Аромат империй. «Шанель № 5» и «Красная Москва». Эпизод русско-французской истории ХХ века

Обонятельные ландшафты. «Мадленка» Пруста и историография

В капле духов может отразиться вся история XX века. Весной 1921 года, когда Габриель Шанель встречалась в Грассе с Эрнестом Бо, она не могла знать, что композиция, которую она выберет для себя, прославится на весь мир под именем «Chanel № 5», что формула этих духов известна другому парфюмеру далеко от Лазурного Берега; что Огюст Мишель через несколько лет представит те же духи к 10-летию Октябрьской революции и что они останутся любимым ароматом советских женщин вплоть до распада Советского Союза ²².

Оба они, Эрнест Бо и Огюст Мишель, работали до революции в Москве на французской парфюмерной фабрике «Брокар и Ко», которая к 300-летию дома Романовых выпустила духи «Любимый букет императрицы Екатерины II». «Chanel № 5» и «Красная Москва» принадлежат различным мирам, но явно имеют общее происхождение. Оба аромата по-своему знаменуют прощание с Серебряным веком и революцию в мире благоуханий, хотя оба обязаны своим рождением юбилею обреченной на гибель династии. Мы знаем многое о карьере «Chanel № 5», но о значении «Красной Москвы» — очень мало. «Красная Москва» появилась на барахолках и в антикварных магазинах только во время перестройки, перед самым распадом Советского Союза. И сразу же привлекла внимание коллекционеров и любителей старинного ширпотреба ²³. Но ее история известна, пожалуй, только знатокам и посвященным.

Андре Мальро как-то заметил, что образ Франции XX века символизируют три фигуры: Пикассо, Шанель и Де Голль. Джордж Бернард Шоу считал самыми знаменитыми женщинами XX века Мари Кюри и Коко Шанель ²⁴. Флакон «Chanel № 5» занимает почетное место в Музее современного искусства в Нью-Йорке. Признание Мэрилин Монро: «На сон грядущий, чтоб сладко спать, — всего пару капель „Шанель номер пять“» стало рекламным слоганом и вошло в поговорку. История этой марки неплохо изучена.

О Полине Жемчужиной-Молотовой мы не знаем почти ничего. Куда меньше, чем о ее муже Вячеславе Молотове, вызывающим у нас ассоциации с Пактом 1939 года или с «коктейлем Молотова», хотя на авторские права этого продукта он никак не может претендовать. Судьбы Шанель и Жемчужиной сложились по-разному, но между ними есть нечто общее. И они могут поведать нам кое-что о связях Европы, разъединенной так глубоко, как редко бывало прежде. Мир еще долго оставался разделенным и после «эпохи крайностей» (Эрик Хобсбаун). История этих двух женщин — драма с двумя параллельными сюжетными линиями. Персонажи драмы вряд ли знали или замечали друг друга, но спектакль стоит досмотреть до конца, даже если исторический момент кажется неподходящим: устаревший миропорядок трещит по всем швам, и вроде бы не время заниматься благовониями, ароматами и прочей роскошью. Но теперь, когда разделение мира на два полушария ушло в прошлое, появилась возможность поведать эту историю. И мы получим если не ключ, то хотя бы более точное представление о том, что произошло в XX веке. Возможно, большой мир, отражаемый в капле воды, отразится и в капле духов, источающей аромат столетия, для которого они были созданы.

Чтобы обосновать или оправдать интерес историков к миру запахов и ароматов, не нужен никакой «обонятельный подход». Такие продвинутые исследователи, как Алан Корбен («Дыхание чумы и благоухание цветов»), также трактовали мир как мир запахов, а историю запахов как неотъемлемую часть описания различных сред обитания. Благодаря их трудам обоняние заняло законное место в изучении истории. Роман Патрика Зюскинда «Парфюмер», этот блестяще закрученный триллер, также способствовал осознанию значимости обоняния, привлек внимание к истории пахучих веществ, к изготовлению ароматов, к их воздействию на человека ²⁵. Прежде этот аспект изучения истории практически отсутствовал. Однако теперь стало ясно, что аудиовизуальный подход недостаточен, что важны не только зрение и слух, хотя обычно мы в первую очередь доверяем глазам и ушам, что и другие наши органы чувств — обоняние, осязание, вкус — также играют существенную роль в восприятии истории мира ²⁶. Тем не менее обоняние еще не нашло достойного места в исторических описаниях. В иерархии ощущений оно занимает самую нижнюю ступень, символизируя нечто неосознанное, неосознаваемое, нерациональное, иррациональное, неконтролируемое, архаическое, опасное. Просвещение подвергло обоняние опале. «Todayʼs history comes deodorized» (Roy Porter)[9], зрение считается «наиболее рациональным из чувств». «While smell may have become inessential in the world of science, in the fïelds of humanities and social sciences it has only begun to show its potential to open vast new territories of exploration. At he very last, it has demonstrated its ability to inspire»[10]. Короче говоря, историки все еще слишком мало «вынюхивают» ²⁷.

Западная мысль оттесняет обоняние на задний план, но она же поднимает мятеж против привилегированности «рациональных» органов чувств.

Гегель, признавая бессилие рационального знания перед интуицией, сравнивает ее власть с распространением запаха в неспособной к сопротивлению атмосфере, с всепроникающей заразой, которая сначала маскируется, скрывая свою враждебность окружающей среде, а потом становится непреодолимой ²⁸.

Кант в «Антропологии» полагает, что без обоняния вполне можно обойтись. Оно существует лишь для того, чтобы отличать аромат от зловония. Какой орган чувств самый неблагодарный и, похоже, излишний? Обоняние. Его не стоит культивировать, а тем более изощрять, дабы извлечь из него наслаждение. Ибо существует (особенно в густонаселенных местах) намного больше запахов, вызывающих отвращение, чем приятных. И удовольствие, доставляемое обонянием, всегда мимолетно. Однако оно играет важную роль, когда дает нам знать, что мы дышим вредным воздухом (печным чадом или болотными испарениями) или питаемся протухшей едой ²⁹.

Ницше, напротив, говорит о себе: «Мой гений обитает в моих ноздрях» ³⁰. И: «Скажите же мне, мои звери: все эти высшие люди, может быть, они дурно пахнут? О, эти чистые запахи вокруг меня! Отныне я знаю, я впервые чувствую, как я люблю вас, мои милые звери!» ³¹ И Артур Шопенгауэр совершенно на стороне Ницше, когда дело касается чутья. Он называет обоняние основой памяти, ведь ничто так непосредственно и точно не оживляет в нас воспоминаний о давно прошедших событиях, как запахи, с которыми они связаны ³².

И один из самых беспощадных наблюдателей XX столетия Джордж Оруэлл пишет о запахе: «The lower classes smell… No feeling of like or dislike is quite so fundamental as physical feeling!»[11] ³³.

Мы воспринимаем мир не только глазами, наше восприятие состоит не только из образов, и в нашей памяти хранятся не только культовые фигуры и эмблематические знаки. Раз существует «шум времени» и у каждой эпохи свое собственное звучание, то у нее есть и свой собственный мир запахов. Люди, принадлежащие к поколению, выросшему в тени Берлинской стены и железного занавеса и пережившие процедуру пересечения границы, всегда будут помнить запах пропускных пунктов в Берлине на Фридрихштрассе или в чешском Хебе. И даже после долгого периода просвещения, после постоянной дезодораций мира, дистанцируясь от конкретных обонятельных ассоциаций, в большинстве случаев негативных, мы не можем вырваться из мира запахов. Мы воспринимаем мир не только глазами, но и носом. Ритм десятилетий — это не только смена дня и ночи, света и тени, ясности и мрака, но и смена запахов: снежной вьюги и весеннего ветра; летнего зноя, зависшего над полями и над городом; запах опавшей осенней листвы.

Изо дня в день мы пересекаем различные зоны с их характерными запахами. Где-то нас накрывают волны кофейного запаха одноразовых бумажных стаканчиков. Из ларьков несет чипсами и шаурмой. Спускаясь в метро, мы ощущаем в воздухе привкус технических масел или смол. В автобусах, в зависимости от времени года и температуры, вдыхаем настолько сильные испарения тесно прижатых друг к другу тел, что их не в силах заглушить привычные дезодоранты. На автозаправках слышим резкий, даже пряный запах бензина. В универмагах и супермаркетах узнаем не поддающуюся описанию мешанину запахов бесконечного ассортимента товаров. В том дезодорированном пластиковом мешке, где мы обретаемся, малейший сбой привычного бытового запаха воспринимается нами как невынесенный мусор. И нам стоит больших усилий вытерпеть эту вонь, подавить раздражение. Мы страдаем не только от диктата чужой интимности, но и от обонятельного эффекта, производимого этим диктатом. Мы не хотим подпускать его к себе. Оттеснение зловония стало мерой прогресса. Благоухание и зловоние — один из аспектов отношения «хозяин — слуга», описанного Гегелем и Марксом, контраст того же порядка, что и конфликт между центром и периферией, между верхом и низом, между Западом и внеевропейской цивилизацией. Количество общественных туалетов — столь же надежный показатель цивилизованности, как и парламентаризм (так, во всяком случае, считал Сомерсет Моэм)³⁴. Запах прогресса, промышленного производства, чад заводских и печных труб сменяются отсутствием запаха постиндустриальной цифровой экономики. Сюда же относится создание зон для некурящих посетителей ресторанов. На языке политической агитации Ancien Régime, то есть прежний порядок, отправляется на свалку истории, а новое время рисуется как благоухающий рай. В художественной литературе полно запахов, есть в ней и благоуханные цветы, и «дым отечества», но есть и едкий запах Беломорканала. Катастрофы XX века породили не только апокалиптические пейзажи, но и лишенный запаха дым крематориев и газовых камер, где были умерщвлены тысячи людей, или запах лагерей, где тысячи людей гнили заживо. Зловоние и благоухание переживают свои собственные эпохи взлетов и падений. Бывает, что они держатся и тогда, когда режимы уже свергнуты и идеологии исчерпаны. Бывает и наоборот. У запахов свои временные циклы, не совпадающие с парламентскими сроками. Обонятельные миры могут оказаться долговечнее революций. Аромат большого, широкого мира, рекламирующего марку сигарет, был когда-то связан с горизонтом, открытым авиакомпанией «Панамерикен». Марка духов свидетельствует о смене вкуса, разделяющей поколения. Войны — это не только грохот сражений, они оставляют после себя пороховой дым и дым пожарищ. После грозы, с ее громом и молниями, очищенный воздух наполняется свежестью озона. Простое описание банальной будничной и исторической действительности содержит указание не только на место и время действия, но и на вкус и запах. Нет смысла спорить, какому чувству принадлежит приоритет: зрению, слуху, осязанию, обонянию или вкусу. В нашей памяти не только запечатлеваются образы, но и оседают запахи. Достаточно легкого дуновения ветра, мимолетного касания запаха, чтобы в нашей памяти всплыли образ, картина или целая сцена: навощенный паркет, площадка школьной лестницы, лавка с канцелярскими товарами, спортзал в гимназии, ладан, поднимающийся из кадила во время литургии, бензин восточногерманского «трабанта» — или западногерманского «форда».

Аромат времени присущ всем возрастам, и при реконструкции прошлого стоило бы принимать его в расчет. В романе Марселя Пруста «В поисках утраченного времени» есть эпизод, когда герой роняет кусочек бисквита «мадлен» в чашку чая. Его можно считать первой в литературе сценой описания этого феномена.

«Мама велела подать мне одно из тех кругленьких и пузатеньких пирожных, называемых мадленками […] Но в то самое мгновение, когда глоток чаю с крошками пирожного коснулся моего нёба, я вздрогнул, пораженный необыкновенностью происходящего во мне. Сладостное ощущение широкой волной разлилось по мне, казалось, без всякой причины». Далее на нескольких страницах автор описывает нахлынувшие на него воспоминания. В этом нет никакого логического вывода, но «свидетельство счастья». «То, что пришло в движение на дне моего „Я“, это, наверное, образ, зрительное воспоминание, относящееся к этому вкусу, и теперь оно пытается добраться до меня. Но изнемогает где-то вдалеке. Оно слишком слабо различимо; я едва улавливаю бесформенный отблеск света. В нем сливается и теряется непостижимый водоворот красок, но я не могу различить форму и не могу попросить его как единственно возможного переводчика, чтобы он перевел для меня высказывание своего спутника, своего неразлучного спутника, вкуса, о каком событии, о какой эпохе идет речь. И вдруг всплывает воспоминание». Вспоминается конкретное место, конкретный день, конкретная сцена. «Но когда от далекого прошлого после смерти людей и гибели вещей не сохранилось больше ничего, остается нечто эфемерное, но более долговечное, прочное и дорогое — запах и вкус. Эта почти неуловимая капля позволяет душе помнить, ждать, надеяться и, не сдаваясь, удерживать над руинами грандиозное здание памяти. Возвращается все: кувшинки на пруду, люди из деревни, их домишки, весь Комбрей и его окрестности. Все, что обрело теперь форму и прочность, город и сады, поднялось из моей чашки чая»[12] ³⁵.

Если это так, то история парфюмерии, как и индустрии роскоши, не просто «часть социальной реальности». Капля духов — это запах времени, а флакон — сосуд, в котором он заключен. Увлечение флаконами в постсоветской России — нечто большее, чем просто чудачество, это тоже своего рода поиски утраченного времени. Возможно, скоро заявит о себе и постсоветский Пруст. Трудности, возникающие при реставрации обонятельных ландшафтов очевидны. Глаз опирается на картинку, зрительные образы могут быть нарисованы, растиражированы, реставрированы; бесконечно богатые и классифицированные многогранные миры изображений экспонированы, архивированы, сохранены. Для уха существуют партитуры скрипичных квартетов или симфоний, городские шумы или фанфары массовых шествий, интервью или торжественные речи по поводу юбилейных дат, колокольный звон или голоса из репродукторов. Аудиозаписи можно документировать, расшифровывать, репродуцировать, хранить. Короче говоря, шумовые ландшафты поддаются реставраций. Но что делать с запахом? Может ли он быть надежным, «объективным» и «интерсубъективно проверяемым» источником? Вещества имеют запах, цветы источают аромат. Ароматы в эпоху химии можно искусственно составлять и репродуцировать. Но они не вечны. Не существует архива, где можно складировать, хранить и заказывать ароматы. Они улетучиваются. Их можно описать, но при всем богатстве языка описание бесконечных нюансов ароматов не воспринимается обонянием, тем более обонянием профессиональных экспертов. Попытки фиксировать регистры, нюансы, голоса, сферы в органах обоняния и партитурах ароматов, объективировать их, сделать читабельными — не более чем условные вспомогательные средства для профанов.

Занимаясь историей ароматов, мы не случайно особенно дорожим сосудами. Да, последние остатки эфирных масел и эссенций давно улетучились, но флаконы сохранились. Они — та форма, которая соответствует композиции, поэтому историки снова и снова цепляются за нее. Эти сосуды — синонимы, знаки, символы исчезнувших ароматов. И археологи парфюмов выискивают их везде, где только можно: на блошиных рынках, в антикварных лавках, на бесчисленных веб-сайтах любителей винтажных вещей и в каталогах e-bay.

Во многих местах уже есть музеи ароматов — в Париже, Версале, Барселоне, Кёльне, Петербурге и Москве. А сколько еще соберется материалов, когда коллекционеры обследуют все чердаки, где их бабушки, несмотря на крайнюю нужду, прятали флаконы экзотических духов, эти остатки прежней роскоши, обломки кораблекрушений. Особое место занимает Музей запахов, где экспонируются емкости, в которых Служба госбезопасности ГДР хранила запахи диссидентов; на них она тренировала и натаскивала своих ищеек.

Автор этой книги не получил специального парфюмерного образования и не работал в лаборатории. В этом смысле его возможности ограниченны. Но как историк он полагает, что существует не только «шум времени» (Осип Мандельштам), но и «запах времени»; что мы движемся не только в звуковых, но и в обонятельных капсулах. И чтобы проститься с XX веком, мы должны включить все наши органы чувств, пройти по следам «Chanel № 5» и «Красной Москвы» и понять, что речь идет не о пузырьках с драгоценной эссенцией, но о том, что в них сконцентрирован целый мир. Мы должны вернуться к их общему исходному пункту, к предыстории, к именам, как правило, отсутствующим на этикетках флаконов. И увидеть, как далеко расходятся пути создателей и создательниц этих марок, как по-разному сложились их судьбы и как в их биографиях отразился XX век.