Боги войны

2

4

Наша армия, растянувшись на несколько километров, движется на юг, к Дарьяльским воротам. Это ущелье длиной километров двенадцать, по которому протекает река Терек, сейчас называется Дариал (Ворота аланов). Когда-то были Сарматскими. Это самый короткий путь в Закавказье, а для такой большой армии, обремененной обозом с трофеями, как наша, еще и единственный. Мрачное место. На одном участке длиной километра три по обе стороны дороги и протекающей рядом реки отвесные скалы высотой не меньше тысячи метров. Чтобы увидеть их вершину, надо придерживать рукой головной убор. Мы разграбили Северный Кавказ. Хваленые сирхасы, будущие черкесы, благоразумно разбежались в разные стороны с нашего пути. Кто не успел, тот погиб или стал рабом. Теперь идем усмирять грузин. В прошлом году Тимур ибн Тарагай уже навел шороху в Грузии, но до конца дело не довел, потому что в его владения через Дербент вторглась армия Тохтомыша. Разделавшись с правителем Золотой орды, теперь возвращались, чтобы довести дело до конца. Баграт, отец Георгия, нынешнего правителя Грузии, девять лет назад сдался во время осады Тбилиси, принял ислам и пообещал распространить новую веру в своих владениях. Для этого ему выделили отряд в двенадцать тысяч сабель. Баграт завел этих воинов в ущелье, где устроил засаду его сын. Почти все погибли. После этого Баграт отрекся от ислама и клятв, данных Тимуру ибн Тарагаю, который не ведал, что предательство — национальная черта грузин. Всю свою историю они будут перебегать на сторону сильного, отрекаясь от союзников и друзей. Для этого у них всегда будут очень красивые оправдания. В тостах и самооправданиях им нет равных. Такое клятвопреступление даже по нынешним временам считается верхом подлости и требует наказания. К сожалению, Баграт умер два года назад, поэтому расплачиваться придется только сыну Георгия, ставшему мепе, как грузины называют своего правителя. Точнее, грузинскому народу, который поддерживает такое ничтожество.

В Грузии уже знали о приближении нашей армии. Кто поумнее, убегали подальше или забирались повыше в горы. Тимур ибн Тарагай известен беспощадными расправами с взбунтовавшимися вассалами. Он презирает предателей, считает, что должны быть уничтожены целыми родами. Это удержит остальных плохих поступков и в конечном итоге сократит количество жертв. Впрочем, западноевропейские правители в этом плане не лучше. Я помню, как Эдуард по кличке Черный принц расправился со своими неверными вассалами — жителями Лиможа. Это событие отделяет от нынешнего моего всего двадцать пять лет и много тысяч километров.

Города на нашем пути сдавались без боя. Мепе Георгий прятался со своей дружиной в горах. По слухам, отсиживался в неприступной крепости Алинджак, призывая подданных погибнуть ради него. Такие находились. В основном это были небольшие отряды горцев, которые вели партизанскую войну. С ними боролись такие же по численности отряды тюрок, которые Тимур ибн Тарагай разослал во все стороны, приказав уничтожать все на своем пути. Одним из таких отрядов была моя сотня.

После налета на Тану у меня стало пять лошадей: верховая, две боевых и две вьючных. На первой сейчас еду я, на вторых — мои слуги, на третьих везем палатку, одеяла, подушки, посуду, бурдюки с вином, мешки с зерном и бобами и другое имущество, которого становится все больше. Я уже подумываю, не завести ли телегу? Решил сделать это, когда окажемся в более спокойном месте.

Моя сотня движется по узкой горной дороге, проходящей вдоль быстрого широкого ручья, направляясь в сопели, как здесь называют деревни. Там прячется какой-то местный тавади, владелец пары сопель, которых русские сдуру будут называть князьями. Каждый из них считает себя независимым полновластным правителем, равным не только мепе Георгию, но и Тимуру ибн Тарагаю, поэтому что хочет, то и делает. Правда, отстаивать эту позицию не способны, поэтому или идут на поклон, или убегают повыше в горы. Нам предстоит разделаться с представителем второй, менее многочисленной категорией тавади. В горах уже холодно. Не только вершины, но и верхние части склонов покрыты снегом. Дует студеный, пронизывающий ветер. Мой доспех хорошо защищает от него, а вот кольчуги не очень. Если не поддеть под нее толстую стеганку, быстро задубеешь. Мои подчиненные, выросшие в жарком климате на равнине, едут в горы, как на казнь. Наверное, матерят меня, потому что великого эмира, который послал нас сюда, нельзя. Азиатский менталитет не позволяет.

Впереди ущелье, которое мне не нравится. Склон слева не очень крутой и в верхней части растут невысокие корявые деревца и кусты. Склон справа ниже и почти отвесный. Я придерживаю коня, жду, когда подтянутся отставшие.

— Со своим десятком поднимись по левому склону до кустов и деревьев, посмотри, не прячется ли там кто-нибудь и заодно приглядись внимательно, что там на плато на противоположном склоне. Приготовьте луки. Там может быть засада, — приказываю я первому десятнику, который заодно и мой заместитель — угрюмому типу с узким лицом и крупной черной родинкой на левой щеке возле жидких черных усов.

Сам тоже слезаю с лошади и натягиваю на лук боевую тетиву, открываю клапан колчана с легкими стрелами. Следуя моему примеру, это делают и все остальные. После чего садимся на лошадей и ждем, наблюдая, как первый десяток медленно взбирается по левому склону. Они движутся вверх под острым углом, сталкивая копытами камни, которые захватывают другие и чем дальше, тем с большим шумом скатываются к дороге. Сперва все идет спокойно. Мои подчиненные даже поглядывают на меня с раздражением: какого дэва (злого духа) торчим здесь на холодрыге⁈

Первый десяток поднимается до уровня плато на вершине правого склона и останавливается, глядя в ту сторону. Воины что-то обсуждают. Наверное, заметили подозрительное движение, но не уверены. У них хватает ума повернуть коней левым боком к противоположному склону и выстрелить туда из луков. В ответ оттуда летят стрелы в них и камни в нас. Среди грузин редко попадаются меткие лучники. Для этого надо быть спокойным, предельно сосредоточенным на процессе, что при их эмоциональности затруднительно, если вообще возможно. Камни швыряют прицельнее, но мы далеко, не докинешь, даже сверху. Первый десяток сгоняет их с плато, убив и ранив несколько человек. Я вижу одного в черных папахе и лохматой овчине шерстью наружу и без рукавов, который карабкается вверх по склону, помогая себе правой рукой, потому что в левом плече торчит обломок стрелы. За ним торопливо движутся еще десятка полтора односопельников, одетых так же и вооруженных короткими копьями и кинжалами. Мои подчиненные перестали ворчать. Наверное, уже представили, как бы лежали, раздавленные валунами, сброшенными сверху, если бы сунулись в ущелье без разведки.

— Поехали, — командую я.

Первый десяток спускается к нам, пристраивается сзади. У них все целы, только одна лошадь ранена стрелой в левое заднее бедро, немного прихрамывает. Дальше хороших мест для засады нет, благополучно добираемся до сопели, которая в начале недлинной узкой долины. Дорога от ручья до склона перегорожена стеной высотой метра три, сложенной на сухую из плохо подогнанных камней. На склоне переходит в прямоугольную башню с двумя бойницами: в нашу сторону и к стене. Она такой же высоты, но, благодаря расположению, кажется выше. В чем оборонительный смысл стены и башни, не понял, потому что их можно запросто обойти по ручью, который здесьу́же и мельче. Наверное, поэтому открыты деревянные ворота, изрядно побитые, словно кто-то использовал их, как мишень, учась метать топор. Заходите, геноцвале!

Увидев дома, сложенные из камней и бревен, я подумал, что вернулся во времена, когда был шумерским лугалем и воевал с эламитами. Даже вонь в них такая же. Внутри разделены на две части. В большей держат скот, в меньшей живут люди. И там, и там пусто, если не считать нехитрую мебель — столы и заеложенные задницами лавки и табуретки. Все пространство в долине разделено каменными стенками высотой около метра на участки разной формы и площади. Судя по стерне и сухим плетям, на них выращивали просо и овощи, а там, где участок поднимался по склону, были виноградники. Мне рассказывали, что примерно так же здесь будут жить до тех пор, пока к власти не придет Сталин и не посадит соплеменников на шею русским. До развала СССР они будут титульной нацией. Потом решат, что американцы и западноевропейцы сильнее, отделятся от России, к счастью последней, и пристроятся с высунутыми языками к их задницам — и жестоко поплатятся за это.

Мы обязаны подорвать экономическую базу сопротивления, поэтому я отправил часть сотни вырубать виноградники, а остальные принялись разрушать дома. Ломать — не строить. Работа спорилась и сопровождалась смехом и шутками. Все, что могло гореть, сваливали в кучи. Перед отъездом подожжем.

Работу прервали радостные крики. В стене одного из домов обнаружили рассохшийся кожаный мешочек с серебряными арабскими монетами восьмого или девятого века, точнее не смог определить. Было их сто сорок семь. Каждая весом почти четыре грамма. По нынешним временам неплохие деньги. Их хватило бы на то, чтобы переселиться в город. Предполагаю, что последний хозяин этого дома мечтал разбогатеть, не подозревая, что мечта рядом, порой в нескольких сантиметрах от его рук. Не дотянулся. Мы их поделим. Мне и нашедшему выделят по десятой части. Еще в двух домах нашли ямы с пшеном. Часть пошла нам на ужин, а остальное увезем завтра.

До темноты разобрались с виноградниками и большей частью домов. Оставили семь для ночевки. Добьем их утром. Я выставил усиленные караулы, пожалев, что у нас нет собак. Надо будет завести при первой возможности. Хотелось бы салюки, к которым привык, но пока не попадались. На месте грузин я бы обязательно напал ночью и вырезал захватчиков. Только вот они на своем месте не тянут. Среди них не нашлось смелых и умелых.

Утром я проснулся от того, что замерзли ноги, обутые в сапоги и накрытые старой овчиной. Давненько со мной такого не случалось. Как бы вернулся в Россию ненадолго. Выйдя во двор, отлил на стену полуразрушенного сарая. Было уже светло, несмотря на то, что солнце пряталось за плотными облаками. Размялся, выполнив таолу — комплекс упражнений из ушу. Для моих подчиненных они в диковинку. Рукопашный бой у кочевников не в цене. Копье, сабля и лук эффективнее. Из единоборств только борьба на поясах. Надо поднять противника и шваркнуть о землю. Есть хорошие мастера. К ним относятся с уважением и даже лучше, чем к ученым.

Утром мы добили последние дома, подожгли всё, что горело, нагрузили трофеи, довольно скромные, и двинулись в обратный путь. В ущелье, где была засада, выслал другой десяток на склон, который теперь был справа. На этот раз никто не дулся на меня. Как я подслушал вечером, мои подчиненные считают, что им повезло с командиром. Несмотря на то, что молодой и иноверец, опытен и, что главнее, фартовый.

5

По армии шел слух, что, усмирив грузин, отправимся в Мавераннахр на отдых. Все готовились к возвращению домой. Как обычно бывает, появились неожиданные обстоятельства, из-за которых пришлось скорректировать планы. Город Хаджитархан отказался признать власть Тимура ибн Тарагая и сделал это в дерзкой форме. Если бы что-то одно, мы бы провели зиму в тепле и уюте, но два таких некрасивых жеста возмутили великого эмира. В итоге мы поперлись перевоспитывать наглецов. Судя по местоположению возле дельты Волги и похожести названий, это будущая Астрахань. Русских там сейчас нет, если не считать рабов, так что я двумя руками «за».

Пошли туда по Каспийскому проходу, который еще называют Большим Кавказским или Дербентским. Проходит вдоль берега моря. Довольно широк — километров двадцать пять в самом узком месте — и намного удобнее Дарьяльского. Является частью государства Ширван, которым правит шейх Ибрагим ибн Мухаммад. Он долго петлял между Тохтомышем, нападавшим с севера, и Тимуром ибн Тарагаем, напиравшим с юга, придерживаясь нейтралитета, а в этом году почувствовал, что последний сильнее, перешел на его сторону и принял участие в битве против северного соседа. Теперь он считается вассалом великого эмира, но дань не платит. Точнее, отслуживает ее, охраняя Каспийский проход.

Нашу армию шейх Ибрагим ибн Мухаммад встретил на границе. Каждый город на пути следования выдавал нам продукты питания на переход до следующего, а перед выходом за пределы Ширвана получили на неделю. Это намного меньше, чем платить ежегодную дань.

Дальше были девятнадцать переходов по голой степи продуваемой всеми ветрами. Как назло, ударили морозы. Пусть и не сильные, градусов пятнадцать, но при влажном ветре с моря переносились тяжело. Я теперь спал в фургоне на высоких колесах, созданном по моему заказу на территории Грузии. Обычную телегу удлинили, расширили и снабдили дугами для тента из брезента. Тянули ее две наши вьючные лошади. Иногда, если дорога была широкой, к ним пристегивали боевых. Внутри дно выстелили толстым слоем соломы и правильно распределили наше скромное имущество. На ночь стелили трофейные тюфяки и подушки и закрывали входы спереди и сзади. Через полчаса становилось немного теплее, чем снаружи. Всё лучше, чем спать в сугробе, закутавшись в тулуп.

Хаджитархан находился на холме на правом берегу реки Волга. Довольно большой по нынешним меркам город. Со стороны суши огорожен стенами высотой метров пять с семи-восьмиметровыми прямоугольными башнями, сложенными из обожженного, красновато-коричневого кирпича. Со стороны реки, где берег обрывист, защитой служат стены домов, а немногочисленные просветы, в том числе широкий в начале спуска к воде, заделаны кусками льда, политого водой и хорошо смерзшегося, благо температура была сильно ниже нуля. Вдобавок горожане облили склоны водой, превратив в ледяные горки. Зато на речном льду перед ним была рассыпана ячменная солома, по которой можно переходить, не скользя. На противоположный берег по льду перебрались только одна тысяча из нашей армии, чтобы не дать убежать горожанам и отвлечь часть сил осажденных, а остальные одиннадцать обложили ее полукругом.

Моя тысяча стояла выше по течению и почти у берега в слободе, где находились торговые склады — длинные здания, сложенные из камня и накрытые тростником. Мы всей сотней заняли два. В первом, в котором в дальнем конце высилась куча грязной соли, держали лошадей, которые в первый день лизали ее с радостью, а потом как отрезало. Во втором, пустом, обитали сами. Мой фургон свободно въехал в него через широкую двустворчатую дверь в торце, так что у меня и моих слуг были более теплые спальные места. Остальные грелись у двух костров, которые разводили днем из тростника по углам у входа. Дым выходил через щели вверху между дверью и косяком, но не весь. Из-за этого мне постоянно снились пожары.

В первый же день наша армия попробовала взять Хаджитархан с наскока. Тимур ибн Тарагай объявил, что город будет отдан на разграбление. Ограничение одно: нельзя убивать ремесленников, а надо отдавать их в счет десятины от захваченного, положенной правителю. Они будут угнаны в Самарканд, где потрудятся на благо столицы империи, которой ее правитель дал название Туран. Мои подчиненные тоже собрались было первыми преодолеть крепостные стены и захватить богатую добычу.

— Не спешите. Сегодня мы точно не захватим город, — придержал я. — Добраться до стен будет не так просто, как вам кажется.

В отличие от них, я прекрасно знал, что такое обледенелый склон, и как съезжают с него на заднице или животе, даже когда не собирались это делать. Ко мне прислушались и остались в задних рядах.

По зову медных труб вся армия с громкими криками бросилась на штурм города с трех сторон. Все было хорошо, пока не добрались до холма. Если первые еще смогли подняться примерно до половины склона по припорошенному снегом льду, то те, кто шел за ними, скатывались раньше, сбивая с ног идущих сзади. Упавшие матерились, наблюдавшие издали смеялись. Вдобавок со стен летели камни и стрелы по скопившимся у склона воинам. Те начали отступать, закрываясь щитами и утаскивая раненых. На белом снегу оставались красные полосы крови. С других сторон было так же, поэтому штурм быстро захлебнулся.

Тимур ибн Тарагай сделал правильный вывод и приказал изготовить большие щиты, прикрываясь которыми будем вырубать на склонах ступеньки до стен, после чего повторим штурм. Каждой тысяче был выделен участок, который должна подготовить. Нашей достался первый от реки. Моей сотне — первый от башни.

— Приступайте к работе. Именно здесь вы и пойдете на штурм, в другом месте не позволю, — приказал командир тысячи, плотно сбитый мужичок лет сорока двух с круглой безволосой туповатой мордой, благодаря которой был похож на советского прапорщика, недавно получившего это звание.

— Я тебя понял. Именно на этом участке мы и будем атаковать, подготовив его или нет, — сказал я. — Главное ведь результат. Согласен со мной?

Он так и не понял, с чем должен согласиться, но кивнул и добавил грозно:

— Я прослежу!

Мои подчиненные, слышавшие наш разговор, собрались было снять двери с обоих складов, чтобы использовать, как щиты, и окончательно выхолодить помещения.

— Я знаю другой способ, как добраться до стен, получше, но надо подождать, когда потеплеет, — остановил их.

Мероприятия по подготовке к штурму займут несколько дней, а в этих краях зимой перепады температур случаются часто и порой бывают удивительными. Сегодня под тридцать градусов мороза, а завтра задует южный ветер и потеплеет до плюс десяти-пятнадцати.

Единственными относительно слабыми местами в обороне города были ворота. Их наверняка заложили камнями и засыпали землей изнутри, но это не крепкие кирпичные стены. Напротив двух начали размещать по пушке, склепанной из продольных железных полос и усиленной надетыми сверху кольцами. Называют их арабским словом модфа. У французов будут проходить под именем кулеврина, у англичан — серпентина, что в обоих случаях переводится, как змеевидная, а у немцев — шланг (змея). Длина метра два, калибр около ста миллиметров. Сколько весит, не знаю, но сгружали ее с арбы двенадцать человек с помощью кожаных канатов. Сперва установили щиты для защиты обслуги от стрел. Центральная часть была подъемной. Потянув с помощью веревки за верхний край, поднимали нижний, чтобы пушка могла выстрелить, после чего сразу опускали. Затем разместили на земле деревянное ложе, под которое спереди подложили деревянные клинья, увеличив угол возвышения ствола. Затем притащили его. Обслуга из восьми человек начала затрамбовывать в ствол небольшие порции пороха, набирая его ковшом из глиняного сосуда емкостью литров десять. Смесь была комковатая и с явным избытком древесного угля. Продолжалось это не меньше часа три. После чего, не запыжевав, затолкали в ствол каменное ядро, скажем так, немного круглое. Арба вместе с кувшином с порохом и запасными ядрами отъехала метров на пятьдесят. Возле орудия развели небольшой костерчик, от которого подожгли длинную лучину. Двое артиллеристов подняли центральную часть защитной стенки. Командир, вытянув руку до отказа, сунул горящую лучину в пороховую затравку в круглом отверстии в задней, заклепанной части ствола, и тут же отскочил подальше. Выстрел прозвучал через несколько секунд. Громыхнуло здорово. Черного дыма тоже вылетело много. Каменное ядро попало не по центру двустворчатых деревянных ворот, окованных железными полосами, а по краю правой у стены, оставив там след-вмятину и разлетевшись на осколки. Расчет был в восторге. Наверное, потому, что все остались живы и здоровы.

Я не сдержался, засмеялся.

— Что тебя так рассмешило? — послышался сзади сбоку голос Тимура ибн Тарагая.

Наблюдая за действиями пушкарей, я не заметил его приближение. Великий эмир из-за хромоты редко передвигался пешком. В данном случае пришлось слезть с лошади, потому что эти животные при звуке орудийного выстрела непредсказуемы в своем коротком безумии.

— Всё! — весело ответил я. — Такие модфы нанесут больше вреда своим, чем врагам!

— А ты знаешь, где достать получше? — задал он вопрос, глядя мне в глаза, не мигая.

Взгляд был тяжелый, сверлящий. Я почувствовал себя на приеме у окулиста, которого подменяет стоматолог. Не знал, что ответить, потому что понятия не имел, какие сейчас изготавливают в Западной Европе. Не думаю, что намного лучшего качества.

Великий эмир понял мои сомнения по-своему и спросил:

— Ты можешь сделать хорошие?

— Я знаю, как, но не литейщик. Нужны специальные печи, опытные мастера и много всякого сырья, которое трудно достать, — признался я. — Такое на коленке не изготовишь.

— Когда вернемся в Самарканд, ты получишь все и сделаешь мне хорошие модфы, — произнес он таким тоном, чтобы я проникся, во что выльется мой смех над его стреляющим убожеством, если не создам ничего лучше.

Обслуживающий персонал в это время ждал, когда остынет ствол. Охлаждать пока не умеют. Значит, следующий выстрел будет через несколько часов.

Я вернулся в наше временное жилище в раздумьях. Надо было решить, что делать дальше? Стоит ли мне отправляться в Самарканд и заниматься изготовлением пушек? Вдруг не смогу сделать более-менее приличные? Может, лучше рвануть вверх по обледеневшей Волге до русских земель, которые кочевники называют Машкав? Денег на первое время накопил, а на месте решу, чем заняться. Один я уж точно добрался бы, но мои слуги скорее нет, чем да. Маленький отряд — лакомая добыча для кочевников, по землям которых будет пролегать наш путь, очень длинный. Оставлять их здесь тоже нельзя. Сделают рабами, если не убьют. С другой стороны я выберусь из этой эпохи, значит, с пушками должно получиться или меня все равно не накажут, как-то выпутаюсь. Да и не хотелось зимой шляться по степям и лесам.

Мои подчиненные сидели у костров, жгли тростник. Его здесь много. На мелководье стоит стеной. Высокий, метров пять, а то и длиннее. Его заготавливают пучками, приносят на склад. Сгорает быстро, тепла дает мало. Если сидеть рядом с костром, согреешься ненадолго. Иногда находят иву или вербу, срубают топорами и притаскивают по льду. Эти деревья ненамного лучше тростника.

— Нам потребуются мешки для штурма, — поставил я в известность подчиненных. — Найдите штук двадцать любого размера.

— А зачем они нужны? — спросил первый десятник и поскреб грязными пальцами и черными ногтями подбородок, покрытый жидкими черными волосами, из-за чего показалось, что под ногтями краска с них.

— Помогут нам подняться по обледенелому склону, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

Если не знают, то и не проболтаются. Моя сотня должна первой ворваться в город. Великий эмир пообещал награду тем, кто сделает это. Мне нужны не столько деньги, сколько плюс в карму, чтобы сделал поблажку, если прокозлюсь.

Мешки они раздобыли в тот же день. Я заставил набрать в них речной песок. Нашел место, где он крупный и не сильно смерзся, можно наковырять копьем или топором. Заготовленный заставил рассыпать возле костров, чтобы нагрелся и высох. После этого его смешали с солью. Я не знал, в какой пропорции надо делать. Исходил из того, что соли у нас много и ее не надо выковыривать на берегу реки, поэтому брали две доли ее к одной песка. Подчиненные, может, и роптали, но негромко. Все-таки собирать и приносить песок намного легче и безопаснее, чем вырубать ступеньки на склонах холма под обстрелом осажденных.

6

Через день, как я и надеялся, потеплело и довольно хорошо. Утром проснулся от звона капели. Снег, накопившийся на тростниковых крышах складов, стремительно таял. После завтрака — бобов с кусками косули, добытой мною в предыдущий день — приготовленного на костре на открытом воздухе возле склада, моя сотня в доспехах и при полном вооружении, а также с мешками песчано-соляной смеси и щитами из палок и вязанок тростника пришла к своему участку склона. Соседи уже добирались до подножия кирпичных стен. Работу проделали колоссальную. На завтра намечался штурм. Об этом знали все, включая осажденных, с которыми наши воины частенько переговаривались. Язык был одинаковый.

Сперва мы согнали стрелами защитников города с угловой башни и сторожевого хода, чтобы не мешали. Они постреляли немного из луков, убедились, что вязанки тростника защищают нас надежно, подумали, что штурмовать будем завтра, что, как и соседи, займемся обработкой склонов, и угомонились. Наверное, решили, что оттепель сыграет им на руку. Тающий снег зальет вырубленные ступени, ночью подморозит — и вся наша работа пойдет насмарку. Мы не стали рубить лед, а начали деревянными лопатами, а кто и руками, раскидывать смесь по склону на своем участке. Она скатывалась вниз, но что-то оставалось и наверху. Соль вступила в реакцию с водой. Процесс будет протекать с выделением тепла, растапливать лёд, а песок проникать в образовавшиеся поры и мешать скольжению. Израсходовав всё, что принесли, вышли из зоны обстрела, чтобы случайно не поймать стрелу.

Стоим себе, болтаем, даем дельные советы работающим по соседству. Для осаждавших мы неопасны. Они понаблюдали за нами и расслабились. Мы подождали, когда гладкая ледяная поверхность станет пористой, после чего вернулись к склону якобы для того, чтобы помочь соседям. Вязанки тростника держим наготове, чтобы закрыться от стрел. В общем, неинтересные мы ребята для осажденных. Незачем тратить на нас стрелы и уделять внимание.

Как только на обоих башнях нашей куртины перестали следить за нами, я закинул свой щит за спину, достал нож из кожаных ножен, приказал подчиненным шепотом:

— Вперед, — и первым рванул вверх по склону, помогая себе ножом, который втыкал в склон, если начинал скользить.

Наверх буквально взлетел. Там между кирпичной стеной и склоном было относительно ровное пространство шириной около полуметра. Поднявшиеся вместе со мной подчиненные тут же закинули арканы на каменные зубцы с треугольными навершиями. На веревках ниже петель были мусинги, сделанные по моему требованию. По одной из них я быстро поднялся наверх. Успел протиснуться между зубцами, когда меня заметили с угловой башне.

— Тревога! — заорали одновременно все пять воинов, что стояли на площадке башни, и дружно кинулись ко мне.

Спрыгнув на сторожевой ход шириной метра два с половиной, я сдвинул прозрачный щиток шлема вниз, закрыв лицо, достал саблю из ножен, перекинул щит из-за спины вперед и двинулся навстречу им. Передние двое в железных полусферических шлемах с кожаными наушниками и назатыльником и стеганках были вооружены копьями длиной метра два с небольшим. Ниже листовидного наконечника привязана метелка из конских волос, покрашенных в красный цвет. Практической ценности не имеет. Разве что является отличительным знаком какого-нибудь подразделения. Левый попробовал с двух рук ударить меня снизу под щит, а правый попытался из положения над плечом поразить в голову. От первого я загородился щитом, а наконечник второго проскрежетал по щитку, уйдя вправо, сильно удивив противника. Я рванул вперед, оказавшись между двумя копьями и на дистанции удара. Теперь преимущество было у меня, потому что сабля короче. Коротким косым ударом снес голову правому и уколол левого в шею. В это время надежность моего панциря проверили еще два копья, с хозяевами которых я разделался так же быстро, как с первой парой.

Пятый защитник города рванул по сторожевому ходу к угловой башне и вскоре выскочил из нее внизу, побежал по первой от реки улице, крича:

— Тревога!…

— Занимайте башню! — приказал я двум своим подчиненным, только поднявшимся на стену, и, высунувшись между зубцами, крикнул соседям, которые внизу изумленно наблюдали за нами: — Чего стоите с раззявленными ртами! Поднимайтесь наверх, помогайте нам!

Мои воины уже бились с защитниками города у второй башни захваченной куртины. Силы были неравны — трое против десятка, если не больше, но ширина сторожевого хода не позволяла врагам атаковать сразу всем. Я переложил саблю в левую руку, которой держал еще и щит, поднял копье и, подойдя поближе, метнул его во врагов. Стоявший в центре успел отклониться, а тот, что был за ним, нет. Копье попало ему в грудину, пробив стеганку. Он начал клониться назад, но стоявший в третьей шеренге придержал, не дал упасть, не сразу поняв, что случилось.

В это время ранили или убили моего подчиненного, сражавшегося у внутреннего края сторожевого хода, возле деревянных перил высотой с метр. Воин завалился назад и влево, между стойками перил, и голова повисла вниз. Я подумал, свалится, но нет, остался лежать на сторожевом ходе. Переступив через него, занял освободившееся место, закрывшись щитом. В него начали стучать копьями со скоростью швейной машинки. Продвинувшись вперед, я дотянулся до врага, сражавшегося в центре, отсек ему во время удара копьем руку в районе запястья. Недорезал малость, и кисть, обильно брызгая кровью, замотылялась на куске шкуры и мяса. Его, одуревшего от боли и удивления, добил мой подчиненный. Я тем временем приблизился к тому, что так настырно колотил в мой щит и раскроил ему черепушку косым ударом, сперва разрезав правый кожаный наушник. Затем уколом достал стоявшего за ним и, продолжая движение вправо, рассек плечо у сустава его соседу, помог своему подчиненному, наступавшему рядом. Им оказался командир первого десятка, который поблагодарил меня, оскалив стертые коричневатые зубы в якобы улыбке, хотя больше было похоже на волчий оскал.

Мы с ним плечом к плечу двинулись вперед, посекли саблями еще одну пару защитников города. Последние двое побежали к башне, скатились вниз по лестнице. Мы остановились на площадке, подождали, пока подтянутся другие воины из нашей сотни. Я успел увидеть, что город штурмуют по всей протяженности нашей стороны и, наверное, с двух других. К стенам бежали воины, пропустившие начало незапланированного штурма. Раз у нас пошло хорошо, надо подключаться, иначе без трофеев останутся.

Когда возле нас собрались еще одиннадцать воинов, спустились чертовой дюжиной по каменной лестнице на нижний из трех уровней башни. В нем и предыдущем лежали пучки стрел и горки камней. Горожане основательно подготовились к осаде, не ожидая, что второй штурм станет и последним. Входная дверь была открыта наружу, висела на одной, верхней, кожаной петле. Сбежав по лестнице в три ступени, я оказался на широкой улице. Она была, скажем так, мощеной частично. На ней рассыпали неравномерно щебень и постепенно втоптали в землю. В итоге там, где ходили и ездили, была каша из недотаявшего снега, грязи и камней. Меся ее, направились к центру города. По обе стороны кривой улицы с меняющейся шириной, которая увеличивалась по мере приближения к центральной площади, за высокими дувалами были дома с плоскими или двускатными с малым наклоном крышами, крытыми тростником. На окраинах сложены из самана, а ближе к центру пошли каменно-кирпичные.

С площади в нашу сторону выскочил отряд из полусотни, не меньше, конных воинов. Они спешили. Наверное, по наши души.

— Кто с копьями, встали впереди! — приказал я своему маленькому отряду, который догнали еще шесть воинов.

Мы мигом перестроились. Впереди встали восемь воинов, вооруженных копьями, которые воткнули подтоками в кашу из грязи и снега и направили наконечники в район лошадиной груди. Остальные заняли места во второй и третьей шеренгах. На помощь нам бежали другие воины из нашей сотни.

Передние всадники тут же придержали лошадей и, не сговариваясь, развернулись и ускакали. Монгол не тот пошел. При Батые такой отряд смял бы нас, несмотря на потери. Разучились воевать, зажрались в прямом и переносном смысле слова. Привыкли, что их все боятся, никто не нападет. Даже цитадель в городе построить не удосужились.

Центральная пятиугольная площадь находилась не в центре Хаджитархана, а ближе к реке. От нее начинались пять улиц, ведущих к четырем воротам и спуску к реке. На одной стороне площади стояла мечеть с позеленевшей медной крышей и высоким круглым белым минаретом, напротив двухэтажный каменный дворец эмира, огражденный стеной высотой метров шесть, а на трех остальных — двухэтажные дома знати. Улица к реке была самой короткой, метров сто пятьдесят. Стена из льда на ней была разрушена. Сверху хорошо было видно, как несколько больших конных отрядов и маленьких групп пеших уматывают по льду, пытаясь обогнуть нашу тысячу, которая решила разорваться и захватить всех. Обычно удирают с самым ценным, то есть надеялись на очень богатую добычу.

Я предпочитаю не тратить время и воинов на захват дворцов, а грабить богатые дома. В них, за редчайшим исключением, не оказывают сопротивление, и добычи на каждого возьмешь больше, потому что многие сперва устремляются во дворец. Решил сделать исключение. Ворота во двор дворца нараспашку, внутри не видно воинов. Глядишь, успеем захватить что-нибудь ценное. Здание было сложено из камней, оштукатурено и расписано геометрическими узорами. Родись художник лет на пятьсот пятьдесят позже, стал бы знаменитым абстракционистом. Окна небольшие из маленьких кусочков стекла зеленоватого цвета. К высокому каменному крыльцу вели семь ступеней. Эта цифра для мусульман — символ завершенности, полноты и заодно дисгармонии.

В первом помещении с расписанными стенами по бокам были две полукруглые лестницы с деревянными перилами, покрашенными в золотой цвет, которые вели на второй этаж, а прямо — проход без дверей в следующие три, которые шли анфиладой. Во всех полы застелены коврами, лежат разноцветные подушки, стоят низкие столики. Во второй вдоль правой стены занимали места три больших сундука. Один с поднятой крышкой и почти пустой. На дне остались большие кошели, заполненные медными монетами. В двух других, закрытых, лежали рукописи на арабском и уйгурском языках вперемешку. Последняя комната, видимо, предназначалась для отдыха. Справа от входа в ней был невысокий помост, застеленный коврами, поверх которых лежало много подушек разного цвета и стояли три низеньких столика.

Слева в дальней стене возле угла была дверца, ведущая во внутренний двор-сад, за которым было второе здание с зашторенными изнутри, узкими окнами, взрослый не пролезет, и единственной маленькой дверью без крыльца. Она была не заперта. В нос мне ударил ядреный запах баб. Запомнился мне с тех пор, как посещал в Одессе на Пересыпи женское общежитие одного большого завода. Не могу описать этот запах, потому что сложен, многогранен. Выделю главное — на ароматы казармы совсем не похож. Гарем, однако. Судя по отсутствию бардака, быстрых сборов здесь не было. На первом этаже находились кухня, кладовые, помещения, застеленные коврами непонятного назначения, может быть, молельни. На второй этаж вела узкая каменная лестница, которая выходила в большую комнату с квадратными колоннами, тоже выстеленную коврами, довольно красивыми, с кучей подушек и низких столиков, на которых стояла посуда и остатками еды и питья. По обе стороны ее было по три ниши арочного типа, все зашторенные. Возле входа стояли две железные жаровни на высоких ножках и у дальней стены под узкими окнами еще четыре. В помещении было тепло и воняло дымом.

Я левой рукой распахнул штору, держа в правой наготове саблю. Материал был плотный, тяжелый, темно-красного цвета и с растительным узором, вытканным желтыми нитями. В нише, застеленной тюфяками, сидели две толстые женщины лет под сорок, размалеванные под японских гейш, и три девочки лет от шести до десяти, ненакрашенные. Все одеты в рубахи и шаровары из шелка и жилетки из шерсти. Драгоценностями обвешаны, как новогодние елки игрушками. На меня смотрели с ужасом. В их размеренный, устоявшийся, наполненный склоками и подлянами гадюшник ворвался ураган. Не знаю, была ли раем их жизнь раньше, но уверен, что теперь она превратится в ад.

— Все выходим из ниш! — громко приказал я на монгольском языке.

Реакции не последовало. Даже те, что в открытой, продолжали сидеть, как истуканы.

Я повторил приказ на тюркском языке и добавил:

— Кто не выйдет, будет убит!

Во всех нишах сразу заголосили. Шторы начали раздвигаться, и наружу вышла дюжина женщин, раза в два больше девочек и несколько мальчиков не старше лет пяти-шести. Двум самым молодым из женщин было за тридцать, а самой старой за пятьдесят. Все далеко не красавицы и с, мягко выражаясь, избыточным весом. Так вот ты какой — гарем эмира! А я уж было собирался разговеться.

— Все заткнулись! — рявкнул я на тюркском языке, после чего, поддев саблей широкую шерстяную шаль, откинул ее под ноги самой старой и уродливой жене эмира, приказал: — Расстели ее. Все снимите с себя украшения и сложите туда. Если хоть что-то найду потом, отрублю голову!

Мой приказ начали выполнять с завидной торопливостью. На шаль падали золотые и серебряные с драгоценными камнями перстни, ручные и ножные браслеты, сережки, цепочки с медальонами, колье, монисто из золотых монет, бусы и даже одна ажурная золотая диадема с сердоликами, явно западноевропейской работы… Горка быстро росла под мелодичный перезвон. Процесс уже подходил к концу, когда появились мои подчиненные, ранее обшмонавшие первый этаж.

— Отведите детей вниз, а потом можете вернуться и развлечься, — приказал я.

Потомство эмира будет продано в рабство, причем по более высокой цене, чем дети простолюдинов, если, конечно, не будет выкуплено еще дороже отцом семейства. Работорговцы свяжутся с ним, где бы ни прятался, и предложат сделать это.

Мы уже упаковали награбленное, собираясь вывезти его, потому что понимали, что дворец займет великий эмир. Он обязан был сделать это, как победитель. Символизм рулит. Тимур ибн Тарагай прибыл раньше, чем нам хотелось бы.

— Как тебе удалось ворваться в крепость? — спросил он.

— Заметил, что осажденные не следят за теми, кто ковыряет склоны холма, и воспользовался этим, — коротко ответил я.

— Случай помог, — сделал он вывод.

— Случайность — это непонятая другими закономерность, — выдал я.

Вот тут-то великого эмира и пробило. Даже по нынешним меркам он необразован, читать-писать не умеет, разве что научился выводить свое имя, но имеет феноменальную память. Мало того, что знает в лицо и по имени всех своих воинов и говорит на нескольких языках, так еще цитирует стихотворения и большие отрывки из разных, по большей части псевдонаучных, трактатов. Наверное, поэтому у него нездоровая тяга к суфиям и поэтам и любовь к крылатым выражениям. По смыслу и форме фразы он, как предполагаю, понял, что имеет дело не с тупым воякой, а с очень образованным человеком. К тому же, знающему, как изготавливать модфы, а таких специалистов сейчас по пальцам пересчитать во всей нынешней ойкумене. Он посмотрел на меня по-другому — как на истинного чингисида, что ли, как на действительно знатного человека, получившего образование, соответствующее статусу, и в силу роковых обстоятельств оказавшегося в его армии.