Аромат империй. «Шанель № 5» и «Красная Москва». Эпизод русско-французской истории ХХ века

Неосуществленный проект Огюста Мишеля — духи «Дворец Советов»

С мая по ноябрь 1937 года в Париже снова проходила Всемирная выставка, которую посетили миллионы людей. Самое большое впечатление производили павильоны Германского рейха и Советского Союза. Возведенные на Марсовом поле, перед силуэтом Эйфелевой башни, они символизировали столкновение двух миров, двух систем. Советский павильон — его проектировал Борис Иофан — демонстративно бросал вызов немецкому павильону, спроектированному Шпеером, любимым архитектором Гитлера.

Советский павильон венчает мощная, устремленная вперед и ввысь скульптурная пара Веры Мухиной «Рабочий и колхозница». Перед входом в немецкий павильон торчит статичный монумент «Дружба» работы Арно Брекера — две обнаженные мужские фигуры. Две архитектуры, две системы, два мировоззрения ⁹⁹. Боевой смотр сил, которым в ближайшие годы суждено определить судьбу Европы.

Послевоенный порядок разрушался. Одна за другой обнажались приметы предвоенного времени: война Муссолини в Абиссинии в 1935 году; захват рейнских областей и ремилитаризация Германии в 1936-м; нацистская показательная олимпиада в Берлине и аншлюс Австрии в 1938-м; «хрустальная ночь» еврейских погромов в рейхе; Мюнхенское соглашение с аннексией Судет и разгромом Чехословакии.

Тысяча девятьсот тридцать седьмой год поверг мир в смятение. В Советском Союзе сказывались последствия насильственной коллективизации сельского хозяйства с ее миллионами репрессированных, форсированная индустриализация, хаос чисток с сотнями тысяч жертв, окончательное установление сталинской диктатуры. Испания стала ареной гражданской войны и надвигающихся конфликтов. Даже Франция ощутила последствия кризиса и американской Великой депрессии, и после нескольких лет массовых забастовок и протестных маршей к власти пришел Народный фронт.

Вероятно, в связи с выступлением СССР на Всемирной выставке журнал «Наши достижения», основанный Максимом Горьким, опубликовал в 1937 году интервью писателя Михаила Лоскутова с Огюстом Мишелем. Беседа с одиноким французом о духах и чувствах состоялась в Москве во времена Большого террора, то есть показательных процессов, арестов и ликвидации руководящих партработников и военных, в атмосфере слухов, подозрений, историй о заговорах, шпионах, диверсантах и пятых колоннах. Мишель (теперь его называют по имени-отчеству, Август Ипполитович), долгое время проработавший на руководящей должности в качестве буржуазного «спеца» и потому идеально подходящий для мясорубки сталинских репрессий, подробно рассказывает о своей жизни в Советском Союзе и ситуации в советской парфюмерной промышленности ¹⁰⁰.

Михаил Лоскутов, писатель, посетивший Огюста Мишеля на его рабочем месте, на фабрике «Новая заря» в Замоскворечье, оставил его подробный словесный портрет. Разговор шел в лаборатории, где составляют и испытывают ароматы. Сюда со всего света привозят эссенции, здесь же их смешивают. Рабочие помещения заставлены бутылками, химическими весами, котлами, колбами, картотеками с этикетками, на которых написаны латинские названия веществ. Люди в белых халатах снуют туда-сюда. Август Мишель носит бороду, которая делает его похожим на премьер-министра Франции Жоржа Клемансо. И сотрудники чуть ли не с нежностью называют его «наш президент», «наш Мишель», «парфюмерный президент». Почти всю жизнь он проводит среди ароматов. Выходя из кабинета, Мишель захватывает с собой пропитанные эссенциями бумажные полоски. Даже по дороге домой он будет составлять пробы духов. Работает он в основном носом. Человеческие эмоции, основанные на обонянии, не менее сложны и не менее изощренны, чем эмоции, основанные на других чувственных восприятиях. Обоняние обычно недооценивают, хотя оно сильнее и тоньше, чем самый тонкий химический анализ. У Мишеля натренированное обоняние.

Лоскутов расспрашивает собеседника о его детстве и юности. До революции парфюмер служил на фирме «Брокар и Ко». Для молодого поколения, к которому принадлежит Лоскутов, родившийся в 1902 году, название фирмы звучит как нечто допотопное. Оно припоминается так же смутно, как дореволюционные папиросы «Осман», упаковки конфет «Ландрин», рекламный плакат шоколадного напитка «Ван Хаутен», кексы «Эйнем» и «Жорж Борман» или пудреницы «Лебяжий пух» той же фирмы «Брокар и Ко». Все упомянутые в интервью продукты Брокара — «Магнолия», «Камелия», «Букет моей бабушки» — были созданы мастером Мишелем на фабрике, принадлежащей теперь советскому государству. Мишель вспоминает свое детство, проведенное на Лазурном Берегу в Каннах, описывает запахи лодок, спорта, свои юношеские впечатления, побудившие его, сына слесаря, стать парфюмером. Мишель смог избежать службы в армии. Он получает обычное для парфюмера образование фармацевта, изучает ремесло у Пике на фирме «Шонкар» в Каннах, потом у Ламотта в Марселе. И едет в Россию, где открывается огромный рынок для иностранных косметических и парфюмерных фирм. Он работает у Брокара, чья фирма может служить примером успеха французской парфюмерии в России. Юбилейный альбом, изданный к пятидесятилетию фирмы, наверняка лежал перед собеседниками во время интервью, давая повод еще раз вспомнить биографию Генриха Афанасьевича Брокара. Первопроходец, новатор, он рискнул возобновить свое дело с нуля и сумел сделать из предмета роскоши продукт массового потребления. В 1914 году его фирма поставила 2,5 миллиона коробок дешевой пудры «Лебяжий пух», различных сортов мыла (для народа, для деревни, для армии), дешевой помады, цветочного одеколона и добилась огромных продаж в своих магазинах в Москве и по всей стране. В разговоре с Лоскутовым Мишель рассказывает о международных наградах фирмы, заслугах Брокара как спонсора и мецената, открывшего широкой публике доступ к своему собранию картин. Но все же он далек от идеализации мира, представленного в альбоме 1914 года. В нем, замечает Мишель, нет ни слова о забастовках рабочих, о революции 1905 года. А типичные групповые фотографии персонала, представляющие иерархию руководящего состава, инженеров, бухгалтеров и рабочих, изображают благостный мир по ту сторону реальной классовой борьбы, излучают типичное для буржуа самодовольство.

Из этих высказываний Лоскутов делает выводы о преображении «гражданина французской республики» Огюста Мишеля в советского гражданина, о превращении парфюмерной фабрики Брокара в крупнейшее социалистическое парфюмерное производство, о переходе от капиталистической частной экономики к социалистическому плановому хозяйству.

Все началось с невезения. Французское землячество покинуло Москву, а Мишель, не слишком хорошо владевший русским, остался в городе. В сумятице революции и Гражданской войны такое бывает. Его фабрика была национализирована, производство почти полностью остановлено, здание использовалось для печати советских банкнот. И тут происходит неприятность: Мишель теряет паспорт. Возвращение во Францию ему не светит. Он остается в Москве. Тем временем на его предприятии образуется партийная ячейка, которая посылает делегацию к Ленину и добивается возобновления парфюмерного производства. Сотрудники вспоминают о французе, и тот возвращается на работу. Правда, теперь он мог бы покинуть Россию, но он так увлечен работой, что постоянно откладывает отъезд. В конце концов он решает остаться, хотя аромат Канн уплывает в далекую даль, а убогий запах воблы присутствует постоянно. Советская администрация предлагает ему валюту, путевки на курорты, командировки за границу, но он впрягается в работу на одном из крупнейших в мире парфюмерных предприятий. Следуя новой генеральной линии партии, советская власть делает старым буржуазным спецам новые выгодные предложения.

Если во время первой пятилетки (1928–1932) спецы еще были жертвами «людоедского» отношения к экспертам, то теперь государство ставит себе в заслугу использование драгоценного опыта старой интеллигенции. Мишель — мастер на все руки, он, например, проектирует новые флаконы, ориентируясь на изделия Лалика, Убигана и Коти. Новое общество рабочих и крестьян должно же, наконец, понять, что без профессионалов, даже если они из старой интеллигенции, нельзя обойтись, как парфюмер не может обойтись без своего самого важного органа — носа. Мастеру Мишелю предоставлена собственная лаборатория, где он должен передавать свой знания ученикам, готовить себе смену. За это пролетарское государство готово обеспечить буржуазных специалистов квартирами, путевками в санатории и автомобилями, а это весьма ощутимые социальные привилегии.

И вот накануне двадцатилетней годовщины Октябрьской революции Огюст Мишель, этот буржуазный спец, человек из прошлого, получает новое важное задание. Он должен создать духи «Дворец Советов», духи нового времени, технического обновления страны, достойные высших достижений, которыми может гордиться Советский Союз. Духи с таким названием должны превосходить все традиционные парфюмы с их фиалковыми, туберозовыми и гиацинтовыми ароматами. Но как должны пахнуть высшие инженерно-технические достижения? Как создать запах Сталинской эпохи? Мишель настроен скептически: смогут ли духи, пахнущие сталью, цементом и бетонным раствором, найти покупателя? Но решается принять предложение и приступает к работе. Новый модный аромат будет под стать Дворцу Советов, парламенту бесклассового общества, самому высокому строению на Земле и венчающей его монументальной скульптуре, которая воспарит над Москвой на высоту 420 метров и, вероятно, будет почти всегда закрыта облаками. Десятки архитекторов приняли участие в конкурсе на этот проект, в том числе Ле Корбюзье, Эрих Мендельсон, Вальтер Гропиус, братья Веснины. Здание должно было затмить Эмпайр-Стейтс-Билдинг в Нью-Йорке и Дворец Наций в Женеве. Оно мыслилось как символ, который займет место храма Христа Спасителя в центре Москвы. Этот самый большой храм Русской православной церкви был взорван в 1932 году, а в 1937-м на его месте полным ходом шло строительство высотного здания по проекту выигравшего конкурс Бориса Иофана. Прошло двадцать лет после Октябрьской революции, и теперь советское государство ожидало очередного триумфа: высочайшего в мире здания и неоспоримого, несравненного, ультимативного аромата новой эпохи — духов «Дворец Советов». Модель, спроектированная Иофаном, стала любопытным аттракционом в советском павильоне на Парижской Всемирной выставке 1937 года, а духи так и не появились ¹⁰¹.

Художественный совет, от которого зависела судьба композиции Мишеля, решил, что духи «Созидание» — продукт неудачный. И предпочел ему какой-то другой под названием, кажется, «Первомай», но не нашедший одобрения у публики.

Тот же худсовет отверг удачные духи «Карта» и «Кармен» только потому, что названия напомнили ему игорные притоны и девиц легкого поведения. Лоскутов называет членов худсовета лицемерами, тартюфами, которые только и могут, что переименовывать склянки, вместо того, чтобы улучшать их содержимое; лучше бы они отказались от помпезных Первомаев и держались добрых старых цветочных названий. Мишель с ним согласился. «„Вот именно. Благодарю, — сказал француз, пожимая мне руку. А потом поведал о многом таком, что не нравится ему профессионально как парфюмеру и в личной жизни. — „Лориган“ и „Коти“ давно устарели. У нас думают, что они еще актуальны, но на самом деле, они давно вышли из моды, на них нет спроса. Но у нас не знают, что происходит в Париже. Нынче в Париже мода на духи „Chanel“. 5000 франков флакон. Глупость, конечно. Пускают пыль в глаза аристократам. Коти прямо так и сказал, дескать, нам нужны такие духи, которые не могут себе позволить горничные. У нас — другое дело. В 1933 году на рынке появился одеколон для парикмахеров. Тогда мы закупили 3000 килограммов эфирных масел, в 1935 году уже 17 000. Как это возможно? Разумеется, речь только об одеколоне. Но и это парфюм, хороший парфюм. У Коти в день перерабатывают 200 килограммов масел, а на нашей фабрике уходит 1000, целая тонна. Опт в крупных масштабах. Тонна! Мы уже сегодня — самое крупное парфюмерное производство в мире. Но для получения килограмма эссенции нужна целая тонна цветов! У нас уже есть свой плантации. Но этого мало. В Туле строится новая фабрика и своя лаборатория! Это будет Днепрострой запахов. Вот только у нас нет ни кокоса, ни амбры. Амбра — пахучее вещество, его добывают из китов. Нашим китобоям дано указание собирать амбру — но дело ни с места. Хорошо им в Париже, у них есть амбра…“ Огюст Мишель признается, что сам он не пользуется духами, как и его жена. Добрый француз и обычный человек, он просто любит цветы и все натуральное. Вот и все. В сущности, он хотел всего лишь забрать свой паспорт. Недавно я прочел, что Мишель решил принять советское гражданство». Интервьюер не успел спросить его почему ¹⁰².

Итак, что мы узнаем из этого интервью? Огюст Мишель, «старорежимный спец», попадает в круговерть Гражданской войны и застревает в России, но справляется с ситуацией и помогает восстанавливать парфюмерную промышленность страны. Реабилитация парфюмерной культуры, которую в послереволюционные годы безжалостно клеймили и отвергали как буржуазную, дает ему известные преимущества. В эпоху индустриализации из деревень в города устремляется множество народу, слой выдвиженцев образует нечто вроде среднего класса, который может и должен позволять себе косметику, парфюмерию и одежду, производимую теперь на основе планового хозяйства и для широкого потребления.

Сотрудницы посольств и зарубежные гости с удивлением отмечали, как сильно изменилась в тридцатых годах московская мода. Витрины и ателье напоминали витрины и ателье Парижа или Нью-Йорка. Те же модели можно было видеть на Западе, однако здесь они радовали глаз только в витринах, но не в быту. Эльза Скиапарелли, чьи модели пользовались широким спросом в Италии и Франции, была изумлена при виде невообразимого количества шифона и платьев с меховой отделкой, но ее совет шить простую и практичную одежду натолкнулся на глухую стену непонимания. Многочисленные показы мод, плакаты и объявления свидетельствовали о том, что в сфере моды происходят глубинные изменения. Особенно заметно они проявились в деятельности основанного в 1935 году Дома моделей в Москве на Сретенке. Это учреждение билось над решением парадоксальной задачи: внедрить высококачественный продукт в массовое производство. Но именно в сфере моды амбициозный продукт требует кропотливой ручной работы, а массовое производство основано на упрощении, стандартизаций и сокращении числа операций. Вкус формируется стихийно, мода созревает в подсознании под влиянием настроений и эмоций, а внедрять ее нужно на несколько лет. Мода не поддается планированию, а пятилетний план — ведь это было время пятилеток — не учитывает неопределенности и колебания изменчивого духа времени. В этом заключалось непреодолимое противоречие. И мода как спонтанное и непредсказуемое «предощущение грядущего» (Вальтер Беньямин) лишается своей роли, становится реализацией долгосрочного проекта, основанного на науке, а не на «анархии рынка». Что противоречит самой сущности моды. «Созданная при сталинизме мощная бюрократия, с ее жесткой, иерархически структурированной и чрезмерно централизованной системой управления промышленностью, до самого конца социализма определяла, как должна работать мода. Руководствуясь иерархическим принципом, государственные текстильные фабрики отвечали не запросам своих клиентов, а потребностям своих начальников, от чьих ассигнований и планов они зависели» ¹⁰³. Советские граждане всю жизнь стояли в очередях в магазинах тканей и одежды, всю жизнь находились в конфронтации с иррациональной, неповоротливой системой, отменившей игру спроса и предложения. А система, мягко говоря, умудрялась планомерно предлагать летние вещи зимой, а зимние — летом.

С середины тридцатых годов изменился и образ советской женщины. Она снова могла выступать хранительницей домашнего очага, женой и матерью и с чистой совестью наслаждаться подобающей ей роскошью, включая все украшения, аксессуары и платья, пропагандируемые в советских модных журналах «Искусство моды», «Ателье» и прочих. Спросом пользовались не простота и скромность, но «величие, классицизм, уникальность и изысканность» ¹⁰⁴.

Парфюмерное производство также переводится на плановые рельсы. Следуя пафосу пятилетки, ему предстояло стать, как сказал бы Огюст Мишель, Днепрогэсом, то есть самым крупным парфюмерным производством Европы[18]. Мишель основал советскую школу парфюма: Павел Иванов и Алексей Погудкин продолжили его дело. В свое время Вальтер Беньямин задавался вопросом, не слишком ли дорого обойдется перевод моды на плановые рельсы, если он увеличит вал и ширпотреб, но повлечет за собой смерть моды как самого чувствительного выражения общественных настроений, как предощущения Грядущего ¹⁰⁵.

Неизвестно, что произошло с Мишелем в 1937 году. Его следы теряются, и нам остается только строить догадки. Может быть, он избежал гибели, взяв фамилию жены (он был женат на советской гражданке); может быть, уехал из Москвы, и его поглотила анонимность бескрайней страны. Но скорее всего, его исчезновение связано с репрессиями ежовщины. Мишель был иностранцем, кроме советского, имел французское гражданство. Иностранный специалист легко мог вызвать подозрения и быть репрессирован как шпион, диверсант, агент вражеской разведки. Мишель был буржуа по происхождению, к тому же работал в отрасли, производящей предметы, роскоши, — и уже только поэтому обречен на гибель. Неизвестна и судьба Андрея Алексеева, дизайнера, который вместе с Мишелем перешел от Брокара в «Новую зарю» ¹⁰⁶.

Но точно известна судьба Михаила Лоскутова, бравшего интервью у Огюста Мишеля. Лоскутов, по свидетельству Константина Паустовского, был советским писателем молодого поколения, членом Союза писателей. Он родился в 1902 году в Курске, проживал в Москве, его последний адрес: Каретный переулок, 3, квартира 2. Двенадцатого января 1940 года был арестован, судим Высшим военным трибуналом и приговорен к смерти за «участие в контрреволюционной деятельности террористической организации». Его расстреляли 28 июля 1941 года, то есть вскоре после нападения Германии на Советский Союз, когда ввиду наступления вермахта НКВД спешно ликвидировал многих арестованных ¹⁰⁷.

В павильоне СССР на Всемирной выставке 1937 года была представлена широкая панорама советского образа жизни, в том числе дизайн, мода и косметика. Знаменитости советского дизайна и парфюмерии приехали в Париж. Огюст Мишель мог бы легко встретить там Эрнеста Бо, который наверняка посетил эту эффектную экспозицию, как и все другие, кто имел дело с русской диаспорой во Франции. Труппа Дягилева тоже выступала на территории Выставки у подножия Эйфелевой башни. Модель Дворца Советов была одним из самых посещаемых экспонатов, но достойный ее аромат не был представлен в Париже.

Духи «Красная Москва» получили высшую награду на ВДНХ, где была устроена Всесоюзная выставка легкой промышленности. На рекламном плакате Алексея Вольтера монументальные флаконы «Красной Москвы», повторяют силуэты Кремлевских башен. Как будто полное слияние этого аромата с центром государственной власти еще нуждалось в демонстрации ¹⁰⁸.