Аромат империй. «Шанель № 5» и «Красная Москва». Эпизод русско-французской истории ХХ века

Соблазнительный аромат власти. Коко Шанель и Полина Жемчужина-Молотова. Две карьеры в XX веке

Историческое событие — Русская революция — привело к тому, что от одного дореволюционного парфюма ведут свое происхождение два, «Любимый букет императрицы Екатерины II» превратился в «Chanel № 5» и «Красную Москву». Это расхождение линий развития воплощается в судьбах обоих парфюмеров, Эрнеста Бо (Париж) и Огюста Мишеля (Москва), и материализуется в различных производственных стратегиях частного предприятия Шанель, с одной стороны, и советского госпредприятия ТЭЖЭ — с другой. Обе марки утоляли жажду красоты во времена войны и разрухи и символизировали расставание с миром, чье время истекло.

Искусственные ароматы XX века создаются в контексте насилия и соблазнов. В этой главе мы попытаемся проследить связь между миром ароматов и аурой власти ¹⁰⁹. Эту связь не нужно доказывать или притягивать за уши, ее достаточно обнаружить, все прочее завело бы нас в дебри историософии.

Мы не знаем всего, но знаем очень многое о Коко Шанель и ее мире. Но что мы знаем о мире, пропитанном запахами фирмы «Новая заря», и, прежде всего, о ее самом знаменитом продукте — «Красной Москве»? Шанель слишком знаменита, слишком успешна, ее забыть невозможно. О наркоме Полине Жемчужиной-Молотовой мы знаем, в общем, лишь то, что она была женой советского министра иностранных дел Молотова и в сталинское время пять лет отбывала заключение в лагере. О том, какую большую роль она сыграла в развитий советской парфюмерии и косметики, мы забыли ¹¹⁰.

Габриель Шанель родилась 19 августа 1883 года. Она выросла во французской провинций и рано ступила на орбиту власти не потому, что хотела заниматься политикой, но потому, что как партнерша богатых и влиятельных мужчин рано попала в круг власть имущих ¹¹¹. В глазах этих мужчин она была всего лишь их аксессуаром, а она была женщиной, которая никогда не жертвовала своей самобытностью и независимостью. Скорее, это она использовала мужчин и их окружение, усваивая чуждый ей опыт и правила светской жизни и светского обхождения. Красивая, энергичная, любознательная и саркастичная, она всю жизнь училась, вращаясь в среде своих любовников. Она умела заводить самые неожиданные знакомства с сильными мира сего. В Рояль-Лье под Компьенем, охотничьем замке Этьена Бальсана, она встречает британского денди Кейпела (Бой), а тот вводит ее в высший свет Довиля, Биаррица и Парижа и знакомит со своим приятелем, премьером Франции Клемансо, и самым богатым человеком Британии герцогом Вестминстерским (Бендор). Она многие годы поддерживает тесные контакты с английской аристократией, живет то в Париже, то в своей лондонской квартире в Майфере. Шанель можно увидеть на многих фотографиях с Уинстоном Черчиллем (их близкое знакомство сыграет важную роль в ее будущем). «Метро-Голдвин-Майер» приглашает ее в Лос-Анджелес, где она получает возможность не только одевать звезд Голливуда, но и на практике изучать законы, по которым работает современный рынок — рынок общества потребления. Будучи уже знаменитым модельером, она принимает у себя принца Уэльского, с которым была на «ты» (Давид). Она поселяет на своей вилле великого князя Дмитрия Павловича, с которым ее связывали и любовь, и реакционные взгляды. Она становится не только законодательницей моды, но и приобретает влияние в политических кругах парижского общества, особенно в неспокойное время между войнами, когда к власти пришло правительство Народного фронта. Забастовку своих работниц, требовавших повышения заработной платы, она воспринимает как личное оскорбление и предательство и позже, в начале войны, берет реванш, закрывая свои магазины и выбрасывая служащих на улицу.

Свое скандальное сотрудничество с немцами во время оккупации (1940–1944) Шанель считала всего лишь продолжением того, чем занималась всю жизнь. Ведь она ощущала себя независимой и заявляла, что не интересуется политикой. Поражение Франции и оккупацию Парижа восприняла как несчастье, но и в изменившихся условиях продолжала идти своим путем ¹¹². Занимала апартаменты в отеле «Ритц» на Вандомской площади, где проживали высшие немецкие чины и важные гости из рейха. Обедала, как всегда, в лучших ресторанах, где немецким посетителям даже во время войны подавали самые изысканные блюда. И ее любовником, как всегда, был красавец мужчина, но на этот раз немец, барон Ганс Гюнтер фон Динклаге. (С ним она познакомилась еще до войны, а теперь он служил в контрразведке Третьего рейха и как спецатташе посольства Германий отвечал за шпионаж и пропаганду.) Она принимала участие в оживленной немецко-французской светской жизни с вернисажами, банкетами и приемами. Чтобы вызволить племянника, которого угнали в рейх на принудительные работы, она два раза ездила в Берлин и предлагала немцам свои услуги в установлении контакта с правящими кругами Великобритании, в том числе с ее старым другом Уинстоном Черчиллем, премьер-министром Соединенного королевства и решительным противником гитлеровского рейха. Речь шла о возможности заключить сепаратный мир между Германией и Англией и переключить Англию на борьбу с большевизмом. В Берлине Шанель встречалась с главой абвера Вальтером Шелленбергом[19] и останавливалась в гостевом доме виллы «Марлир», где позже состоялась Ванзейская конференция[20].

Ее сотрудничество с немцами — не сплетни или слухи, о нем свидетельствуют участники Сопротивления, выступавшие на процессах во французских судах после освобождения Парижа, и документы немецких властей ¹¹³. Эти материалы не доказывают, что ее деятельность нанесла большой вред кому-то персонально, но ее коллаборационизм — установленный факт. Оккупационный режим безжалостно подавлял Сопротивление, при поддержке правительства Виши оккупанты отправили на смерть сотни тысяч французских евреев, а коллаборационизм создавал видимость продолжения нормальной жизни. Разве что в высшем свете стали вращаться вроде бы цивилизованные немцы. В основном те, кто свободно говорил по-французски, уже со школьной скамьи восхищался французской культурой и не мыслил без нее Европу. Среди них были превосходные знатоки искусства, писатели, франкофилы — контингент, который редко можно было встретить в городах захваченной нацистами Восточной Европы. Франкофилами были сотрудники посольства Отто Абетц или тот же господин фон Динклаге. Поклонниками французской культуры были, к примеру, писатель Фридрих Зибург, автор очерка «Бог во Франции», и скульптор Арно Брекер, тот самый, чья скульптурная группа «Дружба» красовалась перед немецким павильоном на Экспо-1937. У Брекера в Париже была своя студия, но во время оккупации он пожелал непременно поселиться в «аризированных»[21] апартаментах на острове Сен-Луи, прежде принадлежавших Елене Рубинштейн, основательнице салонов красоты и успешной мировой косметической фирмы ¹¹⁴.

То, что знаменитости парижского света «играли за», для немецкого руководства было неоценимым выигрышем в престиже. Но Жан Кокто или Серж Лифарь «играли за» не только по принуждению. Более того, они не скрывали своего восхищения красавцами мужчинами в черных мундирах и даже пальцем не шевельнули, когда один из их ближайших приятелей, Макс Жакоб, оказался в смертельной опасности. Он попал в пересылочный лагерь Дранси, а его родные погибли в Освенциме ¹¹⁵. Париж, куда так страстно стремились немецкие ценители элегантности, теперь кишел немецкими солдатами и эсэсовцами. Здесь прошел парад победителей. Они триумфально промаршировали по Елисейским Полям перед профилем фюрера на фоне Эйфелевой башни. И кинокамеры запечатлели момент унижения города, на улицах которого в то раннее утро не было ни души. А ведь Париж давал приют не только русским, бежавшим от Гражданской войны, но и немецким антифашистам всех мастей и профессий: евреям, коммунистам, социалистам, обывателям — всем, кто теперь уже не чувствовал себя в безопасности. О Париже мечтали не только образованные немцы, но и обычные солдаты, которых не отправили на Восточный фронт ¹¹⁶. Им чертовски повезло, ведь во Франции, в Париже, вдруг нашлось все, чего давно уже не было в рейхе: светская жизнь с кафе, кинотеатрами и магазинами, вино, сыр — и духи. Французские духи стали, пожалуй, самым желанным гостинцем, который солдаты могли послать на родину своим любимым. В немецком провинциальном городке, где каждую ночь ждут бомбардировок, удобный, компактный флакон и чарующий парижский аромат ценились очень высоко. Неудивительно, что немецкие солдаты хорошо знали дорогу на улицу Камбон, 31, где можно было запастись духами в бутике Шанель ¹¹⁷.

Шанель использовала время оккупации, чтобы свести счеты со старыми партнерами по бизнесу. В 1924 году она предоставила фирме братьев Вертхаймер[22] права на реализацию «Chanel № 5» за пределами Франции, главным образом в США. Коко Шанель была убеждена, что при подписании договора ее подло обманули, и давно добивалась его пересмотра. Немецкая оккупация предоставила ей возможность отобрать у Вертхаймеров французскую часть их парфюмерного бизнеса. И она воспользовалась своими связями с адвокатами и политиками режима Виши, чтобы осуществить эту аризацию по-французски. Шанель никогда не скрывала своего враждебного отношения к евреям. Она не любила евреев то ли потому, что так ее воспитали монахини конгрегации Святого Креста, то ли под влиянием русских эмигрантов-монархистов, которые связывали большевизм с евреями, то ли потому, что считала себя обманутой партнерами-евреями. А между тем именно братья Пьер и Жак Вертхаймеры своими новыми методами торговли обеспечили мировой успех марке «Шанель № 5». Флакон этих духов был торжественно замурован в фундамент павильона косметики на Всемирной выставке в Нью-Йорке. Выставка проводилась накануне Второй мировой войны в 1939 году, и ее темой был «Мир будущего» ¹¹⁸.

Шанель хорошо понимала, что после вступления в Париж американцев и отрядов Шарля Де Голля ее ожидает судьба тысяч девушек и женщин, замеченных в связях с немцами. Им брили головы, их клеймили позором, водили босиком по улицам, судили и приговаривали к тюремным срокам за «горизонтальное сотрудничество». Но Шанель избежала этой судьбы. Commission d’Épuration[23] лишь ненадолго арестовала ее в «Ритце». По странной иронии истории ее снова выручил Уинстон Черчилль, чье письмо явно помогло ей выдержать судебное разбирательство. Да и братья Вертхаймеры выступили в ее защиту, опасаясь, что обвинительный приговор коллаборационистке Шанель повредит марке, которая приносила их фирме огромные доходы.

Шанель уехала в Швейцарию, даже возобновила там свои немецкие связи — с бароном фон Динклаге и Вальтером Шелленбергом, — а когда ситуация позволила, вернулась и в середине пятидесятых отпраздновала свое возвращение на парижскую сцену ¹¹⁹.

Что касается биографии или судьбы Полины Жемчужиной-Молотовой, то здесь придется многое уточнять, так как на Западе о ней вряд ли кто помнит. Биография этой замечательной женщины еще не написана ¹²⁰. В Советском Союзе хотя бы знали ее имя, с которым было связано нечто «показательное». Советские евреи, по крайней мере, знали, что ее случай — особый. Хотя она была женой Вячеслава Михайловича Молотова, то есть второго человека в государстве после Сталина, в 1948 году ее арестовали и судили по обвинению в связях с сионистскими кругами. Она пять лет провела в ссылке и лагерях и была освобождена сразу после смерти Сталина по приказу шефа госбезопасности Лаврентия Берии. Но она была не только женой выдающегося партийного функционера, с ее именем связано создание советской косметической и парфюмерной индустрии. Говорят, это именно она настояла, чтобы флакон «Красной Москвы» венчала пробка в виде луковицы кремлевских башен ¹²¹.

Полина Жемчужина родилась 28 февраля 1897 года в семье бедного портного Соломона Карповского в еврейском местечке Полога Запорожского уезда Екатеринославской губернии. С тринадцати лет работала, сначала на табачной фабрике, позже кассиршей в аптеке в Екатеринославе. Этот крупный железнодорожный узел на юге Российской империи (теперешний город Днепр, Украина) с 40 процентами еврейского населения был одним из важных центров еврейской жизни в так называемой черте оседлости. Во время революции и Гражданской войны Полина оставалась в стране, хотя ее сестра и брат в 1918 году уехали в Палестину. Позже брат эмигрировал в США, где под именем Сэм Карп сделал удачную карьеру торгового посредника. Его фирма «Car Export and Inport Corporation» помогала советскому правительству при покупке военных кораблей и военной техники. С сестрой, оставшейся в Палестине, Полина переписывалась до 1939 года.

Из разрозненных данных вырисовывается такая картина. Когда после ареста в 1948 году ей поставили в вину смену фамилии, она объяснила, что просто перевела свое имя (Перл на идише означает «жемчужина») на русский язык, что было в то время распространенной практикой. В 1918 году она присоединилась к Красной армии и вступила в партию большевиков, где отвечала за политическое воспитание и пропаганду и руководила одним из клубов. В 1919-м ее направили на подпольную работу в Киев, а позже в Харьков, где ей выдали паспорт на имя Полины Семеновны Жемчужиной, чтобы она могла продолжить подпольную работу на Украине. В 1919–1920 годах она становится инструктором женотдела при ЦК компартии Украины, в 1920–1921 годах руководит женотделом Запорожского горкома партии, а с 1921 по 1922-й — работает инструктором Рогожско-Симоновского райкома партии в Москве. Характер молодой решительной большевички, убежденно отстаивающей интересы женщин, сформировался в сумятице Гражданской войны, в регионе, который много раз захлестывали то белый, то красный фронты, и где происходили ужасные еврейские погромы, в большинстве случаев со стороны белых. Как пишет Юрий Слёзкин в своей книге «Еврейский век», у Полины был выбор: либо эмиграция в Палестину или в Америку, либо участие в борьбе за политическую власть ¹²². Она вступила в партию, хотя победа большевиков в тот момент отнюдь не была очевидной и борьба шла не на жизнь, а на смерть. На каком-то партийном съезде, куда она попала по делам женотдела, на нее обратил внимание Вячеслав Молотов, уже тогда крупный партработник, и в 1921 году они поженились. Так Полина оказалась в узком кругу власти. Они с мужем и другая супружеская пара, Иосиф Сталин и Надежда Аллилуева, занимали коммуналку в Кремле, и Молотовы далеко не сразу получили отдельную квартиру в другом конце общего коридора. Полина дружила с женой Сталина. Как и Полина, Надя была политически очень ангажированной, самостоятельно мыслящей и независимой женщиной. На одном банкете Сталин нагрубил Наде, та встала и выбежала из зала. Вот как описывает этот эпизод в своих мемуарах Светлана Аллилуева, которая встречалась с Жемчужиной после ее возвращения из Кустаная, где Полина отбывала ссылку. «Полина Семеновна тоже была на том самом ноябрьском банкете, где была и мама и все остальные. Все были свидетелями ссоры и маминого ухода, но никто не придал ему серьезного значения. Полина Семеновна ушла тогда вместе с мамой, чтобы не оставлять ее совсем одну. Они вышли, несколько раз обошли вокруг Кремлевского дворца, гуляя, пока мама не успокоилась» ¹²³. После самоубийства Надежды Аллилуевой Полину одной из первых вызвали к смертному одру жены Сталина.

В двадцатых годах Жемчужина целеустремленно повышала уровень своего профессионального образования на рабфаках Второго и Первого МГУ (1923, 1925), а потом на экономическом факультете Плехановского института (1925–1926). И очень рано стала занимать руководящие посты: сначала секретарь партийной ячейки (1927–1929), потом директор парфюмерной фирмы «Новая заря» (1930–1932), директор государственного парфюмерного треста ТЭЖЭ (1932–1936). Затем она переходит в наркомат пищевой промышленности, где возглавляет отдел парфюмерно-косметического, синтетического и мыловаренного производства, и в ноябре 1937 года становится заместителем наркома. Девятнадцатого января 1939 года от наркомата пищевой промышленности отделяется наркомат рыбной промышленности, и наркомом назначают Полину Жемчужину. Она была первой и единственной женщиной в истории СССР, занимавшей эту должность. Говорят, что назначал ее лично Сталин, несмотря на возражения Молотова. Молотов сам рассказал об этом в одной из бесед с Феликсом Чуевым ¹²⁴. В марте 1939 года Жемчужину избирают кандидатом в ЦК Компартии. Как раз в тот год XVIII съезд партии объявляет, что с чистками «ежовщины» (1937–1938) покончено, и принимает важные решения, касавшиеся внешней политики. На этом съезде Сталин заявляет, что после краха системы коллективной безопасности с Англией и Францией не собирается таскать для них каштаны из огня и в одиночку вести борьбу с гитлеровской Германией[24].

В ноябре 1939 года Полину Жемчужину неожиданно снимают с должности наркома и переводят в наркомат легкой промышленности РСФСР на должность начальника главка текстильной и галантерейной промышленности. В феврале 1942-го на 18-й партийной конференции она теряет статус кандидата в члены ЦК партии, что было равносильно разжалованию. Вероятно, в 1938–1939 годах произошло что-то, о чем не говорилось открыто, но что привело к ее опале и сыграло главную роль в истории ее ареста. Насколько можно судить сегодня, ей ставили в вину контакты с заграницей и иностранцами, проживающими в СССР. Ведь она поддерживала связи с братом в США и сестрой в Палестине, с одной стороны, и с представителями дипломатического корпуса в Москве — с другой. В частности, она дружила с Марджори Дэвис, супругой американского посла Джозефа Дэвиса ¹²⁵. Как и многие дипломаты и жены дипломатов, Марджори Дэвис посещала антикварные магазины столицы, переполненные остатками прежней роскоши, отобранными у погубленной или рассеянной по всему миру аристократии. На рынках и базарах можно было найти полотна голландцев, мейсенский и севрский фарфор, антикварную мебель фирмы «Рёнтген»[25] или драгоценные меха. Не исключено, что простая любезность, помощь в приобретении таких «предметов вожделения» легко трактовалась как дружеская услуга. В атмосфере чисток и всеобщей шпиономании вполне безобидные знакомства могли грозить смертельной опасностью. Одно только поддержание контактов с родственниками за границей (даже если они эмигрировали до революции) было связано с огромным риском ¹²⁶. В этих обстоятельствах светская жизнь вызывала всеобщую подозрительность. Вероятно, ее не избежала и Полина Жемчужина. Приемы американского посольства в «Спасо-Хаусе»[26] славились своим великолепием, там встречалась «вся Москва», о них вспоминают дипломаты, например Джордж Ф. Кеннан[27], они описаны в литературе, в частности Михаилом Булгаковым в романе «Мастер и Маргарита». В свою очередь, американский посол Джозеф Дэвис с восхищением пишет о знакомстве с «мадам Молотов», которая пригласила к себе на дачу его жену Марджори. «Марджори побывала на дамском ланче у мадам Молотов. Очень странное общество женщин-комиссаров, все работают техниками, врачами, директорами фабрик и т. п. Жена премьер-министра, мадам Молотов, — член кабинета; раньше она была комиссаром по рыболовству, а теперь комиссар по косметике. Необыкновенная женщина. То, как она оборудовала и ввела в моду элегантные парфюмерные магазинчики и салоны красоты, говорит о незаурядном организаторском таланте. Она и все остальные, серьезно настроенные женщины, инженеры, врачи и т. п., проявили большой интерес к Марджори, особенно потому, что она всерьез интересуется деловыми вопросами и сама — „трудящаяся“ женщина. Идея чисто женского ланча, насколько мне известно, нечто новое в Советском Союзе» ¹²⁷.

На жену посла Жемчужина также произвела сильное впечатление. «В тот день, когда мы осматривали фабрику парфюмов и кремов для кожи (одну из четырех, которыми она руководит), мадам Молотов пригласила нас к себе на ланч. Мы с радостью приняли приглашение. В назначенный день отправились за город. Дорога по направлению к Рублевским лесам, мимо больших вилл, занимает час туда и обратно. Наконец мы увидели зеленый забор и часовых у открытых ворот. Еще нескольких часовых мы увидели прежде, чем вошли в дом. Дом современный, большой, но отнюдь не дворец, ни внутри, ни снаружи, довольно простой. Обставлен со вкусом, но неуютный и необжитой, хотя вполне удобный.

Вестибюль, широкие лестницы, гардеробные и т. д. Просторные жилые комнаты. Ни фотографий, ни безделушек. Большая столовая со ставнями на окнах. Стол декорирован альпийскими фиалками, не меньше трех цветков на человека; на полу восемь или десять красиво расписанных горшков с ветками цветущей сирени, белой и лиловой». На ланче присутствовали жена Джорджа Ф. Кеннана, жена секретаря посольства Уэллса и жены крупных советских функционеров Власа Чубара, Николая Крестинского и Бориса Стомонякова. (Вскоре все трое исчезнут в партийных чистках.) Еда была очень изысканней, со многими переменами блюд ¹²⁸. Позже, в письме от 10.09.1938 года, Дэвис пишет самому Молотову: «Дорогой господин премьер-министр, я всегда с искренней признательностью буду вспоминать дружелюбие вашего прекрасного русского народа, как и дружеское расположение ко мне со стороны вашего правительства, Я отправил вам специальной бандеролью, с рукописным посвящением, экземпляр каталога моего собрания русских картин. Это собрание, составленное и приобретенное с помощью вашего правительства, я намереваюсь передать в дар моей alma mater, Университету штата Висконсин» ¹²⁹.

Полина появляется и в других местах, где номенклатура вела великосветский образ жизни. Сохранились фотографии, снятые на даче Молотова в Сосновом Бору: вот Полина с дочерью плавают в Москве-реке и плетут венок из водяных лилий; вот Молотов и Александр Аросев, как мальчишки, плещутся в воде; вот они ведут глубокомысленную беседу о литературе и искусстве ¹³⁰.

Активные контакты с США еще продолжались. На 1936–1939 годы приходится пик «советского американизма» (Ганс Роггер). Новый Свет привлекал больше внимания, чем старая Европа. В Америку отправлялись делегации самых разных специалистов. Инженеры изучали строительство гидростанций и небоскребов. Архитекторы посещали крупнейшую стройку «Нового курса» — Рокфеллеровский центр в Нью-Йорке. Знаменитые писатели Илья Ильф и Евгений Петров объездили всю страну, публикуя свои репортажи из «одноэтажной Америки» в центральной газете «Правда» и журнале «Огонек». Анастас Микоян с большой делегацией приезжал в США, чтобы собственными глазами увидеть, как функционируют консервное производство и пищевая промышленность, конвейер на бойнях Чикаго и автоматическая торговля фастфудом. На Экспо-1939 в Нью-Йорке Советский Союз еще был представлен впечатляющим павильоном ¹³¹.

Но то, что еще недавно было обычным делом, в годы чисток стало смертельно опасным преступлением. Как считают Олег Хлевнюк и Стивен Коткин, 10.08.1939 года Сталин позволил выдвинуть обвинения против «враждебных шпионских элементов» в окружении жены Молотова. После того как Красная армия вошла в Польшу, «дело» Жемчужиной обсуждалось на заседании Политбюро. Правда, обвинения в подрывной деятельности Сталин не поддержал, назвал их «клеветническими», однако настоял на том, чтобы снять Жемчужину с должности наркома рыбной промышленности за «потерю бдительности». Дескать, она, сама того не желая, облегчила работу шпионам. И Хлевнюк, и Коткин расценивают это решение как предупредительный выстрел в сторону Молотова. Хотя на новогоднем банкете 1939 года в Кремле Жемчужина и Молотов еще сидели за столом рядом со Сталиным ¹³².

Легко представить, что в атмосфере ежовщины, в обстановке нервозности и напряжения американские контакты могли повлечь за собой роковые последствия. Ведь именно они послужили причиной снятия Жемчужиной с поста наркома в 1939 году ¹³³. Это «дело» сыграет свою роль еще раз, при аресте Полины Жемчужиной в 1948 году.

Во время войны она активно работала в Еврейском антифашистском комитете, задачей которого была мобилизация евреев в стране, в США и во всем мире на борьбу против Гитлера, стала одним из посредников между советским миром и западными союзниками антигитлеровской коалиции. Председателем комитета был известный и уважаемый, да что там, обожаемый всеми советскими евреями актер московского Еврейского театра Соломон Михоэлс. В бумагах Жемчужиной найдено его письмо, в котором он просит ее о помощи больному коллеге. Видимо, она была столь бесстрашной, что даже в 1946 году писала письма в США своему брату ¹³⁴. Широкую известность Еврейскому антифашистскому комитету принесла «Черная книга: о злодейском повсеместном убийстве евреев немецко-фашистскими захватчиками во временно оккупированных районах Советского Союза и в лагерях Польши во время войны 1941–1945 гг.». Впрочем, книга была изъята из обращения и переиздана только после распада СССР ¹³⁵.

В 1948 году по случаю 31-й годовщины Октябрьской революции Молотов давал традиционный банкет для аккредитованных в Москве иностранных дипломатов. На этом банкете Жемчужина демонстративно общалась с Голдой Меир, только что назначенной послом Израиля в СССР. После посещения Голдой хоральной синагоги ее восторженно приветствовали десятки тысяч евреев. Голда Меир была превосходно осведомлена и о той великой роли, которую сыграл Советский Союз в оснований государства Израиль, и о подавлении еврейства в Советском Союзе. Вот что она пишет о своей встрече с Полиной Жемчужиной.

«— Очень рада, что наконец познакомилась с вами, — сказала она. А потом добавила: — Знаете, а я ведь говорю на идише.

— Вы еврейка? — изумленно спросила я.

— Да, — ответила она на идише. — Я еврейская дочка.

Мы долго разговаривали друг с другом. Она знала, что произошло у синагоги, и сказала, что хорошо бы сходить туда вместе.

— Евреи так хотели увидеть вас, — сказала она.

Во время беседы Жемчужина критически отозвалась об общественной собственности в кибуцах.

— Это неправильный принцип, — заметила она. — Люди не хотят делить всё друг с другом. Даже Сталин против этого. Вам стоило бы познакомиться с тем, что думал и писал на эту тему Сталин.

Прежде чем вернуться к остальным гостям, она положила руку на плечо Сары[28] и со слезами на глазах сказала:

— Всего вам хорошего. Если у вас все будет хорошо, все будет хорошо и у всех евреев в мире» ¹³⁶.

Двадцать девятого декабря 1948 года «мадам Молотов» была исключена из партии. Двадцать девятого января 1949 года ее арестовали и обвинили в том, что она «в течение многих лет поддерживала преступную связь с еврейскими националистами». Через два месяца ее муж Вячеслав Молотов был снят с должности министра иностранных дел, из-за чего утратил большую часть своего влияния среди «людей Сталина» (Шейла Фицпатрик). Арестованы были и родственники Полины: брат А. С. Карповский, сестра Р. С. Лешнявская, племянники И. И. Штейнберг, директор предприятия № 339 Министерства самолетостроения, и С. М. Голованевский, заместитель начальника отдела кадров Министерства рыбной промышленности СССР. Арестованные Лешнявская и Карповский «не вынесли примененного к ним режима», умерли в тюрьме ¹³⁷.

Двадцать девятого декабря 1949 года Особое совещание при МГБ приговорило Жемчужину к пяти годам ссылки в Кустанайскую область, за Урал. В январе 1953 года она была переведена в Москву, где ее ждал показательный процесс. На свой арест она отреагировала замечанием: «Как правительство решило, так и будет».

На допросах Жемчужина отвергает все обвинения. А обвиняли ее в том, что она якобы поддерживала идею Михоэлса и других сионистов о создании «еврейской Калифорнии в Крыму». Ее собирались судить за пособничество антисоветскому сионистскому заговору. Все пункты обвинения были совершенно абсурдны. Один из подчиненных обвинил ее в сексуальном домогательстве. Другой заявил, что видел ее в синагоге не на хорах, где разрешается находиться женщинам, а на почетном месте в том помещении, где положено молиться только мужчинам. Она отказалась признавать, что распространяла слухи, будто Михоэлс был убит, а не «погиб в дорожной аварии», как гласила официальная версия. Она категорически отрицала обвинение в причастности к сионистскому антисоветскому заговору ¹³⁸. Десятого марта 1953 года, на следующий день после похорон Сталина, когда к ней в тюремную камеру пришел Лаврентий Берия и сообщил, что она свободна, ее первый вопрос был: «Как дела у Иосифа Виссарионовича?» Услышав ответ Берии: «Его больше нет среди нас», она потеряла сознание. Как и все другие обвиняемые по этому «делу», Жемчужина была реабилитирована в 1956 году.

Она умерла 1 мая 1970 года в Москве в возрасте 73 лет, но до самой смерти оставалась убежденной, несгибаемой сталинисткой и одобряла поведение своего мужа, который развелся с ней после ее ареста. Ведь она сама уговорила его подать на развод после предъявленных ей обвинений. Незадолго до смерти она попросила сделать себе маникюр. До последнего часа верила в миссию партии. Известно, что в конце 50-х она сказала Светлане Аллилуевой: «Твой отец был гений. Он уничтожил пятую колонну в нашей стране, и, когда началась война, народ и партия были едины» ¹³⁹. К руководству после Сталина она испытывала только презрение и ненавидела Никиту Хрущова.

Кампания против сионизма и космополитизма в конце 1940-х годов вполне объяснима в контексте начинавшейся холодной войны и борьбы за должность тогдашнего министра иностранных дел Молотова. Налаженные контакты с американским послом и его женой, в том числе личные, еще недавно служившие государству, теперь стали поводом для обвинений в заговоре и шпионаже. То, что еще недавно говорило в пользу Полины — ее положение второй первой леди, теперь обернулось против нее. Стареющий и мучимый манией преследования Сталин хотел держать второго человека в государстве в постоянном страхе за жизнь любимой женщины. Арест и процесс Полины Жемчужиной были средством давления на одного из возможных преемников Сталина ¹⁴⁰.

Но Сталин имел дело с личностью, которая фанатично верила в него и даже под страхом смерти не отреклась от своей веры. На допросах, под угрозой показательного процесса, она ни в чем не признала себя виновной. Это удалось лишь немногим из тех, кого обвинили в космополитизме и сионизме. До конца сопротивлялась, например, биолог Лина Штерн, академик и член Еврейского антифашистского комитета, — редкое исключение среди тех, кого пытали профессионалы тайной полиции ¹⁴¹. Полину Жемчужину спасла только смерть Сталина. Другого примера столь преданной сталинистки не найти даже в учебниках.

Ее необычайная карьера слишком связана со сменой эпох, чтобы приписать ее случайному везению. Полина родилась в убогом еврейском местечке, откуда, как и многие ее ровесники, стремилась вырваться в большую жизнь. Она прошла через подполье и вступила в партию до захвата большевиками власти. Она реализовала свои способности не благодаря связи с Молотовым, а потому, что шла своим путем: в подпольной борьбе, на работе с женщинами, на рабфаке, потом в партячейке парфюмерной фабрики, директором которой вскоре стала, чтобы подняться до поста наркома. Она знала все, что происходило вокруг нее во время чисток, и разделяла убеждения своего мужа, а тот, даже спустя пятьдесят лет, в беседе с Феликсом Чуевым одобрял Сталина, своевременно уничтожившего пятую колонну и таким образом обеспечившего победу в войне с немцами.

Ее репутация и, конечно, ее популярность как «комиссара по духам» имеют два объяснения: твердость и неукротимость, с которой она пробивала себе путь наверх, и ее организаторский талант. Как руководитель косметического треста она сумела после хаоса и разрухи дать людям то, что символизировало лучшую, более красивую жизнь, какой-то кусочек роскоши в сером быту. Она обеспечила страну собственными, советскими косметическими средствами. Пусть они не могли конкурировать с «Soir de Paris» и «Chanel № 5» — роскошью для немногих, но они скрашивали жизнь очень многим женщинам в СССР.

Полина Жемчужина знала, что такое запах тюрьмы. Она вдыхала его на Лубянке и в ссылке. Когда ее привезли в степной поселок Кустанай за Уралом, где начиналась железнодорожная ветка к недавно построенному Магнитогорскому металлургическому комбинату, она первым делом потребовала, чтобы ей дали мыло, лук и бумагу. Такие три вещи могла потребовать только уверенная в себе, стойкая женщина, которую не сломило даже заключение, даже падение с высот власти, даже изгнание в зауральскую степь, на край света. Мыло означало чистоту, выдержку и дисциплину в борьбе за выживание в лагере. Лук — это решимость сохранить здоровье, избежать физической деградации. И наконец, бумага. Она была нужна, чтобы включить в работу мозг, поддержать умственную активность, пусть только для того, чтобы читать и конспектировать классиков марксизма. Эта женщина, которая всегда строго и элегантно одевалась и еще недавно находилась у вершин власти, народный комиссар парфюмерной индустрии, оказалась в ситуации, невыносимой для очень многих людей ее круга. Но она, прошедшая в юности школу подполья, на практике научилась выживать в самых тяжелых условиях.

Нельзя представить себе более враждебных, асимметричных обонятельных миров, чем те, где сложились судьбы легендарной Коко Шанель и почти никому не известной Полины Жемчужиной-Молотовой. Каждая считала другую лишенной вкуса и живущей совсем в другом измерении. Для Полины Коко была представительницей буржуазного декаданса. А Коко видела в Полине чиновницу презираемого, даже ненавистного режима. И все же, если судить в ретроспективе столетия, их связывает многое — на каком-то скрытом, подсознательном уровне.

Биографии обеих начинаются в провинции, на периферии, но обе женщины быстро пробивают себе дорогу в политический и культурный центр страны. Обе хотят вырваться из своего провинциального мирка, но никогда не прерывают контакта с малой родиной и не отрекаются от близких. Они снова и снова возвращаются к своим истокам, полагаются на них и поддерживают семейные связи, даже если это связано со смертельным риском — как в случае Жемчужиной и ее родственниками за границей. Обеих подхватывает бурное течение времени, но они ищут в нем собственный путь, ловят свой шанс. Обе знают слабости своего мужского окружения, но черпают в нем силы для профессионального роста. Обе усваивают то, что может им предложить высшее общество, но никогда от него не зависят. У них совершенно разные корни. Коко родилась в католической семье, Полина — в еврейской. И обе хотят вырваться из своей мелкобуржуазной социальной среды. Обе устремляются в турбулентные зоны мировой истории, где все переворачивается вверх дном, но где открываются карьерные возможности, непредставимые в довоенное время. Обе приходят с обочины, но пробираются в самый центр этой круговерти. Обе обращают себе на пользу крушение старого порядка. Жемчужина выигрывает даже больше, чем Шанель: революция отменяет дискриминацию евреев, дорога к беспримерному взлету свободна, и многие катапультируются на командные высоты власти. Нина Берберова нашла для этого социального типа точный эпитет: «железные женщины». Они самостоятельны, независимы, энергично преследуют амбициозные цели и не обращают внимания на возможных жертв, оставшихся на обочине. Они легко забывают временные поражения, добиваются успеха в профессии и в высшем свете и никогда не теряют присутствия духа. Фенотипически они близки, хотя одна происходит из французской сельской провинции, а другая из еврейского местечка. Каждая целеустремленно реализует свой проект: одна организует швейные мастерские, бутики и производство модной парфюмерии; другая страстно, даже фанатично борется «за дело великого Сталина» в подполье, на партийной работе, как организатор производства. Одна строит частное предприятие мирового масштаба, другая руководит государственным трестом будущей великой державы. Шанель действует в атмосфере богатства, роскоши, праздности, Полина Жемчужина ведет если не аскетический, то спартанский образ жизни. У Коко Шанель есть собственные квартиры, виллы, гостиничные апартаменты, Полина Жемчужина живет в казенных помещениях — но зато в самом центре власти: в Кремле и на правительственных дачах. Коко, не имея политических убеждений, руководствуется только своим вкусом. Полина на все сто процентов убеждена в правоте своего дела: «Лес рубят — щепки летят». Одна избегает наказания за свой позорный коллаборационизм и отсиживается за границей, продолжая вести привычный великосветский образ жизни. Другая становится жертвой политической интриги (как жена Молотова) и дорого платит за свою принадлежность к верховной власти. Одна всю жизнь демонстрирует неприязнь к евреям, другая, будучи коммунисткой, открыто признает себя «нееврейской еврейкой» (Исаак Дойчер), а в конце жизни даже «дочерью еврейского народа», за что подвергается преследованиям как космополитка и сионистка. Обеим удается выжить. Коллаборационистку Шанель спасает конец гитлеровского рейха, освобождение Франции и снисходительность, с которой ее подвергали — или не подвергали — преследованию. Жемчужина выходит из тюрьмы благодаря смерти Сталина, она реабилитирована, но не может начать новую карьеру. Ее мужа, Молотова, отодвигают на задний план, назначая послом в Монголию, а она прилежно занимается самообразованием и воспитанием дочери и внука. Вокруг старой супружеской пары вскоре складывается романтический миф как о трагической чете, хранившей любовь до самой смерти Полины Жемчужиной. Она умирает 1 мая 1970 года, он — 8 ноября 1986 года, в весьма преклонном возрасте — 96 лет. Переждав послевоенный период в Швейцарии, Коко Шанель возвращается в Париж, где задают тон Кристиан Диор и Ив Сен-Лоран, представители нового поколения модельеров. Казалось, Шанель вышла в тираж. Но она еще раз возвращается в мир высокой моды и становится богатейшей женщиной Франции — не в последнюю очередь благодаря доходам от продажи во всем мире духов «Chanel № 5». Она умирает в своих апартаментах отеля «Ритц» 10 января 1971 года в возрасте 87 лет.

Молотов и Полина Жемчужина похоронены в Москве на знаменитом Новодевичьем кладбище.

Шанель нашла свой последний приют за пределами Франции, в швейцарской Лозанне.