладковатый запах крови создали атмосферу, в которой существовало русское дворянство». И напротив: запах кожаных пальто и автомобилей, исходивший от представителей власти, от государственных и партийных функционеров, был признаком революционного общества и символом его государства. Свергнутый класс подвергается унижениям: отныне он должен выполнять ту грязную работу, которую до сих пор выполняли низшие классы. «Буржуазных элементов» отправляют на расчистку снега, уборку туалетов и вывоз мусора. Так случилось, например, с отцом Нины Берберовой, которого к тому же обязали надеть накрахмаленный воротничок.

Таким переходным периодом было время НЭПа (1921–1929). На черном рынке еще продавались остатки старых духов и сортов мыла, первые красавицы той эпохи — Лариса Рейснер, Александра Коллонтай, Нина Берберова — пользовались духами парижского или дореволюционного производства. Большевистская аристократка Александра Коллонтай, долгое время представлявшая Советский Союз в качестве посла в разных странах, предпочитала «Soir de Paris» фирмы «Буржуа» ⁶⁰. Обладатели «красных паспортов» — дипломаты, журналисты, писатели — привозили из командировок в капстраны мыло и духи или модные заграничные журналы («Harper’s Bazaar», «Vogue»). Тогда еще связи с Западом не были прерваны окончательно. В названиях косметических средств еще слышится отзвук прошлого века: «Букет», «Аромат любви», «Весенние цветы», «Амброзия», «Белая роза», «Букет Татьяны», «Каприз Валерии», «Чайная роза», «Розовый бутон» или «Ай-Петри», «Мэри Пикфорд» или «Флора».

Но времена меняются, мир ароматов семантически большевизируется: духи и косметика отныне называются «Золотой колос», «Новый быт», «Красный мак», «Красная Москва», «Спартакиада», «Герой Севера», «Авангард». А еще позже, уже во время бури и натиска первой пятилетки, они получат названия достижений и строек коммунизма: «Стратостат», «На посту», «Наш ответ колхозникам», «Пионер», «Танк», «Беломорканал», «Привет челюскинцам», «Колхозная победа». Новый запах становится знаком, торговой маркой нового восходящего класса. На коммунальной кухне запах щей смешивается с ароматами, от которых не могли отказаться уплотненные «бывшие». Антагонизм грязи и чистоты, благовония и зловония проникает и в политическую сферу, где речь идет о «чистоте рядов», о «гнилой интеллигенции» или о «партийных чистках». В глазах охранителей большевистской морали запах ладана, упомянутый в одной из песен Александра Вертинского, равнозначен распаду, декадансу, вырождению. Политических противников будут называть «троцкистско-пятаковскими выродками», чье место «на свалке истории» ⁶¹.

Реорганизация парфюмерной и косметической промышленности в конце Гражданской войны проводилась под лозунгом: долой производство предметов роскоши, обеспечим население дешевыми средствами гигиены и дешевой косметикой. Восстановление этой отрасли — важный аспект налаживания жизни после военного десятилетия с его миллионами погибших, раненых и обездоленных. При этом советская власть продолжила — поначалу неохотно — дореволюционную традицию. Стараясь перещеголять «Любимый букет императрицы», она стала производить мыло для ширпотреба и духи «Красная Москва». Но до реабилитации духов как символа высокой культуры, до создания собственно советского аромата, оставался один решительный шаг: формирование класса людей, претендующих на лучшую и более красивую жизнь, чем у простого населения. Это произошло в годы «великого перелома», то есть коллективизации, индустриализации и сталинских чисток. В 30-е годы сформировался социальный слой, который Милован Джиллас назвал «новым классом» ⁶². Производство собственных советских ароматов стало главной заботой парфюмерной индустрии, и она развивалась и модернизировалась в ритме пятилеток. Ее флаконы отвечали духу времени. На смену изящным сосудам в форме цветов и рекламным плакатам, говорящим о роскоши, приходят более простые, геометрические и абстрактные емкости, на коих красуется марка ТЭЖЭ. Ясная, лаконичная форма сближает их с теми сосудами, стилистическим образцом для которых на Западе послужил флакон «Chanel № 5» — знак, что модерн двигался двумя путями. Метаморфоза флакона в постреволюционной России заставляет вспомнить о решении Коко Шанель презентовать «Chanel № 5» в простом стеклянном флаконе квадратной формы. Ее биограф, Эдмонда Шарль-Ру, описывала его так. «Флакон Шанель был полным контрастом пышному оформлению продукции ее конкурентов. Все изготовители духов полагали, что изыски вроде пузырьков с амурчиками или урн, разукрашенных цветочками и кружевами, повышают покупательский спрос. А Габриель ввела в оборот остроугольный блок, и он замечательным образом подчинил фантазию покупателя новой знаковой системе. Теперь уже не емкость вызывала жажду обладания, но ее содержимое, на спрос влиял не объект, а орган чувств: обоняние покупателя интриговала золотистая жидкость, плененная в обнаженном хрустальном кубе и показанная лишь для того, чтобы пробудить в нем желание.

Многое можно сказать и о четкой графике этикетки, которая делала немодными округлости и завитушки прежних пузырьков с духами, и о строгой гармонии оформления, в котором присутствовал только контраст черного и белого (снова и снова черный!); и, наконец, о названии. Единственное слово и простое число в витрине производили эффект властного призыва: „Ставьте на пять!“» ⁶³. Новый дизайн превосходит и отметает все прошлое как несовременное и отсталое. При ближайшем рассмотрении выясняется, что речь шла не только о случайном творческом озарении, но об эстетической форме прощания с минувшей эпохой. Так же обстояло дело с флаконом «Красной Москвы», который спроектировал Андрей Евсеев для советского комбината ТЭЖЭ. По слову Ленина, Россия шла к высотам цивилизации своим путем. И все-таки, несмотря на раскол мира, обе формы модерна имели между собой больше общего, чем они полагали ⁶⁴.