Боги войны

7

21

Цитадель продержалась три дня. Наверное, осажденные ждали, когда закончатся грабежи и убийства в городе. Их никто не штурмовал. Возле ворот поставили караул из сотни пеших воинов и решили, что этого достаточно. Обе стороны знали правила поведения в таких ситуациях. Одним надо было продемонстрировать стойкость, не сильно рискуя, у вторых не было желания погибать из-за того, что и так скоро свалится в руки. На третий день начались переговоры. На четвертый Тимур ибн Тарагай разрешил воинам-мусульманам, а других среди них не нашлось, даже если бы были, покинуть цитадель за двойную плату. С конного полагалось двадцать золотых монет, с пешего — столько же серебряных. Всего из цитадели вышло около пяти тысяч конных и пеших, в том числе женщин, с которых брали половину ставки, и детей за четверть ее. Плотной группой они отправились на юг по дороге, ведущей в Дамаск.

Наша армия отдохнула в городе еще два дня. Спали на мягких перинах, ели вкусную еду в огромных количествах. После таборной жизни это так понравилось, что Лейла всплакнула, когда пришел приказ двигаться дальше. Печаль она утолила, прихватив все мало-мальски ценное из двух дворов, оккупированных нами. Пыталась погрузить в фургон и бочку с оливковым маслом, но я запретил. Тогда набила его коврами и тканями до самого верха в задней части. В передней осталось немного места под тентом, где спала с детьми.

— Зачем тебе столько? — удивился я.

— Чтобы никто сзади не подобрался к сундуку, — ответила она.

Воровство в нашей армии, конечно, случается изредка. Пойманного вора убивают сразу без суда. В нашей батарее такого не случалось. Возле нас не потрешься незаметно, потому что мы сильно не похожи на аборигенов. Да и пробраться к сундуку не так-то просто. Он стоял в передней части, заваленный кучей барахла. Я конфисковал сундук у торговца оливковым маслом. Добротный такой из ливанского кедра, покрытого красноватым лаком и с внутренним бронзовым замком. Открыть без ключа не получится, взламывать — много шума, а унести в одиночку не сможешь: весит вместе с содержимым килограмм под сто, и обхватывать неудобно, великоват. В сундуке лежат на самом низу в кожаных мешочках женские украшения и золотые монеты, выше посуда из драгоценных металлов и на самом верху кожаные мешки с серебряными монетами разных стран и годов чеканки, начиная от первых арабских.

Пример Халеба оказался заразительным. Хама и Хомс, не говоря уже о более мелких населенных пунктах, сдались без боя. Делегации городов встречали нас за пару дней пути и быстро договаривались о переходе под власть Тимура ибн Тарагая и выплате откупного деньгами и продуктами. Видимо, его тактика жестокого террора все-таки дает результат, спасая многие жизни.

Двигались армия медленно, делая частые остановки. Я думал, мы сразу пойдем на Дамаск, но Тимур ибн Тарагай явно не спешил туда. У меня появилось впечатление, что он не хочет захватывать Дамаск. Может быть, давал время египетскому султану Фараджу ибн Баркуку прислать посольство, чтобы поцеловало край ковра великого эмира. Может быть, решил устроить себе отпуск и что-то типа туристического путешествия. Остановившись возле Баальбека, сейчас небольшого городишки, несколько дней разъезжал верхом по руинам римских храмов Юпитера, Бахуса и Венеры. Там было, что посмотреть, даже для меня, повидавшего много всякого интересного. Фундаментом для храма Юпитера служили известняковые блоки весом около восьмисот тонн, а неподалеку в карьере был еще один, не до конца вырубленный, который потянул бы на всю тысячу. Кстати, по неизвестным никому из аборигенов причинам он называется «Камнем беременной женщины». Это объект паломничества, потому что якобы повышает плодовитость. Отметились возле него и наши жены. Сейчас хорошая жена — плодовитая жена. Им даже в голову не приходит, что можно заниматься чем-либо другим, кроме производства и воспитания детей.

В то же время во все стороны были разосланы отряды, которые грабили деревни и принимали от более крупных населенных пунктов признание в покорности и сравнительно легкую дань. Сдались Триполи и Библос, а Сайда и Бейрут ждали подхода основных сил нашей армии, чтобы не выглядеть совсем уж трусами, которых захватила тысяча всадников.

В Дамаске тоже ждали. Мне кажется, его построили в неудачном месте. Есть города, которые никогда не захватывали, есть, которые пострадали один-два раза, а есть такие вот — какая армия ни пройдет мимо, та и разрушит. По крайней мере, до середины двадцать первого века Дамаск, один из красивейших городов Ближнего Востока, как бесхозная, непутевая девка, будет постоянно переходить из рук в руки.

На этот раз получилось и вовсе феерически. К городу выдвинулся тумен (десять тысяч воинов, хотя на самом деле около семи) под командованием двадцатилетнего Хусейна ибн Мухаммада, внука великого эмира по старшей дочери Тагайшах. Поскольку он наследник не по мужской линии, прав на престол не имеет. В лучшем случае стал бы эмиром какой-нибудь провинции, не самой большой и богатой. Это знали и в Дамаске, поэтому встретили Хусейна ибн Мухаммада за день пути от города и предложили стать их правителем, не уточнив, что при этом автоматически превращается в вассала египетского султана Фараджа ибн Баркука. У горожан расчет был простой: Тимур ибн Тарагай не будет захватывать Дамаск, которым правит его внук. На что рассчитывал Хусейн ибн Мухаммад, не знаю. Вряд ли он не понимал, в какую западню лезет. Дед приставил к нему толковых советников, которые наверняка предупредили, чем все может закончиться. Победила глупость, или самоуверенность, или жажда власти, или все это вместе и еще что-нибудь, о чем я не догадываюсь.

Тимур ибн Тарагай сперва отнесся к выходке внука, как к детской шалости. Наверное, решил, что, когда подойдет к Дамаску со своей армией, сопляк тут же поймет свою ошибку и покается. Только вот дальше события начали развиваться не совсем так, как предполагали внук и дед. В Дамаск вдруг прибыл египетский султан Фарадж ибн Баркук с небольшой армией. Хусейну ибн Мухаммаду, уже обжившемуся во дворце правителя провинции, ничего не оставалось, как принести клятву верности, а это уже была измена. Большая часть воинов его тумена, узнав такую новость, благоразумно ускакала к верховному эмиру, чтобы и их ненароком не заподозрили в предательстве. За такое великий эмир казнил без пощады и сожаления. В итоге Тимуру ибн Тарагаю пришлось завязать с военным туризмом и отправиться к Дамаску, чтобы еще раз сразиться с мамлюками.

Наша армия обложила город со всех сторон. Ставка великого эмира была западнее, ближе к горам. Наверное, чтобы быстрее доставляли дрова из лесов, которые пока что покрыты склоны. Уже вторая половина декабря, и здесь холодновато. Может, я ошибаюсь, но климат стал намного холоднее, чем в мою предыдущую эпоху.

Артиллерийская батарея расположилась на огородах северо-восточнее города. Между нами и Дамаском открытое пространство. Пушки прямо с этих позиций могли бы бомбардировать городские кварталы. Я пока не говорил о такой опции Тимуру ибн Тарагаю. Впрочем, он не спешил штурмовать город. Шли переговоры, судя по слухам, больше похожие на базарный торг. Египетского султана нагибали к углу ковра, который следовало поцеловать, и требовали выдать внука-перебежчика. Вместо прямого ответа выдвигались встречные претензии, никак не связанные с требованиями, но постепенно позиции сближались.

Мы жили своей жизнью. Из Халеба привезли много риса, бобов, муки, так что с хлебом и гарнирами проблем не было. Мои подчиненные занимались заготовкой дров, вырубая сады. Тимур ибн Тарагай позабыл запретить делать это. Я ездил со слугами на охоту, привозя каждый день две-три добытые газели. Жалел, что нет салюки. С ними бы охотился быстрее. В Самарканде, будущем Афганистане, Индии, на Кавказе собак этой породы не встречал. В Халебе тоже не нашел. Говорят, есть в Дамаске. Ждем-с…

Как-то возвращаюсь я с охоты и вижу и, что моим подчиненным помогает с колкой дров абориген лет семнадцати с жидкой короткой бородкой, улыбчивый, угодливый, одетый в серый шерстяной колпак, желтовато-белую холщовую рубаху, поверх которой безрукавка из овчины мехом внутрь, и короткие штаны, заправленные в сапоги без каблука, но с толстой, трехслойной подошвой. Обычно от нас держатся подальше, а этот совсем не боялся.

— Кто такой? — поинтересовался я у Пети.

— Исса. Нанялся поработать за еду. Голодает, видать, — ответил слуга.

— У нас что, рабочих рук мало⁈ — удивился я.

— Нет, но… — замялся слуга.

Но самим работать лень.

Я отдал ему коня, на крупе которого была привязана газель, и пошел к фургону, по пути расстегивая ремень и снимая портупею с саблей и кинжалом. Возле фургона избавился от доспехов, сложил в него. Даже на охоту езжу в броне. Не знаешь, где нарвешься на неприятности.

Лейла возилась с сыном, который пытался добраться до котелка с кипящей водой, висевшего над костром. Судя по подгоревшему рукаву синей хлопковой рубашки, один раз удалось.

— Сделай чай, — приказал я жене.

Она доверила мне сына, занялась готовкой. Я развлекал малого или он меня, а на сердце было тревожное чувство. Что-то насторожило меня, но никак не мог понять, что именно. Задумавшись, отключился и не заметил, как мой наследник залез в костер.

Из прострации меня выдернул крик Лейлы:

— Ваня, не лезь туда!

Я успел вытащить сорванца из костра до того, как загорелась одежда. Только обувь обуглилась малость и завоняла жженой кожей. Я проверил: подошвы целы. И тут меня пробило! Я вспомнил, что равнинные аборигены, даже богатые, ходят в обуви на тонкой подошве, редко двухслойной. Толстую носят горцы, чтобы легче было шагать по острым камням. Это, конечно, ни о чем не говорит. К армии прибиваются всякие люди, а жрать захочешь, не побоишься якшаться с ифритами.

— Исса, принеси дров! — приказал я на арамейском языке, передав сына жене.

— Сейчас, господин! — тут же откликнулся он и притащил целую охапку, высыпал у костра.

— Подойди, — потребовал я и, когда он приблизился, задал вопрос, глядя в темно-карие глаза: — С каким заданием шейх аль-Джабаль (Владыка горы) прислал тебя ко мне?

Так ассасины называли своего лидера в мою предыдущую эпоху. Уверен, что это имя осталось, как одно из нескольких. Сейчас эта террористическая организация в упадке, но полезным идиотам нет извода. Ассасины доживут до двадцать первого века, причем не только в компьютерных играх, и станут одним из течений шиизма.

Когда я произнес имя, черные зрачки юноши малость расширились, и улыбка закаменела. Не ожидал он услышать такое, не подготовился, а актером оказался бездарным. Исса понял, что я разгадал, кто он такой, но среагировать не успел. В отличие от него, я приготовился к такому варианту и коротким апперкот в подбородок отправил соперника в нокаут.

— Подай веревку! — приказал я Лейле. — Быстро!

Я обыскал Иссу. В голенище левого сапога (левша?) был спрятан узкий обоюдоострый нож с деревянной рукояткой, покрашенной в черный цвет. Больше никаких компрометирующих предметов. Да и нож ни о чем не говорит.

Лейла, держа на левой рукой сына, правой отдала мне ворсистую конопляную веревку, спросила:

— За что ты его ударил?

— Он пришел убить нас, — коротко ответил я.

Жена не поверила. Она понятия не имеет об ассасинах, а мне сейчас некогда было объяснять. Я связал Иссе руки за спиной. Он уже очухался, замычал. Надеюсь, челюсть цела. Впрочем, она ему больше не пригодится для еды, а на вопросы ответит и со сломанной. Я приказал десяти своим воинам надеть доспехи, взять оружие, а шестерым привести нам лошадей. Не сомневался, что это ассасин, а они действуют группами. В нашем лагере могут быть его сообщники.

— Больше никого и никогда в лагерь не впускать! — строго приказал я перед отъездом артиллеристам. — Если кто-то будет лезть нагло, убивайте без раздумий!

Они еще не поняли, что произошло, но, надеюсь, отнесутся к моим словам серьезно.

К ставке великого эмира поскакали рысью. Пленника везли, положив на коня и привязав руки к ногам под брюхом. Так Иссе очень неудобно, зато уж точно не спадет с коня и не сбежит. Соратники провожали нас удивленными взглядами. Наверное, среди них есть и сообщники схваченного ассасина, которые удерут или понадеются на его молчание.

У Тимура ибн Тарагая другой шатер, зимний, из черной кожи, но количество охранников в трех кольцах прежнее. Командир нижнего выслушал меня и отправился в шатер докладывать. Вышел оттуда вслед за великим эмиром, который был одет только в распахнутый темно-красный халат поверх нижней шелковой рубахи желтого цвета. На голове маленькая черная шапочка, какую обычно надевают под шлем.

— Веди его сюда! — резко махнув рукой, крикнул Тимур ибн Тарагай.

Иссу к тому времени развязали и поставили на землю. Пленник выглядел так, будто недавно блевал дальше, чем видит. Вполне возможно, потому, что ехал лежа на животе и сильно трясся. По крайней мере, шапку потерял по пути. Голова была несколько дней назад выбрита наголо и сейчас покрыта коротеньким черным ершиком.

Я подвел Иссу к великому эмиру, представил:

— Он из секты исмаилитов, наемных убийц. Не знаю, слышал ли ты о них.

— Наслышан, но раньше никогда не встречал, — признался Тимур ибн Тарагай, после чего взял пленника, который стоял, понурившись, за короткую бородку, заставил поднять голову и, глядя своим сверлящим взглядом в глаза пленника, задал вопрос: — Кто тебя нанял убить меня?

Судя по тону голоса, великий эмир не верил, что этот сопляк — наемный убийца. В какой-то мере он прав. Скорее всего, именно этого полезного идиота отправили вывести из строя артиллерийскую батарею — вырезать расчеты и/или поджечь боеприпасы, но у него должны быть сообщники, которым поставлена задача устранить Тимура ибн Тарагая. Так что вопрос был правильным. Вместо ответа Исса плюнул ему в лицо, сразу перечеркнув все сомнения. Наверное, наделся, что его тут же убьют — и окажется в раю с гуриями, а не подвергнется пыткам. Один из охранников, стоявший справа от правителя, выхватил саблю из ножен, чтобы грохнуть наглеца.

— Нет! — остановил, выставив правую руку, великий эмир, улыбающийся так, будто его красиво похвалили.

Наверное, давно не удостаивался такой высокой чести. Разве что в детстве.

Тимур ибн Тарагай медленно вытер рукавом халата плевок и, продолжая хищно улыбаться, произнес с восторгом садиста, дорвавшегося до беззащитной жертвы:

— Сначала он расскажет все, что знает! Позовите палача!

У меня не было желания наблюдать за пытками, поэтому спросил:

— Я еще нужен тебе, мой повелитель?

— Нет, можешь идти, — разрешил он и добавил: — Награду получишь позже.

В данном случае я действовал не корысти ради, а токмо спасая собственную шкуру, но от поощрения не откажусь. Главное, что Тимур ибн Тарагай не спросил, откуда я, выходец с Руси, знаю об ассасинах и как сумел разоблачить этого. Пришлось бы сочинять что-нибудь невероятное, а он мог бы почувствовать, что вру. Не хотелось огорчить человека, такого быстрого на расправу.

Через пару часов прискакали пять телохранителей великого эмира, привезли мне десять мешочков с золотыми динарами, недавно отчеканенными, блестящими. Дал их посмотреть Лейле, которая, запустив узкую ладонь в мешочек, перебирала позванивающие монеты и улыбалась, как блаженная.

— Заговорил наемный убийца? — поинтересовался я.

— Еще и как! Выложил все, что знал! Сейчас ищут его сообщников! — восторженно ответил один из них.

Второй сухо добавил:

— Их нанял египетский султан.

Или я совсем не знаю Тимура ибн Тарагая, или теперь штурму Дамаска быть.

22

Раньше я никогда не бывал в шатре великого эмира. Пирует и советуется он лишь с родственниками и небольшим количеством старших командиров. Ни к тем, ни к другим я не относился, поэтому меня и не приглашали. На этот раз сделали исключение, потому что никто из них не имел представления, на что способны модфы, как лучше использовать преимущества этого оружия. Меня впустили только в переднюю часть шатра, разделенного кожаными занавесями на несколько секторов. Тимур ибн Тарагай, облаченный в черную шапку-колпак с опушкой из соболя и черный с желтым шелковый халат, надетый поверх кольчуги, сидел на низеньком кресле, вытянув вперед обутую в остроносый черный сапог, правую ногу. По восточному этикету вытянуть ногу в сторону других — вульгарное поведение вплоть до непростительного. В данном случае есть медицинское оправдание — нога почти не гнется. Может быть, поэтому остальные приближенные сидят на пятках по бокам от кресла. Напротив только я стою да телохранители в остроконечных шлемах с метелками из красных конских волос и пластинчатых доспехах, вооруженные саблями и кинжалами.

— Насколько далеко могут стрелять твои модфы? — спросил великий эмир.

— Очень далеко, — ответил я, — но, чем дальше, тем слабее и неприцельней.

— Оттуда, где ты стоишь, сможешь добить сюда? — задал он следующий вопрос.

Я подумал, что это проверка, и объяснил:

— Если бы между нами не было Дамаска, то ядро долетело бы на излете, никого не убив, даже если бы смогло попасть. Можешь не опасаться нас, мой повелитель.

— Я не потому спросил, — махнул он рукой. — Мне надо знать, где расположить твои модфы, чтобы принесли нам больше пользы во время сражения.

Я понял, что он замышляет какую-то подляну для осажденных, но не хочет, чтобы о ней узнали раньше времени. В нашем лагере наверняка много вражеских лазутчиков, точнее, как бы я выразился, двоедушников, которые работают и на наших, и на ваших. Мало ли, как карта ляжет⁈

— Обрисуй мне ситуацию, в какой потребуются модфы, не уточняя детали, чтобы я не смог никому проболтаться, хотя и не собираюсь это делать, и скажу, где лучше разместить их, — предложил я.

Хозяин шатра хмыкнул, скривил в подобие улыбки плотно сжатые губы, сказал:

— Допустим, через ворота, расположенные с северной стороны города, враги попытаются сделать вылазку. Где лучше поставить модфы, причем так, чтобы враги не заметили их раньше времени?

— В лагере восточнее, сразу за ограждением из телег. Там они будут малозаметны со стен города. Мы можем ночью перебраться туда и утром приготовиться. Останется только немного раздвинуть телеги — и сможем бить во фланг врагам, вышедшим через все трое ворот, что в северной части Дамаска. Ближним вломим от души, а остальным — сколько получится, но тоже неплохо, если их будет много, — ответил я.

Кивнув, Тимур ибн Тарагай произнес:

— Именно это я и хотел узнать, — и обратился к Хилилю ибн Миахе, своему внуку от непутевого сына: — Там твои люди стоят?

— Да, — подтвердил тот.

Внук пошел в мать-монголку — круглолицый, с узковатыми глазами, жиденькими черными усиками и несколькими волосинами на подбородке. От нее, наверное, позаимствовал и любовь к ярким одеждам. Я обнаружил в его облачении все цвета радуги, кроме черного и белого. Воевал хорошо, не отнимешь, поэтому пользовался особым расположением деда.

— Ночью обеспечишь размещение модф, — распорядился великий эмир и отпустил меня со словами: — Иди готовься.

На обратном пути я проехал мимо городских ворот, прикинул, как будут выходить отряды осажденных. Пока что делать это они не собирались, хотя возможностей было много. Как предполагаю, боялись разозлить великого эмира, все еще надеялись, наверное, что уйдет, оставив их в покое. Не знаю, как Тимур ибн Тарагай собирается спровоцировать их. Понаблюдаю, поучусь. Проехал и мимо лагеря его внука Халиля ибн Миахи, выбрал, где лучше поставить пушки. От того места, где сейчас стояла батарея, надо будет проехать меньше километра. Решил, что перекину сюда только орудия и повозки с боеприпасами, а обоз оставлю на старом месте, на отшибе. После поимки ассасина к нам никто не приближался, обходили по дуге. Более того, ее радиус сильно увеличился.

— Когда начнет темнеть, приведите лошадей для пушек и зарядных ящиков. Перевезем их ночью на другое место, — приказал я подчиненным, ничего не объяснив.

Они и не спрашивали. Зато Лейла, услышав, прицепилась с вопросами.

— Тебе не положено знать. Иначе останешься без головы, — отрезал я.

О крутом нраве Тимура ибн Тарагая она наслышана, как и все остальное население Турана и прилегающих территорий, поэтому насупилась для приличия, но больше не доставала.

Ночью мы перебазировались в соседний лагерь, расставили пушки в выбранных засветло местах. В старом оставил всех, кто не нужен в бою. На новом месте никто не возникал, даже помогали. Видимо, Халиль ибн Миаха провел разъяснительную работу. Впрочем, наши соратники уже знают: где стоят ифриты, им остается только подсчитывать убитых нами врагов. Спал я на земле под зарядной повозкой. Когда похолодало, ночевал с женой в фургоне. Привык к мягкому ложу и биологической грелке под боком, поэтому здесь долго ворочался, пока заснул.

Утром нам принесли из старого лагеря завтрак — разогретое на костре мясо добытых вчера газелей. Сегодня, видимо, на охоту не успею. Значит, день будет постный. Эта мысль показалась мне более важной, чем предстоящее сражение. Пока ели, обратил внимание, что в лагере осталось мало воинов. Небольшими группами они уходили куда-то. Оставшиеся суетились, переходя от палатки к палатке, создавая массовку.

После завтрака я занял позицию возле крайней арбы, нагруженной трофеями с верхом и накрытой брезентом из просмоленной толстой плотной хлопковой ткани. Один из воинов этого лагеря подозрительно покосился на меня, но ничего не сказал. Его командир крутым нравом пошел в своего деда. Голову снесет мигом, если я вдруг пожалуюсь. Мне было интересно, как Тимур ибн Тарагай выманит врагов из Дамаска. У монголов хитрость на войне была любимой забавой, только вот они сейчас на обеих противоборствующих сторонах. Скоро выясним, какая из них «монголистей».

Пошло больше часа без каких-либо действий. Если бы не исчезновение большей части воинов из лагеря, я бы подумал, что ничего не случится. На движение обоза с запада сперва не обратил внимания. Решил, что какой-то из захваченных нами городов прислал провизию для армии. Правда, оказался он очень длинным и, что интереснее, широким. Обычно телеги и арбы едут одна за другой, а тут ряда в три, а кое-где и в четыре. Увидев повозку, сочлененную из трех арб, догадался, что перевозит шатер великого эмира. Значит, это он переезжает. Тут-то до меня и дошло, что Тимур ибн Тарагай решил поймать на живца, в роли которого выступал сам. В отваге и неординарности решений ему не откажешь. Он ехал в сопровождении тысячи своих гвардейцев с дальней от города стороны обоза, который прикрывал его малость. Немного отставая, скакали конные лучники, а за ними топала пехота.

Великий эмир уже выезжал на траверз последних ворот с северной стороны Дамаска, когда открылись они и все предыдущие, из тоннелей вынесли и уложили через ров деревянные мосты, по которым поехали всадники. В атаку кинулись не сразу, подождали, когда их накопится значительное количество. Очкуют. Значит, не уверены в победе.

Обоз продолжал ехать, как ни в чем ни бывало. Тимур ибн Тарагай делал вид, что не замечает накапливающихся врагов. Типа они прогуляться выехали. У ближних от нас ворот собирались наши бывшие соратники из тумена Хусейна ибн Мухаммада с ним во главе. Местный вариант Тараса Бульбы.

— Раздвигаем телеги! — приказал я.

Мои подчиненные откатили малость нагруженные награбленным повозки. В появившихся просветах поставили пушки, навели в указанном мной направлении, забили в стволы пороховые заряды и мешочки с картечью. Действуют слажено. Любо-дорого смотреть. Не первый бой, натренировались.

Заметив, что тумен Хусейна ибн Мухаммада со свистом и гиканьем поскакал на бывших своих боевых товарищей, братьев по оружию, я крикнул:

— По очереди, начиная с первой, огонь!

Громыхнула первая пушка. Облачко черного дыма зависло ненадолго в нескольких метрах перед стволом, после чего медленно рассеялось. Картечь скосила пару десятков всадников. Ржание раненых лошадей пробивалось через «пробку», появившуюся в ушах после выстрела. Второе, третье и четвертое орудия добавили, сильно проредив отряд предателей. Еще четыре выстрела — и тумен передумал нападать на Тимура ибн Тарагая, поскакал к следующим воротам, чтобы, наверное, присоединиться к выехавшим оттуда. Судя по количеству султанов из страусовых перьев на шлемах, там было подразделение под командованием египетского султана Фараджа ибн Баркука.

— Следующий — ядро, и взять выше! — скомандовал я артиллеристам.

Передовые вражеские отряды дорвались до обоза, легко разогнав немногочисленную охрану. Тут-то и проявился уровень дисциплины, точнее, отсутствие ее. Вместо того, чтобы продолжить наступление, убить Тимура ибн Тарагая, занялись грабежом. Первое время никто не мешал им, если не считать ядра, выбивавшие по несколько всадников каждое.

Вдруг, словно бы из неоткуда, появились тысячи наших воинов, конных и пеших, которые с трех сторон напали на врагов, занятых грабежом богатств великого эмира. Атака была яростной, мощной. Мамлюки побежали почти сразу, но некоторых все-таки сгубила жадность.

— Прекратить огонь! — приказал я.

Мы свое дело сделали. Сейчас подождем, когда трусливые мамлюки уберутся в город, и, если наши не ворвутся на их плечах в Дамаск, займемся сбором трофеев около ближних ворот. Набили врагов мы славно, в очередной раз подтвердив свое прозвище ифриты — злые боги войны.

Главным призом сражения было пленение неблагодарного внука Хусейна ибн Мухаммада. Предполагаю, что операция задумывалась в первую очередь, чтобы захватить его. Поскольку он родственник Тимура ибн Тарагая, взяли живым и доставили к деду. Тот не стал проливать родную кровь, но, как говорили многие наши соратники, лучше бы убил. У Хусейна ибн Мухаммада прилюдно отрезали косу — монгольский символ мужчины, воина, после чего, нарядив в женское платье, прогнали сквозь строй, отделав палками так, что неделю спал на животе. Для всех он теперь опущенный, не мужчина. Место ему под шконкой, хотя такого предмета мебели пока что нет у аборигенов. Хусейн ибн Мухаммад и раньше имел призрачные шансы на престол, а теперь и их растерял. Никакой уважающий себя воин не будет воевать под командованием «бабы». Больше я не встречал его в нашей армии. Может быть, ошивался в обозе, охранял дедушкин гарем.

Вторым призом было бегство египетского султана Фараджа ибн Баркука из Дамаска. Первой же ночью его отряд тихо выехал из города и прорвался сквозь наше оцепление. Не удивлюсь, если узнаю, что ему подсказали через двоедушников, где лучше всего сделать это. Тимуру ибн Тарагаю его голова была не нужна. Великий эмир, как и положено узурпатору, с благоговением относился к наследственным правителям, чем напоминал мне султана Салаха ад-Дина.

Утром из Дамаска прибыло посольство, состоявшее из богословов и ученых. Жители города знали слабые стороны Тимура ибн Тарагая, его любовь к образованным и талантливым людям. Возглавлял посольство Абдуррахман ибн Мухаммад ибн Хальдун, араб из Туниса. Таких, как он, в будущем будут называть энциклопедистами. Одним из главных его трудов является «Китаб аль-ибар (Книга направлений)», в которой автор рассмотрел многие вопросы политики, экономики, социологии, демографии. Он открыл огромное количество фундаментальных понятий экономики, в том числе сделав вывод, что лучшим государством является то, в котором минимальные бюрократический аппарат, армия и налогообложение и которое сосредоточено на обеспечении законности и порядка. Через четыре века его идеи присвоит англичанин Адам Смит и позже соплеменники последнего Давид Рикардо и Джон Кейнс. Только в двадцать первом веке, когда Мелкобританию накроет и поглотит мусульманская волна, справедливость восторжествует.

Судя по тому, что великий эмир согласился не грабить Дамаск, а ограничиться обычной данью, ученый понравился ему. Они позже встречались еще несколько раз. Отпуская Абдуррахмана ибн Мухаммада ибн Хальдуна в Каир, Тимур ибн Тарагай купил у него ишака, пообещав прислать деньги в Египет, чтобы их не отобрали по пути. Из-за войны появилось много банд, которые охотятся на караваны. Обещание выполнил, передав сумму, которой хватило бы на покупку табуна лошадей.

В цитадели Дамаска еще сидел гарнизон, не желавший сдаваться, а специально назначенные люди начали сбор дани в Дамаске. Всем остальным воинам запретили заходить в город. Для этого закрыли все ворота, разрешив вход только через Южные, где стоял усиленный караул. Несколько отчаянных сорвиголов рискнули пробраться в город и пограбить — и были пойманы и повешены на крепостных стенах за ноги, чтобы умирали долго и мучительно.

Для остальных воинов местные купцы устроили базар в пригородной слободе. Война войной, а торговля вечна. На этом базаре рулил бартер. Трофеи обменивались на еду и выпивку. Я тоже избавился от части оружия, собранного после неудачной вражеской вылазки, получив взамен бурдюк литров на восемь с белым вином средней паршивости для себя и глиняный кувшин емкостью литра два, заполненный уже засахарившимся мёдом, для жены и сына. В первый день они объелись сладкого — и как отрезало. Пришлось мне добавлять мед в вино, чтобы оба продукта не пропали зазря.

В это время в Дамаск прибыло посольство от египетского султана Фараджа ибн Баркука с предложением жить дружно. Оно было сделано слишком поздно, поэтому в ответ послам показали угол ковра. Они повыпендривались, но, услышав, что в противном случае наша армия пойдет на Каир, согласились. Египетский султан признал себя вассалом великого эмира, оговорив, что его армия не будет участвовать в походах сеньора, потому что на юге бунтуют подданные. Как догадываюсь, Тимуру ибн Тарагаю помощь египетских трусов не сильно была нужна. Лишь бы не ударили в спину, когда начнется драка с султаном Баязидом. Услышав о договоре, сдался гарнизон цитадели. Его отпустили за обычный выкуп.

Все шло так хорошо, что по теории синусоиды должно было что-то случиться. Мы гадали, куда дальше направит армию великий эмир, а он возьми и заболей, да так серьезно, что думали, что двинет кони. Я знал, что ему сперва надо победить султана Баязида, а потом уже отправиться к праотцам, поэтому не переживал. Чем дольше болел правитель Турана, тем меньше становилось дисциплины в нашем лагере. Эмир Халиль ибн Миаха пытался навести порядок, но пока не имел такого же авторитета, как его дед. Ему не прекословили, но и не выполняли приказы.

Весть о тяжелой болезни Тимура ибн Тарагая быстро распространилась по всему Турану и окрестностям. Все-таки ему почти шестьдесят пять лет, что по нынешним меркам тянет на долгожителя. Кого-то, не думаю, что многих, эта весть опечалила, а кто-то обрадовался, решил, что пришло время действовать. До нас стали доходить известия, что опять начали бузить грузины, а в Багдад вернулся вывший правитель султан Ахмед, прятавшийся у султана Баязида, и провозгласил независимость.

Старик все-таки выкарабкался. Первым его приказом армии был поднятый над шатром черный флаг — разграбить Дамаск. Великий эмир решил, что его отравили горожане, подмешав яд в вино. Тимур ибн Тарагай относился к непоследовательным мусульманам. С утра молился, а вечером напивался в кругу избранных до потери пульса. Скорее всего, никакого яда не было. Перебрал с пьянками. Как бы там ни было, вся армия дружно рванула в город. Я с утра уехал на охоту, а когда вернулся, обнаружил лагерь пустым. Только артиллерийская батарея осталась. Ждали моего возвращения. Наверное, надеялись пограбить и понасиловать. Не стал их удерживать.

— Я останусь здесь, но, кто хочет, может идти в город. Что захватите, то ваше. Только учтите: вход свободный, а выход с отрезанной головой любого горожанина, — предупредил я. — Вечером возвращайтесь сюда.

Многих это не смутило. Ушли и вернулись вместе, когда стемнело, принеся узлы с барахлом и трех щенков салюки, двух кобелей и суку. Я рассказывал подчиненным, что разыскиваю таких собак, описывал, как они выглядят, если вдруг случайно наткнутся. Вот они и угодили командиру. Теперь у моего сына, кроме двух корешей, сыновей слуг, появились еще два и подруга. Радости было!

Ночью меня разбудили крики. Наша армия стремительно выпуливалась из Дамаска, потому что в городе в нескольких местах начались пожары. Говорили, что это дамаскцы подожгли. Я бы поверил, если бы большую их часть, в первую очередь мужчин, не перебили еще днем. Горело знатно и долго, до середины следующего дня. Город был затянут черным дымом. Не знаю, что именно так чадило. Может быть, у кого-то были большие запасы строительного битума. Пострадали не только жилые дома, мастерские и склады, но и мечети, медресе. По нашему лагерю сразу распространилось авторитетное мнение доморощенных пророков, что это не к добру, что будем наказаны.

Ближе к вечеру, когда дым рассеялся, Тимур ибн Тарагай со свитой и охраной подъехал к городским воротам, полюбовался высокой, выше крепостных стен, горой из человеческих голов. В Дамаск так и не заехал, повернув к своему шатру. По пути отправил гонцов с приказом готовиться к походу. Утром пойдем в Месопотамию усмирять ненадежных вассалов.

23

Наша армия двигалась по Западной Месопотамии медленно, приводя города к покорности один за другим. Кто-то сдавался без боя, выплачивал откупное и спокойно жил дальше. Кто-то, как жители Мосула, решал оказать сопротивление — и после непродолжительной осады и штурма превращался в раба или труп.

Еще до подхода к Мосулу, в конце мая, Тимур ибн Тарагай послал к Багдаду отряд в полтумена с предложением выгнать султана Ахмада и вернуться под его руку, иначе будет плохо. Этот отряд был разбит арабами-бедуинами на верблюдах, подошедшими на помощь городу. Тогда великий эмир послал два тумена под командованием своего внука Халиля ибн Миаха. Узнав об этом заранее, султан Ахмад опять сбежал к султану Баязиду, уверив своих подданных, что вернется с армией тюрок-османов, и потребовав тянуть время. Поэтому комендант города заявил эмиру Халилю ибн Миахе, что сдастся только лично Тимуру ибн Тарагаю.

Багдад был обложен со всех сторон. Через месяц с небольшим пришли основные силы. К коменданту был послан гонец с приказом прибыть в шатер великого эмира и от имени всех горожан поцеловать край ковра, после чего выслушать, какое наказание будет наложено на них за то, что поддались уговорам своего бывшего правителя Ахмада. Тут-то и выяснилось, что никто сдаваться не собирается. После чего началась подготовка к штурму города.

Можно сказать, что в Багдаде я зашел на третий виток по эпохам. Пролетев рядом с этим городом в середине двадцатого века, я оказался в далеком прошлом, где на этом месте или где-то рядом была небольшая деревенька, Багдад появится во второй половине восьмого века по приказу арабского халифа Абдуллаха ибн Мухаммада аль-Мансура, которому потребовалась столица, расположенная в центре его владений. Назвал Мадинат, что переводится с арабского, как Город мира. Персы сменили название на Багдад (Божий дар) — и мир покинул это место. Город будут постоянно захватывать, грабить и разрушать. Тимур ибн Тарагай уже один раз проделал это восемь лет назад. Теперь собирается повторить. Для меня посещение этого города будет как бы прощанием с Месопотамией на этом витке путешествий по времени. Меня ждут другие страны и континенты.

Багдад построен в излучине на правом берегу реки Тигр возле впадения в нее реки Дияла. Центр города имеет форму правильного круга. В середине дворец правителя и мечеть. Вокруг сады и дворцы родственников. Их окружает стена высотой метров восемь. Дальше идут правительственные учреждения и дома знати. Многие с высокими решетчатыми бадгирами. Это ветроуловители, вариант кондиционера. Похожи на башню, которая пронизывает все здание от подвала через жилые помещения и крышу и возвышаются на несколько метров над ней. За счет разницы давлений бадгиры направляют ветер вниз, а горячий воздух вверх, охлаждая помещения. Если в подвале находится ганат — цистерна с запасом воды, то эффект еще выше. Жидкость охлаждается ниже плюс десяти градусов, когда пьешь, зубы сводит. Впервые видел что-то похожее у египтян, а у персов они были в доме каждого богача. Кварталы знати защищает двойная крепостная стена высотой метров десять с четырьмя воротами, направленными строго по основным сторонам света. Дальше ров шириной метров пять, заполненный водой, поступающей из Тигра. С трех сторон к этому кругу приросли новые районы, населенные средним классом и беднотой, которые огородили крепостными стенами разной высоты от шести до двенадцати метров с разнокалиберными прямоугольными башнями и рвом, заполненным проточной водой.

Именно с этого рва и началась подготовка к штурму. В нескольких местах напротив ворот принялись засыпать его. Неблагодарная работа. Во-первых, течение за ночь уносило большую часть насыпанного, и на следующий день приходилось начинать чуть ли не с нуля. Во-вторых, со стен обстреливали из луков, и щиты, сплетенные из лозы, не всегда защищали землекопов-пленников, которых наловили в окрестных деревнях. Их трупы бросали в ров, чтобы укрепляли завалы. Здесь лесов нет, прятаться негде. Кто не за крепостными стенами, тот потенциальный раб. Впрочем, у осажденных перспективы еще хуже. Великий эмир приказал уничтожить всех, кроме священнослужителей. По его мнению, обманщикам незачем жить. Кто никогда и никого не обманывал, пусть кинет в него камень. Работы проводились с раннего утра и примерно до полудня и немного перед заходом солнца. Жара стояла за сорок. Вылезать из тени без приказа никто не хотел. Я так большую часть дня проводил в реке, выбираясь из воды ненадолго, чтобы полежать под навесом. Типа на курорте.

По вечерам рыбачил на спиннинг, удивляя этой снастью аборигенов. Они никогда такой не видели. Им привычны сети, неводы. У меня орудие лова скромнее, зато добычливее. За час я ловил рыбы столько, что хватало на всю артиллерийскую батарею. Правда, большую часть улова составлял костлявый жерех. Эта рыба охотится, оглушая добычу ударом хвоста по воде. Заметил, где жерех лупит, закинул туда блесну — и вот он красавец длиной около полуметра и весом около полутора кило. Придется повозиться, вываживая, зато такой рыбины хватает на двух-трех человек.

Время от времени я переплывал реку или сплавлялся вниз по течению. С противоположным берегом город связывали три плавучих моста, сейчас вытащенные под крепостные стены. Я доплывал до первого и возвращался против течения. Если сильно уставал, выбирался на противоположный берег, где были пригородные слободы, сейчас пустые, и какое-то время шел пешком. Сперва опасался, что меня подстрелят из лука, но, как выяснилось, был неинтересной целью. Потом заметил, что головы в шлемах, заметные между зубцами, не шевелятся. Не может человек несколько минут, пока я неспешно сплавлялся мимо него, держать голову в одном положении, если в этом нет крайней необходимости, а ее не было. Если бы наблюдал за мной, обязательно бы поворачивался. Тут мне и пришло в голову, что это не воины, а чучела. С утра, по холодку, может, были и люди, а в жару уж точно оставляли вместо себя подобие из палок и тряпок со шлемом или чалмой сверху.

В следующий полдень я решил проверить эту догадку, прогулялся вдоль крепостных стен. Увидел много неподвижных голов в шлемах. Добравшись до того места, где с утра высыпали в ров внушительную кучу земли, временно перегородив течение, перебрался к стенам. Они были сложены из каменных блоков ноздреватого, словно бы поклеванного, светло-коричневого известняка, не скрепленных раствором. Щели были крупные. Я бы забрался по такой стене без специальных приспособлений, но с сюко это получилось намного быстрее. За полдня блоки нагрелись, припекая порой. Перед верхним краем я притормозил, прислушался. Вроде бы, тихо. Поднялся еще чуть под зубцом и осторожно заглянул в промежуток между ним и соседним. Самый стремный момент. Если меня ждут, придется прыгать, а высота метров восемь. В первую мою жизнь я сломал ногу, сиганув с меньшей. Не хотелось бы повторить. С другой стороны это лучше, чем если мне проткнут копьем голову. В моем случае она уж точно нужнее.

На сторожевом ходу было пусто, что одну сторону, что в другую. Через примерно одинаковые промежутки стояли манекены из шеста, воткнутого в щель между каменными блоками, на который навесили тряпье и надели шлем. От башни до башни ни одного живого человека. В них тоже не увидел движения. Если бы хоть кто-нибудь наблюдал, меня бы заметили и подняли крик.

Убедившись в этом, я спустился с внешней стороны стены, отправился в лагерь артиллерийской батареи. К великому эмиру сейчас идти глупо. Наверняка спит, а с спросонья он зол и непредсказуем. Самое забавное, что и среди воинов нашей армии никто не заметил, что я поднимался на стену. В такую жару она никому не интересна. Все лежат в тени под навесами, спят или тихо треплются. Мое семейство тоже отдыхало в тени от фургона. На земле был расстелен ковер и положены подушки, на которых спали моя жена, сын, обе служанки и их дети, три собаки. Идиллия. Трудно поверить, что мы на войне, что осаждаем город, что скоро кто-то погибнет. В тени второго фургона расстелены еще два ковра. На том, что больше, спят братья Сидоровы, а на меньшем приготовлена постель для меня — расстелена простыня и положена подушка. В отличие от аборигенов, которые спят в рубахах, я раздеваюсь до пояса, а если лечь так на ковер, он будет «колоться».

В жару мне обычно снится всякая ерунда. Нет, не голые женщины, а путешествия по старым домам, разбитым, обшарпанным, в которых я почему-то должен жить. Может быть, это ассоциации с моим обитанием в прошлом и мечты вернуться в будущее. На этот раз я лихо вел балкер водоизмещением пятьдесят тысяч тонн по реке Тигр, приближаясь к Багдаду. несмотря на то, что никогда не работал на больших судах этого типа и осадка не позволила бы ему подняться так высоко по реке. Во снах можно все. Осталось научиться спать всю жизнь.

Как обычно в жару, я проснулся разбитым и сразу побрел к реке, чтобы искупаться и очнуться окончательно. Балкера-пятидесятысячника на якоре у города не обнаружил, о чем, впрочем, не пожалел. Вода в реке была мутной и теплой, но все равно взбодрила. В наш лагерь я вернулся заметно повеселевший. Лейла встретила меня чашей с холодной водой, налитой из специального кувшина из необожженной глины. Если в него ночью набрать сравнительно холодную жидкость, то днем она будет постепенно просачиваться через стенки наружу и испаряться, охлаждая, точнее, не давая нагреться, содержимому. Чем суше и горячее воздух, тем лучше кувшин понижает температуру или не дает ей подняться.

Я оделся понаряднее, нахлобучил на голову чалму и без оружия, но в сопровождении трех вооруженных воинов пошел к белому шелковому шатру великого эмира. У него на каждый сезон отдельный шатер. Охраняли его три кольца гвардейцев в матерчатых доспехах. В такую жару в кольчуге, не говоря уже о пластинчатом доспехе, долго не выдержишь под палящим солнцем. У них бурые, загорелые лица, отупевшие от зноя. Соображают плохо, но команды выполняют быстро.

— Передай повелителю, что у меня к нему срочное дело, — сказал я командиру внешнего кольца, который стоял на пути, ведущем к входу в шатер.

Он молча кивнул, полуобернулся и махнул рукой стоявшему во втором кольце, который все слышал, а тот — коллеге в третьем, который и подошел к входу и, легонько раздвинув шторы, что-то тихо сказал кому-то внутри. После чего минуты три ждал ответ.

— Пропустите, — сказал он, повернувшись ко мне.

Тимур ибн Тарагай сидел в нижней белой хлопковой рубахе на низеньком кресле в «приемной» выгороженной черными шелковыми занавесками. Правая нога, бледная, с синими прожилками, выставлена вперед и немного вбок. В левой руке серебряная чаша с каким-то темным напитком. Не чай и не вино. Может быть, настой каких-то лечебных трав. Выглядел великий эмир неважнецки. Вчера он гужбанил на открытом воздухе возле шатра вместе с корешами до поздней ночи, причем не только пил, но и отплясывал, позабыв, что него не гнется нога. Наблюдая за ним тогда, трудно было поверить, что ему пошел шестьдесят шестой год. Сейчас верилось запросто.

— Чего пришел? — с легким раздражением спросил он.

— В полдень, в самую жару, на крепостных стенах никого нет. Стоят шесты со шлемами, — коротко доложил я.

— Как нет⁈ — удивился он. — Откуда ты знаешь?

— Мне показалось странным, что они не шевелятся, поэтому забрался по стене наверх и проверил. На сторожевом ходу не было никого, только шесты торчали со шлемами, — рассказал я. Поняв, что Тимур ибн Тарагай все еще не верит в такое счастье, предложил: — Дай отряд пехотинцев с лестницами — и завтра в полдень я захвачу стену, которая начинается от реки.

— Без тебя справимся! Ты мне при модфах нужнее! — резко повеселев, произнес он и добавил с горечью: — Надо же, я тут дурею от жары и скуки, а оказывается, город можно было захватить в первые дни!

— Лучше позже, чем никогда, — поделился я народной мудростью.

— Не утешай! Отправляйся к себе! — отмахнулся заметно подбодрившийся, позабывший о своем возрасте, великий эмир и пообещал мне в спину: — Если все так, как ты сказал, будешь награжден.

Штурм начался в полдень. Специальные отряды с заранее приготовленными лестницами, молча и настолько тихо, насколько это возможно, когда в деле тысячи три человек, пересекли ров по насыпанному с утра грунту в нескольких местах, подошли к стенам, приставили лестницы. Первые поднимались осторожно, держа левой рукой щит над головой, ожидая, что осажденные дадут отпор. Убедившись, что на сторожевом ходу никого нет, помахали остальным, подгоняя. Следующие поднимались быстрее, не защищаясь. Тут же к крепостным стенам потянулись и остальные воины, как пехотинцы, так и кавалеристы на своих двоих. Кто раньше ворвется в город, тот захватит больше ценной добычи.

— Кто хочет, может присоединиться к ним, только вечером чтобы были здесь, — предложил я своим подчиненным.

Они засиделись в лагере. Пусть развеются, удовлетворят низменные инстинкты, прибарахлятся. Это у меня и женщина есть, и добычу принесут прямо к фургону посыльные великого эмира.

24

Все жители Багдада, кроме священнослужителей, были уничтожены. Их головы сложили в семь куч. Говорили, что в каждой двенадцать тысяч. Поскольку никто не считал, можно было бы сказать, что пять или пятьдесят тысяч. Пленных, которых захватили за пределами города, заставили разрушать его. Сносили все здания, кроме мечетей, медресе, мавзолеев и других культовых строений. Наверное, сровняли бы с землей весь, если бы не жара и не гонец от вассала Захиреддина Мутаххартена, эмира Эрзинджана, с известием, что султан Баязид требует поцеловать его стремя, то есть перейти под его руку. Тимур ибн Тарагай тут же повел армию в сторону Кавказа, чтобы оттуда начать поход в Малую Азию.

Пока мы добирались до гор, закончились лето и осень. Тимур ибн Тарагай отправил своих жен, наложниц и маленьких детей в Самарканд. В Нахиджеване (Нахичевани) к нему прискакал эмир Захиреддин Мутаххартен, сообщивший, что армия Баязида захватила город и взяла в заложники его семью. Не знаю, зачем султан провоцировал великого эмира. У него хватало забот в Европе, где расширял свои владения на север, в сторону Венгрии, и осаждал Константинополь. Пять лет назад султан Баязид разгромил очередной крестовый поход и пообещал, что его конь будет есть овес в алтаре собора святого Петра в Риме. Вот и старался бы ради своего любимца. Предполагаю, что после десяти лет побед поверил, что одолеет любого. Если бы не самоуверенность султана Баязида, карта Европы выглядела бы сильно по-другому.

В середине апреля наша армия пересекла реку Куру и вышла к западной границе Турана, остановилась возле горной крепости Авник, Дальше начинались владения вассалов султана Баязида. К нему отправили послов с предложением вернуть все захваченные города и крепости и отдать сына в заложники. В противном случае великий эмир пообещал вторгнуться на его территорию. Предполагаю, что решение о начале военных действий было принято давно, что переговоры нужны были для того, чтобы дождаться подхода отрядов вассалов и союзников. Гонцы с таким требованием были отправлены к ним еще из Багдада.

Пока ждали ответ, к Тимуру ибн Тарагаю зачастили посольства от Мануила, басилевса Константинополя, до размеров которого сократилась бывшая Римская, она же Греческая, она же Византийская империя, от французского короля Карла под номером шесть, от венецианцев и генуэзцев. Первый предлагал стать вассалом, если будет снята осада его города, второй — напасть на османов с севера, чтобы отвлечь часть сил, третьи и четвертые, объединившиеся против общей угрозы — мешать переброске войск из Европы в Азию. Великий эмир принимал и выслушивал всех, но ничего конкретного не обещал.

Поскольку ответа от султана Баязида все не было, наша армия без боя заняла Эрзурум. Эмиру Мухаммаду ибн Джахангиру, внуку от старшего сына, наследнику престола, было приказано отбить крепость Кемах, захваченную тюрками-османами в прошлом году. Чтобы справился с задачей быстро, ему была придана артиллерийская батарея. Так что вместо того, чтобы наслаждаться отдыхом в большом городе, мы поперлись на запад, на вражескую территорию.

Добрались на восьмой день. Город Кемах расположен на скале в месте впадения речушки Кёмурсу в Евфрат. Здесь великая река Месопотамии шириной всего метров тридцать-сорок и мелкая. Неподалеку от подножия скалы через нее построен каменно-деревянный мост в одну арку. На противоположном берегу реки добывают соль — основной источник доходов местного населения. Соленую воду из источников заливают на неглубокие площадки-террасы, вырубленные на склонах гор, и ждут, когда испарится влага. Что-то похожее я видел у инков. Местная соль белая, чистая и очень вкусная. Спрос и цена на нее высокие. Поэтому здесь и появился город еще во времена хеттов, если не раньше.

Крепость имеет форму неправильного пятиугольника. Атаковать можно только с одной стороны, защищенной стеной высотой метров шесть с половиной, сложенной из больших каменных блоков, плохо обработанных, и рвом шириной метра четыре и глубиной около трех, вырубленным в известняке. С остальных сторон по краю скалы защитных укреплений нет. Там склон отвесный и прямо в реку или на узкую полосу берега. Высокая надвратная башня с арочным тоннелем длиной метров семь, высотой около четырех и двумя воротами, внешними и внутренними, окованными железными полосами. Как рассказали пленные, в крепости есть три источника, два соленых и один с чистейшей водой, и большие запасы продовольствия, в том числе местного твердого сыра, который доводят в известковых пещерах, очень вкусного которого мы много захватили в деревнях. В общем, крепкий орешек.

Отряд султана Баязида захватил Кемах в прошлом году, благодаря предательству коменданта. Не знаю, что сделали с изменником, может, наградили, а может, наоборот. Предатель — предмет одноразовый. Сейчас обороной руководил тюрок-осман и гарнизон состоял из пятисот иенычер (новое войско), которых европейцы называют янычарами. Это новое войско создано отцом султана Баязида. Местный вариант гулямов, мамлюков — детей-рабов из подвластных народов, которых вырастили воинами. У них единая форма: остроконечный шлем с кольчужной бармицей по бокам и сзади, шерстяные красные плащи поверх матерчатых доспехов или кольчуг и синие шаровары. Вооружены саблей или двулезвийным топором, кинжалом и луком. До ятаганов пока не додумались. Щит круглый из лозы, обтянутой кожей красного цвета с черной тамгой в центре, обозначающей подразделение. Сдаваться янычары отказались, причем в некультурной форме, с демонстрацией неприличных жестов. Уверены, что такую сильную крепость не успеем взять до подхода султана Баязида, гонца к которому наверняка послали пару дней назад, когда поняли, куда движемся мы.

— Сможешь быстро разбить ворота? — спросил меня эмир Мухаммад ибн Джахангир.

Ему двадцать пять лет. Лицом и характером пошел в деда: такое же узкое скуластое лицо и короткая остроконечная бородка и спокоен и рассудителен.

— Да, но сперва нам надо изготовить щиты, чтобы занять позиции ближе к воротам. Утром займемся этим, — ответил я. — А вы пока засыпьте ров, чтобы наши воины сразу могли ворваться в город, если тоннель окажется заполненным не доверху.

Обычно засыпают землей и камнями нижнюю часть, где, как предполагают, осаждающие будем бить тараном.

— Это мы быстро сделаем, — заверил внук и наследник правителя.

Организатор он хороший. По пути захватили много крестьян для осадных работ. Рано утром они начали таскать камни и землю в мешках и корзинах, заполнять ров напротив ворот. Несмотря на то, что наши лучники выстроились вдоль всей крепостной стены, обстреливая защитников, те умудрялись поражать носильщиков. Раненых тяжело и убитых наши воины заставляли сбрасывать в ров. Так быстрее заполнится.

В это время мои подчиненные спустились к опустевшей слободе у подножия скалы и разжились досками и бревнами. Отрывали ворота, двери, разбирали сараи и дома. Ломать — не строить, дело шло быстро и весело. Добытый материал относили наверх, где в указанных мною местах быстро сколачивали щиты с подъемной частью посередине. Нам не мешали, не догадываясь, что представляем большую опасность, чем крестьяне, заваливавшие ров. Или знали, но мы были дальше, на пределе убойного выстрела. К полудню все четыре артиллерийские позиции были готовы. К ним подкатили пушки и зарядные ящики.

Я спустился вниз, где неподалеку от слободы прямо на берегу речушки стоял темно-зеленый шерстяной шатер эмира Мухаммада ибн Джахангира. Охранников было всего одно кольцо. Меня пропустили, ничего не спросив и не сказав. Видимо, эмир видел меня, спускающимся по склону, и заранее отдал приказ. Он сидел на низеньком раскладном стуле возле шатра в тени, пил чай. Мухаммад ибн Джахангир, наверное, единственный мужчина в их роду, который предпочитает этот напиток вину, и, скорее всего, самый истинный мусульманин. Остальные так и не расстались до конца с монгольским шаманизмом. На нем зеленая чалма и коричневый шелковый халат, подпоясанный широким черным кушаком, за который заткнут индийский кривой кинжал бичува (скорпион), названный так из-за сходства с жалом этого членистоногого. Лезвие узкое волнистое обоюдоострое. Рукоятка в форме петли, что позволяет одновременно пользоваться и вторым оружием, допустим, луком. Изогнутые ножны из слоновой кости. Наследник принимал участие в индийском походе. Говорят, что это именно он уговорил деда завоевать Индию. Видать, очень хотелось побывать в этой диковинной стране, а единственная возможность — военный туризм. Я заметил на нем всего одно украшение — золотой перстень-печатку на среднем пальце левой руки, которое, скорее, функциональный предмет, изготовленный из материала, соответствующего статусу владельца.

— Мы готовы, — доложил я.

— Хорошо, — кивнув, произнес он и приказал, ни к кому не обращаясь: — Принесите доспехи и оружие и приведите моего коня.

В отличие от деда, он вырос во дворце, и это сквозит в манере общаться с людьми, умении не замечать слуг и подданных низкого уровня. Он больше похож на правителя, чем Тимур ибн Тарагай, но меньше на воина.

— Иди приготовься, — отпустил он меня. — Как приеду, сразу начнем.

Подниматься к крепости было тяжко. Здесь не так жарко, как в районе Багдада, потому что выше над уровнем моря метров на тысячу или больше, но все равно в полдень лучше было бы лежать в тени. Я был уверен, что эмир начнет штурм после отдыха, когда станет прохладнее. Тоже надеялся прогуляться к своей семье, отдохнуть. Пришлось карабкаться вверх по крутому склону. Есть дорога-серпантин, но напрямую по тропе быстрее.

Судя по тому, как, с какими лицами подходили бойцы, которые будут участвовать в штурме, их ждал не ратный подвиг, а интересное зрелище. Сейчас они увидят, как ифриты уничтожают янычар с помощью шайтан-труб. Так они называли пушки. Поняв, что предстоит что-то необычное, собрались на крепостных стенах и защитники города, как военные, так и городское ополчение. Стояли они плотненько, чтобы всем было видно. Я собирался начать с обстрела ворот ядрами, но решил уделить внимание и зрителям, приказав зарядить оружия картечью и перенацелить: одно на верхние площадки надвратной башни, другое на куртину справа от нее и третье и четвертое на те, что слева. Наводчики доложили, что орудия к стрельбе готовы.

— Поднять заслонки! — скомандовал я и после исполнения приказа отдал второй: — Залпом пли!

Все четыре пушки бодренько подпрыгнули, изблевав черный дым и свинцовую картечь во врага, перепугав зрителей, чужих и своих. В ушах еще стоял грохот, поэтому я не слышал крики и стоны на крепостных стенах и надвратной башне. Видели только, что янычар и ополченцев, словно корова языком слизала, даже там, куда картечь не попала. Не сильно ошибусь, если скажу, что мы убили или ранили не меньше сотни вражеских воинов. Наступила звенящая тишина.

— Наводим на ворота! Следующий — ядро! — отдал я очередной приказ.

Мои слова будто бы выдернули зрителей-соратников из забытья. Они дружно завопили от восторга. Им показалось, что еще несколько таких залпов — и не с кем будет воевать. Я не стал их разочаровывать. Под такой обстрел попадают только раз. Те, кто уцелел, резко умнеют или хотя бы теряют большую часть нездорового любопытства.

Первые два залпа по воротам значительного, видимого результата не дали, если не считать пару небольших дырок и пыли, которая вылетала из них. Предполагаю, что ворота изнутри привалены землей, которая помогает амортизировать удары. Я приказал взять выше, под арочный свод тоннеля. Третий и четвертый залпы оказались удачнее, выбили несколько досок. После пятого открылась вся верхняя часть арки. Я приказал взять ниже. Еще два залпа — и обе створки ворот дружно рухнули наружу, открыв наполовину заваленный тоннель и частично выбитые внутренние ворота. Мы лупанули по ним еще раз, завалив внутрь города правую створку.

— Отбой! — скомандовал я своим подчиненным, которые собирались зарядить орудия по новой, и крикнул воинам, которые стояли позади батареи справа и слева, и жестами показал, что надо бежать к воротам: — Вперед! Пока они не очухались!

Меня послушались не сразу. Может быть, опасались попасть под наш обстрел, поэтому я приказал артиллеристам отойти от пушек

Судя по тому, что завыли трубы и забили барабаны, призывающие к штурму, Мухаммад ибн Джахангир правильно понял меня. На эти звуки воины нашей армии отреагировали быстрее. Плотной толпой они ломанулись к воротам. Возле тоннеля образовалась очередь из желающих вскарабкаться на гору земли и камней и пройти по ней до конца тоннеля, чтобы попасть в город. На надвратной башне и сторожевом ходу появились янычары и ополченцы, которые начали обстреливать наступавших из луков, но на них, казалось, не обращают внимания. Все спешили попасть внутрь города.

Что творится по ту сторону тоннеля, мне не было видно. Судя по тому, что часть янычар спустилась с надвратной башни, бой уже идет внутри Кемаха. К крепостным стенам подтянулись наши лучники, начали обстреливать защитников города. Вслед за ними подошли отряды с лестницами, по которым, пусть и с потерями, наши пехотинцы поднялись на сторожевой ход. Всё, город можно считать захваченным.

Я крикнул припозднившимся воинам, которые пробегали мимо батареи:

— Передайте всем, чтобы не забыли отблагодарить ифритов, которые открыли вам ворота!

Судя по радостным улыбкам от предвкушения добычи, еще и как забудут. Хотя последними идут в атаку самые трусливые. Чтобы как-то примирить свою совесть с этим недостатком, могут и передать мою просьбу остальным.