Боги войны

6

17

Город Султания расположен в долине возле гор и не имеет крепостных стен. Есть только крепкая цитадель, в которой сидит правитель провинции с городским гарнизоном. Не знаю, почему не хотят вкладываться в защиту. Деньги и раньше были, а после индийского похода образовался солидный излишек, значительную часть которого Тимур ибн Тарагай тратит на украшение Самарканда, возводя мечети, мавзолеи, некрополи. Узбеки будут благодарны ему больше, чем России, настроившей в их республике школ, больниц и заводов.

Армия расположилась на полях и огородах возле Султании. Ждали подхода отрядов из других регионов Турана. К тому времени похолодало. Подвоз дров не организовали, поэтому началась вырубка садов, несмотря на категоричный запрет великого эмира. На стук топора сразу устремлялся конный отряд, назначенный дежурить. Несколько человек наказали, влепив по тридцать ударов палками. Остальные сделали вывод и начали спиливать деревья или рубить, когда в дозоре были воины из их подразделения.

Артиллерийская батарея расположилась на отшибе, ближе к горам. На их склонах еще остался лес, а у нас были телеги, поэтому проблем с дровами не имели. Более того, наладили их заготовку, обменивая на продукты. И бойцы при деле, не куролесят, и приварок к столу неплохой. Нам выдавали раз в неделю паек бобами, рисом, мукой и одного барана на всех, но этого не хватало, даже без учета жен и детей. Вдобавок я охотился почти каждый день. Что-то да подстрелю из лука. Винтовку пока не свечу. Незачем Тимуру ибн Тарагаю знать, что у меня есть оружие, которое сделает его армию непобедимой. Она и так не проигрывает.

В середине декабря мы двинулись не на войну с тюрками-османами, а в Грузию. У Тимура ибн Тарагая какой-то нездоровый интерес к этой стране. Наверное, никак не простит коварное предательство грузинского мепе Баграта. По пути к нам присоединилась армия шейха Ибрагима ибн Мухаммада, правителя Ширвана, который благоразумно счел, что лучше воевать в Грузии вместе с Тимуром ибн Тарагаем, чем в собственной стране против него. Великого эмира не остановило даже то, что зима выдалась очень холодной. Аборигены утверждают, что такой не была, сколько они себя помнят, а долгожителей здесь много.

Впрочем, я общался мало с кем из аборигенов. На грузинском языке знаю всего несколько ходовых фраз и ругательств. Сильно удивил этим пробелом своих подчиненных. Они были уверены, что знаю все языки. Как я убедился, знание языков было чуть ли не единственным, что помогало мне во всех эпохах. Еще, конечно, умение считать. Все остальное, что я учил в советской школе, оказывалось нужным, только когда приблизился к эпохе, с которой стартовал. Чего не скажешь о знаниях, особенно практических, полученных в мореходке и университетах. Они здорово помогают мне.

Грузинские города сдавались нам без боя, выплачивая выкуп деньгами и продуктами. Все, кто не хотел подчиняться Тимуру ибн Тарагаю или точно знал, как закончится встреча с ним, ушли в горы, чтобы под командованием тавади Химшия вести партизанскую войну. Их вызов был принят. Армия разделилась на отряды в одну-три тысячи сабель и принялись зачищать горы. Тимур ибн Тарагай присоединялся то к одному, то к другому такому отряду. Воины уважали его за то, что великий эмир, старый и увечный, терпит те же невзгоды, что и они. Поскольку пушки были не шибко нужны в горах, мы вместе с обозом армии зимовали в Телави. Послы из этого города встретили нас за два дня пути и договорились о почетной сдаче. Они пока что считают себя кахетинцами (кахэли), а не грузинами, и помнят, что пару веков назад были независимым мини-государством. Действовал принцип «Враг моего врага — мой друг».

Моя батарея расположилась в двухэтажном каменном доме купца, торговавшего шерстью и тканями, п имени Ираклий, обращаясь к которому иногда добавляют Давиташвили (Потомок Давит(д)а) — отчество, которое со временем превратится в фамилию. Это был худой, носатый мужчина пятидесяти трех лет, обладатель густой длинной черной бородой, с утра идеально причесанной, а к вечеру растрепанной. Он был глуховат, поэтому говорил громко, словно перекрикивался с корешем с соседней горы, или говорил громко и поэтому был глуховат. В силу профессии немного калякал на тюркском и фарси. При доме был большой двор с двумя каменными складами. Оба сейчас пустовали. Повозки и пушки мы оставили во дворе, а в большем из складов хранили порох и держали лошадей, потому что было холодно, особенно ночью. В меньшем жил личный состав артиллерийской батареи. Мои подчиненные соорудили деревянные двухъярусные нары, застелили их ячменной соломой, на которой и спали вповалку одетыми и обутыми. Так было теплее. Я с женой и сыном занимал одну темную комнату в доме, а слуги со своими семьями — вторую. Мужчины питались вместе с хозяином и его старшим сыном Гигой (Великаном), хотя был среднего роста и такой же худой, как отец, но борода пожиже. Разве что нос был больше. Такой подошел бы даже великану. Женщины и дети ели вместе с хозяйкой, невесткой и пятью внуками. Мы делились с ними пайком и тем, что добывали охотой, они с нами — овощами, фруктами и вином, красным и белым, довольно приличным.

Поскольку я хорошо разбирался не только в напитках, но и в том, как их изготавливают, стал лучшим другом Ираклия. Впрочем, это могла быть всего лишь хорошая игра. Грузины так легко и быстро переводят отношения от лучшего друга к заклятому, что трудно понять, когда они искренни. От скуки я начал изучать грузинский язык. Точнее, кахетинский диалект, который грубее и звонче. Да и грузин пока что нет. Они называют себя картвелеби, а страну Сакартвело (Земля картвелов). Тюрки дали этому народу название гюрджюлер от персидского Гурган (Страна волков), которое русские трансформируют в грузины. Изучая язык, я записывал слова и транскрипцию на листах белой плотной бумаги, выданной мне великим эмиром на изготовление боеприпасов — гильз для пороха. Она была привезена из Китая, о чем я сразу догадался по ширине в двадцать четыре сантиметра. Длина у нынешней китайской бумаги может быть разной, а вот ширина всегда одинаковая, как у футу — узкой бамбуковой пластинки, на которой помещался всего один ряд иероглифов. Эти пластинки по бокам связывали последовательно и получали бамбуковую книгу, которую можно было расстелить на столе, повесить на стену или свернуть в рулон. Склонные следовать во всем традиции, китайцы и бумагу стали делать такой ширины.

Увидев, как я вывожу слова самодельным графитовым карандашом, хозяин дома зауважал меня еще больше или нашел мое слабое место и лизнул:

— Странно видеть среди этих диких безбожников образованного христианина.

— Вы ведь тоже сейчас на одной стороне с ними, — сказал я. — Иногда приходится использовать чужеземцев, чтобы отбиться от якобы своих.

18

Зима закончилась как-то вдруг. Вчера еще трещали морозы градусов под двадцать, судя по скрипу снега под сапогами, а на следующий день к вечеру потеплело так, что зазвенела капель. В долине снег растаял где-то за неделю. Еще дней через десять появилась зеленая трава. На юго-восток пошли под охраной конницы длинные караваны рабов, захваченных в Сакартвело, в каждом по несколько тысяч. Ремесленники попадут в Самарканд, остальные будут проданы на невольничьих рынках по всему Турану. Их потомки станут узбеками, таджиками, туркменами, персами…

Наверное, мы бы все лето гоняли грузин по горам, если бы султан Баязид не передал через нашего посла Тимуру ибн Тарагаю, что считает его способным только горцев и трусливых индусов гонять. Мол, если хочет сразиться с настоящими воинами, пусть приходит, а если не осмелится, Баязид сам его найдет и погонит до Султании. Не ответить на такое оскорбление было бы потерей лица. Наша армия пошла на запад. Город Эрзурум, бывший Карано и позже Феодосиополь, сдался без боя. Горожане заплатили обычную в таких случаях дань: мусульмане по десять золотых динаров с богатого двора и десять серебряных с бедного, христиане вдвойне. Нашей армии были выданы продукты питания на пять дней. Город вошел в состав Турана и получил наместника.

Следующей нашей целью стал город Сивас, который был присоединен к империи Баязида всего два года назад в обмен на снятие осады. В то время город был окружен армией Кара Юлука, бея провинции Ак-Коюнлу, вассала и верного союзника Тимура ибн Тарагая. Он присоединился к нам со своим войском на пути к Сивасу.

Мы подошли к городу десятого августа, окружили со всех сторон. Гарнизон был уверен, что вот-вот придет на помощь султан Баязид, поэтому сделал роковую ошибку, отказавшись сдаться. В нем проживало более ста тысяч жителей, в основном мусульмане, но было и немного армян. Каменные стены высотой шесть-восемь метров. Башни разнокалиберные. Наверное, строились в разное время без единого генерального плана. В принципе при толковом командире и мотивированном гарнизоне могли бы продержаться до подхода помощи.

— Сможешь с помощью модф выбить ворота? — спросил меня Тимур ибн Тарагай на второй день после прибытия.

— Внешние — запросто, но если проход будет завален, внутренние не смогу, — на всякий случай оговорил я условие.

— Когда подготовимся к штурму, ты начнешь его, — решил он.

Две недели наши саперы сколачивали щиты, собирали тараны и строили осадные башни. Работали не спеша. Видимо, захват Сиваса был не главной целью этого похода. Каждый день во все стороны уезжали дальние дозоры. Великий эмир Тимур ибн Тарагай ждал султана Баязида, чтобы выяснить, кто из них полководец, а кто балабол. Так и не дождались. На пятнадцатый день был назначен штурм города.

Сивас находится на холме. Из тех пушек, что у меня, неудобно было стрелять по цели, расположенной выше, с ближней дистанции. Я выбрал ворота, которые, как мне показалось, располагались ниже остальных. Орудия поставил близко друг к другу и напротив ворот, чтобы уж точно не промахнуться. Вокруг собралось много зевак. Приехал и Тимур ибн Тарагай, сел на раскладной стул позади и сбоку метрах в ста. Его вороного арабского иноходца отвели в тыл. В этих краях великий эмир старательно подчеркивал свой социальный статус.

— Надо не подкачать, братцы! Иначе нам не простят, что всю зиму и весну валяли дурака! — как бы в шутку произнес я, но меня правильно поняли.

Расчеты действовали слажено, быстро. В стволы забили картузы с порохом и чугунные ядра. Я проверил прицелы. Наводчики сделали все правильно, но надо было показать великому эмиру, что без меня ничего не работает.

— Огонь! — махнув рукой, скомандовал я.

Пушки рявкнули, подпрыгнув и испугав зевак. Кто-то упал, кто-то сдрыстнул. Наверное, побежали к соседним кустам, чтобы почистить испачканные шаровары. Скорее всего, впервые наблюдали стрельбу из артиллерийских орудий. Это очень острое впечатление, даже для тех, кто подкован теоретически. По себе знаю. Все четыре ядра попали в ворота. Одно выбило большой кусок доски, который отлетел метров на двадцать под радостные крики неиспугавшихся зрителей, а остальные три наделали вмятин в железных полосах, покрывавших почти всю цель. После второго залпа верхний край правой половины ворот наклонился наружу. После третьего сильно вывалился, утянув за собой и левую половину. Тоннель за ними, как я и предполагал, был заваленный камнями и землей почти до самого верха.

— Почистить стволы, не заражать! — приказал я.

Тимур ибн Тарагай с по-детски радостной улыбкой смотрел на результат нашей стрельбы. На его лице было написано: «Не будь я великим эмиром, стал бы богом войны!».

— Мой повелитель, надо расчистить тоннель, чтобы мы смогли выбить внутренние ворота. Против земли с камнями модфы бессильны. Ядра будут застревать в ней, — сообщил я.

— С внутренними и без тебя справятся. Займись остальными воротами. До ночи выбей еще трое, — решил он и, повернув голову назад, к стоявшей там свите, приказал, ни к кому персонально не обращаясь: — Объявите, что штурм переносится на завтра.

На трое следующих ворот у нас ушло вместе с переездами не более трех часов. Вместе с артиллерийской батареей перемещались и зеваки, которых становилось все больше, причем и на крепостных стенах тоже. Там с удивлением и, наверное, мистическим ужасом наблюдали за странными изделиями на колесах, которые со страшным грохотом подпрыгивали, изрыгая огонь и дым, после чего ворота разваливались на куски, падали. Хватало трех-четырех залпов, чтобы препятствие было уничтожено. Завтра наши саперы зайдут в тоннель, где им будут не страшны защитники города, выгребут землю и камни, после чего справиться с внутренними воротами будет не проблема, даже если за ними успеют сделать каменную стену или насыплют вал. Последний залп мы произвели картечью по зевакам на надвратной башне и крепостном ходе по обе стороны от нее. Горожане не ожидали такой подляны. Думаю, они понятия не имели, что такое вообще возможно. В очередной раз громыхнули пушки, к которым сивасцы уже привыкли, но вместо ядер вылетели сотни маленьких свинцовых шариков, которые поразили площадь в несколько десятков квадратных метров. Больше досталось стенам и башням, которые обзавелись светлыми оспинами, словно их поклевали огромные птицы. Меньше — людям, стоявшим на верхней площадке башни, у ее амбразур и на сторожевом ходу. Их просто смело оттуда. Не ошибусь, если скажу, что одним залпом мы ранили и убили не меньше сотни человек. Пехотинцы, которые наблюдали ранее нашу работу во время сражений, удивились не сильно, а вот те, кто увидел впервые, сперва удивленно ахнули, а потом завопили от восторга. Один залп — и сотню врагов, как корова языком слизала.

Предполагаю, что осажденные тоже удивились и вдобавок ужаснулись. Наверное, подсчитали, на сколько часов боя хватит их гарнизона, и сделали правильные выводы. Утром, когда мы завтракали перед штурмом, по лагерю разнесся слух, что осажденные запросили переговоры с Тимуром ибн Тарагаем. Я знал, что дальше будет восточный торг, похожий на театральное представление, когда обе стороны будут импровизировать в рамках дозволенного, пока не придут к результату, который не устраивает ни тех, ни других, после чего осажденные сдадутся.

— Отбой, парни, отдыхаем! — приказал я.

Договорились на выкупе в тройном размере. Поскольку Сивас оказал сопротивление, кого-то надо было казнить. Остановились на армянах и немногочисленных православных, которых за каким-то чертом занесло сюда, хотя двенадцать лет назад предыдущих таких же идиотов всех вырезали. Я называю таких суицидальными путешественниками. Обеим сторонам не жалко было иноверцев. На следующий день город открыл ворота, через которые вывели около четырех тысяч человек, передали воинам Тимура ибн Тарагая. Те отвели приговоренных к расположенному неподалеку армянскому монастырю Сурб Ншан (Святое знамение), который после предыдущей этнической чистки был превращен в бомжатник для дервишей. Там пленных заставили вырыть глубокий котлован. Поскольку великий эмир поклялся, что не прольет ни капли крови горожан, приговоренных уложили на дне и засыпали землей, тщательно утрамбовав ее. Говорят, долго еще шевелилась.

19

Султан Баязид, несмотря на угрозы, так и не появился, чтобы сразиться с нами. Его обозвали, мягко выражаясь, трусливым балаболом и пошли на юг, чтобы проучить второго сильного врага — египетского султана Фараджа ибн Баркука. Его отец семь лет назад казнил посла, который прибыл, чтобы договориться о мире и дружбе. Такое сейчас не забывают и не прощают. На нашем пути было несколько небольших городов, находившихся под властью султана Баязида, которые сдались без боя. Пример Сиваса, более крупного и лучше защищенного, но продержавшегося всего шестнадцать дней, впечатлил многих. Подданные султана Баязида поняли, что помощи от него не будет, а погибать никто не хотел. Сработало простое до безобразия правило: мы не нужны тебе — ты не нужен нам.

Пограничный город Малатья, расположенный в Малой Азии и принадлежавший египетскому султану, тоже сдался без боя. До Каира далеко, а великий эмир вот он, под стенами. Горожане заплатили выкуп, выдали нашей армии продуктов на пять дней и пожелали счастливого пути и удачи в боях. Если она отвернется, Малатья тут же покается и перебежит под руку Фараджа ибн Баркука.

Египетская армия встретила нас на подходе к Халебу. Основу ее составляли мамлюки (невольники). Крепких мальчиков, попавших в рабство, отбирали и в специальных лагерях превращали в воинов, которые никак не связаны с аборигенами, подчиняются только своим командирам, старшим из которых был правитель, часто один из них. Именно мамлюки первыми остановили монголов, которые, правда, были уже на излете пассионарности. Сейчас они собирались повторить тот подвиг. Только вот армия у них другая, давно не воевавшая с серьезными противниками, обленившаяся. Да и командует ими не бывший мамлюк Бейбарс, уроженец Поволжья, закаленный в боях, который захватил египетский трон силой, а четырнадцатилетний сопляк, выросший на шелковых простынях.

Мы прибыли к месту будущего сражения во второй половине дня, расположились на двух холмах и возле них, которые ограничивали долину с севера. Она была почти ровной и с редкими группами кустиков. Предполагаю, что на ней пасли скот. Наверняка я бывал здесь раньше. Впрочем, местность здесь однообразная, похожая, легко перепутать. Наши враги расположились на юго-восточном конце долины, чтобы во время сражения солнце светило нам в глаза. Когда силы примерно равны, это может стать решающим фактором. Красный шатер их главнокомандующего располагался на вершине холма в окружении десятков, если не сотен, чуть меньших, что говорило о том, что эта армия прибыла, скорее, на увлекательное мероприятие, чем на решающее сражение. Многие ее всадники в дорогих доспехах и на красивых арабских скакунах приближались к нам на дистанцию выстрела из лука, чтобы выпустить пару стрел в никуда и с радостным гиканьем умотать. Видимо, египетская «золотая» молодежь развлекается. Наши на эти выходки не реагировали. Они себя утром покажут, когда начнется сражение.

Артиллерийская батарея расположилась, как обычно, на отшибе. Не потому что мы зазнались. Просто никто не желает ночевать рядом с нами. Еще в самом начале похода я предупредил, чтобы никто не приближался с огнем к нашим повозкам, иначе бабахнем так, что их тела будут собирать по кусочкам. Мне поверили, потому что знали легенду о том, как я с помощью одной бочки уничтожил скалу с замком. Во время перехода я подстрелил пару газелей. Слуги освежевали их. Служанки разделили туши на части. Вырезку замариновали в уксусе, который используем для чистки пушек, чтобы сделать шашлыки, а остальное сварят в трофейных бронзовых котлах на кострах. Дрова мы везли с собой, пополняя запас, если по пути попадались деревья, в том числе и фруктовые в садах.

С вечера в расположенных неподалеку от нас подразделениях громко молились, несмотря на то, что великий эмир освободил своих воинов от полуночного намаза, чтобы лучше отдыхали ночью. Завтрашний день для кого-то станет последним. Никто этого не хотел, поэтому выпрашивали милость и снисхождение. На батарее было тихо и спокойно. Всякое, конечно, может случиться, но, вероятнее всего, мы всего лишь отстреляемся, пока противник не подберется слишком близко, после чего уйдем в тыл, предоставив соратникам рубиться врукопашную. Не дело богам войны саблями махать.

Обычно перед важной поездкой или мероприятием я сплю чутко, просыпаюсь раньше обычного, а перед сражениями, особенно в последнее время, меня не добудишься. Вдобавок первые полчаса бываю сердит, бурчу на всех. И то мне не так, и это. Жене и служанкам, уверен, не по душе такое мое поведение, но не ропщут, принимая за волнение перед боем. Кстати, они переживают даже больше, чем я. Такое впечатление, что им сражаться, а не мне. Жены кормят нас холодным мясом, оставшимся с ужина, и черствыми лепешками. Запиваем водой, не разбавленной, а скорее подкрашенной вином. Петя и Афоня помогают мне облачиться в доспехи, после чего сами надевают стеганки и цепляют железные шлемы к поясным ремням. Оба будут в тылу. Старший присмотрит за нашим лагерем, а младший будет держать моего боевого коня, щит и пику. Может, мне захочется повоевать врукопашную.

— Все готовы? — спрашиваю я своих подчиненных.

— Да! — дружно отвечают они.

— Тогда поехали, — приказываю я, садясь на боевого коня.

Мы подъезжаем к холму, на вершине которого новый шатер великого эмира из полос шелка трех цветов: черного, которого больше, желтого и немного белого. Растяжки малинового цвета. Я слезаю с коня, отдаю повод Афоне, поднимаюсь к первому из трех колец охраны.

— Пропустите его, — приказывает Тимур ибн Тарагай, который, выйдя из шатра, дожидается в окружении старших командиров, когда приведут арабского вороного иноходца.

Я подхожу, приветствую и спрашиваю:

— Где прикажешь расположиться модфам?

— Обычно мамлюки располагают самые сильные подразделения на правом фланге. Так что займи позицию на нашем левом и останови их, — приказал он. — Я буду отсюда наблюдать за тобой.

— Будет исполнено, мой повелитель! — обещаю я.

Великий эмир улыбается, заранее предвкушая удовольствие от предстоящего зрелища. Он уже проникся мощью нового оружия. Если бы пожил дольше, наверное, завел бы артиллерийский полк или даже дивизию.

Мы едем на левый фланг, где строится конница Кара Юлука. Подразделения союзников носят название хашар. По задумке они должны будут принять главный удар врага. У них свои счеты с мамлюками. Я приказываю разместить пушки метрах в пятидесяти впереди и предлагаю всадникам отойти назад метров на сто или дальше, слезть с лошадей и крепко взять за узду, иначе будут гоняться за ними по всей долине. Они не верят, улыбаются пренебрежительно.

— Это приказ великого эмира. Можете сгонять к нему и удостовериться, — добавляю я.

Никто не решается побеспокоить Тимура ибн Тарагая глупыми вопросами, поэтому отходят назад метров на восемьдесят, из-за чего образуется уступ с фалангой пехоты.

Наши враги не спешат. Они уверены, что предстоящее сражение — это возможность проявить себя, погеройствовать, что победа будет за ними, что захватят ценные трофеи. Первыми приходят пехотинцы и строят фалангу в центре. Впереди становятся те, у кого есть хоть какие-то доспехи. Замечаю, что среди них много ополченцев, которые занимают места в задних шеренгах. Как они предполагают, будут всего лишь создавать давление на передних. Вслед за ними приезжают всадники отрядами разной величины. Одни становятся на левом фланге, вторые в более дорогих доспехах — на правом. У многих замечаю приваренные к кольчуге железные пластины на груди и животе. Так потихоньку доберутся до «белого» доспеха, хотя в нем в этих краях летом — что в раскаленной духовке.

Когда на правом фланге набирается тысячи три-четыре всадников, я решаю, что пора начать. Подхожу ко второй от внешнего края пушке, навожу ее на центр вражеского правого фланга. Там больше всего всадников с плюмажами из белых, красных и зеленых страусовых перьев на шлемах. Представил страуса с красными и зелеными перьями на копчике и засмеялся. Подчиненные посмотрели на меня удивленно. Я махнул рукой: мол, не обращайте внимание.

— Огонь! — скомандовал я.

Запальщик поднес дымящий фитиль к гусиному перу, начиненному порохом. Появился легкий черноватый дымок. Бронзовая пушка как бы призадумалась, а потом, как от толчка локтем в бок, подпрыгнула, с резким, сухим грохотом выплюнув ядро, клубы дыма и горящие ошметки картуза и пыжа. Ядро прошло низковато, на уровне коленного сустава лошади, ранив несколько из них.

Ржание бедолаг мы не услышали, потому что позади нас заистерили сотни их сородичей разных мастей. Ни они, ни их наездники никогда раньше не слышали орудийные выстрелы. Даже затрудняюсь сказать, кто испугался больше — люди или животные. Десятки лошадей, стоявших на краях, рванули в сторону нашего лагеря, подальше от ужасного грохота, а несколько их хозяев валялись на земле, то ли сбитые животными, то ли упавшие от испуга. Стоявшие рядом пехотинцы, матерые вояки, видавшие, как стреляют пушки, громко смеялись.

— Я же предупреждал: отойдите подальше и держите лошадей покрепче! — насмешливо крикнул я всадникам.

Второй пристрелочный сделал из соседней средней пушки. На этот раз ядро прошло над спинами лошадей и вышибло из седел не меньше трех всадников. Установили этот прицел на все, после чего открыли непрерывную стрельбу из пушек через примерно одинаковые промежутки времени, не давая врагам передышки. Ядра врезались в плотную массу всадников, вышибая сразу по несколько человек. Особо удачные выстрелы подкидывали вверх человека или одну его голову, вызывая радостные крики сперва у пехотинцев, а потом и у пообвыкшихся всадников Кара Юлука. Это ведь не по ним стреляют.

Мы расстреляли по восемнадцать зарядов, перебив не меньше трех сотен всадников в прекрасных доспехах и на красивых лошадях, когда у них сдали нервы. Не дожидаясь, когда построится вся их армия, правый фланг поскакал, набирая скорость, в атаку на нас. Орали и свистели громко. Значит, боятся сильно.

— Следующий картечь! — скомандовал я.

Подпустив плотную массу всадников метров на четыреста, выстрелила первая пушка, выкосив почти всю первую шеренгу и многих, скакавших во второй, третьей и, может быть, четвертой. Несколько десятков всадников и лошадей упали на сухую светло-коричневую, чтобы напитать ее своей кровью. Над этим месивом повис повторяющийся звуковой эпизод из истеричного лошадиного ржания. Наездники плетками все-таки заставили коней двигаться вперед. Это одно из немногих животных, способных самоубиться по приказу человека. Плотная масса всадников двинулась было вперед, но в этом момент громыхнула вторая пушка, затем третья, четвертая… Последний выстрел был уже вдогонку. Оставив сотни убитых и раненых людей и лошадей, вражеский правый фланг рванул, не оглядываясь, в обратную сторону под радостные крики наших соратников. Холм, на котором был шатер их главнокомандующего и, наверное, многих из них, миновали по дуге и поскакали дальше. Они уже поняли, что сражение закончилось, практически не начавшись, и среди победителей себя не видели в упор.

По вражескому левому флангу, где тоже стояли всадники, стрелять с нашей позиции было неудобно, поэтому начали обстреливать ядрами ближний край пехотной фаланги. Ядра влетали в нее, раскидывая обломки щитов и оторванные части тел, под острым углом, поэтому плохо было видно, сколько человек убивают. После попадания каждого в том месте фаланги как бы пробегали волны, после чего она опять замирала, тревожно ожидая следующий прилет. И он не задерживался. Ядра монотонно летели в цель, убивая и калеча людей. Это убийство на расстоянии без угрозы для жизни артиллеристов вызывало у воинов обеих армий мистический ужас. Все уже знают, что Тимур ибн Тарагай нанял на службу ифритов, сражаться с которыми бесполезно. Теперь они увидели, как действуют злые духи. Обе армии замерли, наблюдая кровавое зрелище. Казалось, все забыли, что собрались здесь, чтобы сразиться. Тупо смотрели и ждали, когда ифриты закончат бесноваться.

Вражеская фаланга дрогнула. Какое-то время очередные волны, появившиеся после попадания ядра, не затихли, а побежали в разные стороны, на краях будто бы оттолкнулись от невидимых бортиков и вернулись назад. Еще один прилет — и пехотная фаланга, словно бы прорвав барьер в своем тылу, потекла в ту сторону сперва тонкими ручейками, а потом бурным потоком.

— Прекратить огонь! — скомандовал я.

В этот момент загудели наши трубы и загрохотали барабаны, приказывая идти в атаку. Тимур ибн Тарагай правильно оценил обстановку и принял верное решение. Его армия выждала какое-то время, чтобы убедиться, что мы больше не будем стрелять, не попадем по своим, после чего с ревом и криками «Сурун (В атаку)!» поскакала и побежала на врага. Припозднившиеся воины Кара Юлука, проносясь мимо нас, орали что-то приятное, улыбаясь во всю харю. Что именно, не разберешь, потому что в моих ушах все еще стоял гул.

— Беги к Афоне, приведи моего коня! — крикнул я одному из подносчиков боеприпасов.

Пока он добежал, пока прискакал мой слуга, битва уже закончилась. Отважные мамлюки удрали, не дожидаясь расправы. Во вражеском лагере между шатрами разгуливали сотни наших воинов, пакуя трофеи. За героями из задних шеренг не поспеешь.

Я приказал подчиненным собирать трофеи с набитых картечью, а сам поехал туда, где валялись трупы людей и лошадей, заваленных нами в самом начале. Остановился, чтобы снять с убитого, которому ядро проломило грудную клетку, прорвав пластинчатый доспех, шлем с опускающейся полумаской, к которой снизу прикреплена кольчужная бармица, подвижными пластинчатыми наушниками и назатыльником и на верхушке пучок из пяти красных страусовых перьев. Сгодится на подарок даже правителю такого уровня, как Тимур ибн Тарагай. Я отстегнул кожаный ремешок, закрепленный под подбородком, снял шлем. Предыдущим владельцем был юноша лет пятнадцати с едва заметным пушком черных волос под носом. Наверное, это был его первый и последний бой. С выбритой головы, кажущейся синеватой, слетела зеленая круглая шапочка. Видимо, совершил хадж, но это не спасло. Я заметил на смуглой шее высунувшуюся из-под кольчуги часть золотой цепочки, потянул ее. Вместе с разбегающимися серо-коричневыми вшами вытянул наружу овальный медальон с семью алмазами со срезанными верхушками: шесть небольших по краям — по одному вверху и внизу и по два по бокам — и крупный в центре. Судя по редкому розоватому оттенку, добыты на полуострове Индостан. Тамошние ювелиры с древности умели шлифовать кристаллы с помощью алмазного порошка, нанесенного на металлический диск. Теперь вот научились делать «камни с площадкой», спиливая вершины. Скоро дойдут и до огранки. На безымянном пальце левой руки убитого был золотой перстень-печатка с барельефом-тамгой в виде треугольника на ножке, стоявшей на выпуклой дуге, а на среднем правой — с аквамарином цвета морской воды. Тоже пригодятся в хозяйстве. На залитом кровью, широком черном ремне с золотыми овальными бляшками с той же тамгой висела сабля из дамасской стали в ножнах из черного дерева с золотыми креплениями. На ногах пластинчатые набедренники, скрепленные шелковыми шнурами. Один такой труп делает тебя богаче на целое состояние. Жаль, пластинчатый доспех сильно пострадал.

Я прошелся мимо других тел, снял несколько золотых колец и перстней и два массивных наручных браслета, четыре сабли и три кинжала из дамасской стали. Когда снимал вместе с оружием последний ремень с массивной золотой бляхой в виде круглой медузы с короткими щупальцами или это стилизованное солнце, вдруг заметил коня, который в стороне от мертвецов безмятежно щипал сухую желтоватую траву. Это был крупный широкогрудый арабский жеребец породы кохейлан редчайшей серебристо-гнедой масти: цвет тела темно-коричневый, а грива и хвост — серовато-белые. Вдобавок на нем было новенькое черное седло с покрытой золотом передней лукой и тонкими золотыми полосками по краям. Я успел обогнать шустрого обозника, который бежал к коню. Поняв, что не успеет, тыловик рванул к трупам. Я тут же пересел на кохейлана, а своего коня, нагруженного трофеями, повел на поводу.

Сбор трофеев продолжался дольше, чем само сражение. Самое интересное, что многие воины, захватившие богатые трофеи на холме, где была вражеская ставка, на обратном пути проезжали мимо артиллерийской батареи и кидали что-нибудь в наши кучи рассортированных трофеев. Ладно бы только наши, но и воины из армий союзников делали так же. То ли по зову сердца, то ли их просветили, то ли, что скорее, увидели, как делают другие, и последовали хорошему примеру.

Вечером подоспела награда от Тимура ибн Тарагая — кожаный мешок, заполненный золотыми монетами, украшениями, посудой общим весом не менее десяти килограмм. Как предполагаю, это часть добычи, переданной воинами своему главнокомандующему, который на благо им всем нанял богов войны.

— Великий эмир присвоил тебе звание тархан (герой), — важно объявил старший наряда, доставившего мне золото.

Отныне я Герой Туранского Союза. Теперь могу присваивать всю захваченную добычу, освобождаюсь наказаний за девять преступлений и всех налогов. Привилегия передается по наследству семи поколениям. Жаль, что мои потомки не смогут воспользоваться ею.

20

Мы подошли к Халебу тридцатого октября. Стояла прекрасная погода, которую в России назвали бы бабьим летом. Не жарко и не холодно. Комаров нет. В садах много поздних фруктов и косточковых. Город сильно разросся со времени моей предыдущей эпохи, не говоря уже о тех временах, когда я был здесь счастлив. Как донесли шпионы великому эмиру, а их у него целая армия, не сильно уступающая состоявшей из воинов, сейчас в Халебе проживает около трехсот тысяч жителей. Крепостные стены были недавно отремонтированы. Цитадель обзавелась новыми башнями, мощными, высотой метров под двадцать. Для сейсмически активной территории это не самое разумное решение. В городе спряталась значительная часть мамлюков, удравших с поля боя. Сдаваться они отказались. Наверное, надеются, что султан Фарадж ибн Баркук быстренько соберет новую армию и придет им на помощь.

— Сможешь разбить городские ворота, как в Сивасе? — спросил меня великий эмир, когда мы встали лагерем возле города, обложив его со всех сторон.

— Запросто! — лихо пообещал я. — Пусть приготовят щиты, чтобы прикрывали расчеты модф от обстрелов со стен города, и мы за день разобьем трое ворот.

— Завтра получишь все, что надо, — пообещал Тимур ибн Тарагай.

Он сказал — подчиненные выполнили к вечеру следующего дня. У них, в отличие от меня, нет индульгенции на девять преступлений. Правитель крут. Очень не любит, когда по любой причине не выполняют его приказ. Расправа следует мгновенно. Так что первая ошибка может стать последней. Мне рассказывали, как мимо Тимура ибн Тарагая проезжала конная колонна, в которой один воин прикемарил.

— Это нехорошо! — произнес великий эмир — и через пару минут ему доставили отрубленную голову всадника, погибшего во сне.

Утром второго дня щиты с поднимающейся средней частью были расставлены в указанных мной местах. Мы расположились за ними. Рядом собрались зеваки. Не ошибусь, если скажу, что вся армия. Даже великий эмир соизволил приехать, сев на этот раз подальше и приказав никому не становиться перед ним, чтобы не закрывали обзор. Чуть меньше любопытных собралось на крепостных стенах. Я собирался начать с ворот, но, увидев любопытных врагов, принял другое решение.

— Наводите на воинов на крепостных стенах и заряжайте картечью, — приказал я.

Цель большая, не промажут.

Наводчики подняли правую руку, сигнализируя, что орудие готово к выстрелу.

— Поднять щиты! — скомандовал я, а когда приказ выполнили, браво, любуясь самим собой, отдал второй: — Залпом! Огонь!

Пушки отрывисто рявкнули, подпрыгнув. Свинцовые шарики четырьмя тучами, расширяющимися во все стороны, полетели в стоявших на площадках двух выступающих вперед башен и надвратной и на сторожевом ходу по обе стороны от них. Там слишком поздно поняли, что в их сторону летит смерть, вздрогнули или вжали голову в плечи от испуга, но не спрятались за зубцы или присели. Картечь, изрядно поклевав каменные стены, выкосила всех, кто попал под раздачу. Людей словно сдуло с башен и сторожевого хода. Только слышны были стоны и проклятия в наш адрес. После паузы, вызванной удивлением, наши соратники заорали, нет, завизжали от восторга. Если не выбьем ворота, нам за один этот залп простят всё.

Мы вышибли первые за четыре залпа. Они были завалены изнутри землей с малым количеством камней, благодаря чему сильно пружинили, гасили удары. Это не спасло их. После четвертого залпа, когда расчеты забивали чугунные ядра, правая створка ворот, как бы сама по себе, вдруг рухнула вперед, подняв облако светло-коричневой пыли и открыв тоннель арочного типа, заполненный почти до самого верха. На этот раз зеваки завопили немного тише, но так же восторженно.

Возницы подвели лошадей, взяли на буксир пушки с забитыми в стволы зарядами, повезли их к соседним воротам. Приданные нам саперы частично разобрали щиты и понесли за нами, чтобы установить на указанных мной местах. Следом переместился и весь зрительный зал, включая великого эмира. Пока устанавливали защиту, ему принесли столик и какое-то питье в серебряном кувшине. Тимур ибн Тарагай не дурак выпить, но только в шатре или возле него. Таким образом он соблюдает свой приказ, запрещающий в воинам-мусульманам употреблять спиртное в лагере. Кафирам можно. Поэтому, если есть, что выпить, количество иноверцев сильно увеличивается, а потом резко уменьшается.

Вторые ворота вынесли за три залпа, причем уже после первого обе створки наклонились вперед. Следующие два отбили от них изрядные куски и в конечном итоге заставили обе пасть. Третьи продержались четыре залпа, после чего от левой створки отвалились большие куски, человек пролезет, и через пробоины высыпалась земля, как из дырявого ларя. Ко мне прибежал гонец от великого эмира, который приказал остановиться. Мол, хватит и так, прибереги боеприпасы. Остальное доделают саперы, которым было приказано строить галереи к воротам с выбитыми воротами. Завтра-послезавтра они зачистят тоннели, загонят в них тараны, после чего пойдем на штурм.

До вечера шли строительные работы. На арбах подвозили бревна и доски. Из первых делали рамы, которые обшивали вторыми. Рядом дежурили пешие лучники, которые отгоняли врагов, желавших помешать этому.

На рассвете осажденные сделали вылазку через двое ворот, которые соседствовали с вышибленными. Выбор у них был небольшой: или разрушат галереи и отсрочат печальный конец на пару дней, или уже к вечеру город будет захвачен.

Я в это время еще спал под нашим фургоном, хотя мои подчиненные уже собирались завтракать. Растолкала меня жена.

— Там сражаются! — показывая рукой в сторону города, выпалила она испуганно на тюркском языке.

В семье мы говорим на русском, который Лейла переняла от матери.

Я послушал звуки боя, понял по их интенсивности, что это всего лишь вылазка, и произнес спокойно:

— Скоро закончится, — и опять лег, надеясь заснуть.

Не получилось. Полежал минут десять, но из-за звуков боя сон не шел. Видимо, инстинкт не давал отключиться. Схватка продолжалась. В бой вступали все новые и новые наши отряды. Мимо нас в ту сторону прошагали слоны. Это было последней каплей. Я встал, приказал подать мои доспехи. Из-за этих настырных халебцев придется воевать, не позавтракав.

Пока оделся и с двумя десятками своих подчиненных подошел к ближней галерее, бой уже переместился к открытым воротам, куда отступил отряд, совершавший вылазку. Вражеских воинов зажали с трех сторон, заталкивая в тоннель ворот, наполовину заполненный землей с камнями, как зубную пасту в тюбик. Результат был примерно такой же: большая часть пала снаружи. Сражались мамлюки отчаянно. Одного вражеского воина проткнули копьями десятка три раз, пока не свалился без сознания. Тимур ибн Тарагай, сразу прискакавший, чтобы лично возглавить бой, за что его обожали подчиненные, приказал оказать этому врагу медицинскую помощь и, если выживет, отпустить. Великий эмир ценил отважных и верных воинов, своих и чужих.

Вместе с врагами в город ворвались наши воины, не дав закрыть ворота, ни внешние, ни внутренние. Вскоре снаружи образовалась очередь из желающих вскарабкаться на кучу земли, пройти полусогнутым по тоннелю и в последней трети его спуститься к улице, идущей вдоль крепостной стены. Мы тоже проделали этот путь.

Я помнил, где находятся богатые кварталы, поэтому повел своих подчиненных не вслед за ломанувшимися по прямой, как они мечтают, к центру города, а налево, к улице, идущей от соседних закрытых ворот, которая и вела туда. К моему удивлению, на ней было много людей, как гражданских, так и военных. Завидев нас, они внимательно присматривались, пытаясь понять, свои или враги? Сделав правильный вывод, первые убегали в свои дома, вторые — к цитадели. Их бегство было сигналом для тех, кто находился дальше и пока не врубался в ситуацию. Сопротивление нам никто не оказывал. Более того, выскочившая из переулка большая группа военных обогнала нас, понеслась к цитадели. Мы, прижавшись к высокому дувалу, недавно побеленному известковым молоком, пропустили их. Я уж было подумал, что придется сражаться, а мои подчиненные научены, конечно, теоретически, но опыта не имеют. Пришлось бы мне отдуваться за всех. Не срослось. Враги промчались мимо нас с выпученными глазами, которые видели только цитадель.

Я подумал, что, если пойдем дальше, можем встретить не один такой отряд, и это плохо кончится. Решил занять дом с побеленным дувалом, довольно длинным, метров сто, и второй напротив такой же величины, благо входы в оба были почти напротив — широкие кедровые ворота с калитками в правой створке, покрашенные в вишневый цвет. Мои подчиненные начали стучать кулаками одновременно, и открыли им синхронно два старых раба в соломенных шляпах, мятых холщовых рубахах и коротких, до середины голеней, штанах. Я даже подумал, что это братья-близнецы, но один был, судя по длинному загнутому шнобелю, армянином, а второй, скорее всего, ассирийцем. Так понимаю, не отказались от своей религии, поэтому и стали рабами. Если бы приняли ислам, тут же оказались бы на воле. Раб божий — раб человеческий.

Я разместил своих подчиненных в обоих домах, повесив на одну калитку свой щит, а вторую оставив приоткрытой и назначив возле нее караульного. Позже нашли в доме напротив два щита с желтым полумесяцем на зеленом поле и повесили их на обе калитки. К тому времени по этой улице уже большими группами шли воины нашей армии, приходилось отгонять. Самим мало.

В двух больших двухэтажных домах с плоскими крышами, огражденных побеленным дувалом, проживал пожилой купец, похожий на бородатую квашню в халате и зеленой чалме совершившего хадж, который, судя по запасам в большом сарае, торговал тканями. У него было четыре жены и семь детей в возрасте от пяти до двенадцати лет. Плюс восемь рабов-христиан разного пола. В первом здании была, так сказать, мужская половина, а во втором, отделенном небольшим садом с фонтаном из мрамора в виде цветка на короткой толстой ножке, скорее всего, тюльпана — женская. Я оставил половину своих подчиненных шмонать жилые и подсобные помещения в первом и сад, а с остальными отправился поприветствовать дам. Хозяин опустил голову, когда мы шли через сад к женской половине. Теперь это не его женщины, теперь это наши женщины. Впрочем, меня они не заинтересовали. Я собирался согрешить, если попадется молодая и красивая. Молодые были, но все в папу. Такое впечатление, что их откармливают на сало. И никаких украшений, что невероятно для жен и дочерей состоятельного человека.

— Переройте всё и найдите их драгоценности. К бабам не прикасаться! — отдал я приказ и для непонятливых добавил, что и как отрежу за нарушение его.

Отнеслись с юмором. Посмотрим, до смеха ли им будет, если провинятся.

После чего я сходил в дом напротив, посмотрел, кто там обитает. Хозяин был пожилой, худой и такой же трусливый, как его сосед. Этот продавал оптом оливковое масло. Может, просто совпадение, но купцы, торгующие оптом продуктами питания, всегда худые. Чалма у него была белая. Наверное, меньше грешил, чем сосед. Он тоже молча потупил глаза, когда я отправился в женскую половину. Там мне тоже не повезло. День не задался с самого утра.

Я проинструктировал воинов, где и что искать, пригрозил насчет баб, как и предыдущей группе. Одного отправил за пушками и обозом. Поживем несколько дней в комфорте, отмоемся, отъедимся. В кладовых, птичниках и кошарах было много ингредиентов для самых разнообразных блюд, начиная с плова. Повариха у нас толковая, так что повеселимся.

Вернувшись в первый дом, я занял место на ковре у открытой двери, ведущей к воротам, тоже открытым, чтобы контролировать ситуацию в обоих, захваченных нами. По улице то и дело проходили группы воинов из нашей армии, искали добычу.

— Оба дома заняты ифритами! — весело отгонял я.

Соратники улыбались, махали мне руками в ответ и шли дальше. Между собой они называли и, наверное, считали артиллеристов злыми духами и были уверены, что мы должны обижаться на это прозвище. Мои подчиненные плохо говорили на тюркском языке, не понимали, что их оскорбляют, а у меня, атеиста, прививка от злых духов, что мусульманских, что христианских.

Слуги сделали мне зеленый чай, который все больше входит в рацион аборигенов, но из-за высокой цены доступен не всем. Заварной чайник и чашки были глиняные, покрытые синей глазурью. Напиток заварили слишком крепко. Наверное, исходили из принципа, чем больше потратят чайных листьев, тем лучше угодят.

Я жестом разрешил хозяину сесть рядом и налить себе чая. Поняв, что вот прямо сейчас убивать не будут, он немного расслабился, хотя руки малость подрагивали, когда наполнял зеленовато-желтым чаем синюю чашку. Осушил ее залпом и налил еще раз.

— Как тебя зовут? — спросил я на арамейском, который до сих пор язык международного общения на бывшей территории Вавилонской империи, хотя арабский сильно потеснил его.

Хозяин дома дернулся, будто его хлестнули плеткой по толстой, складчатой, широкой спине. Раньше я не разговаривал с ним, делая вид, что не понимаю, а с подчиненными общался на русском, и вдруг выдал на его родном языке. Может, мне льстили, но утверждали, что говорю без акцента на классическом арамейском, как хорошо образованный человек.

— Ахмед ибн Нурислам, — представился он.

— Что будем делать, Ахмед ибн Нурислам? Позволим моим воинам заняться твоими женами и дочерьми или покажешь, где спрятал сокровища? — задал я следующий вопрос. — Если сами найдем, тебе уже ничего не поможет.

Судя по тому, как побагровели лоб, нос и щеки выше наполовину седой бороды, вопрос был на засыпку. Сдерживая смех, я наблюдал за его мучениями и прямо таки слышал скрипение заржавевших извилин, решавших неподъемную задачу. Разум говорил: «Отдай! Дети и жены важнее!». Жадность нашептывала: «Ничего с бабами не случится, потерпят, а без денег будет еще хуже…». С соседнего двора доносились крики и женский плач. Там с кем-то обращались не так мягко, как я и мои подчиненные. Город взят штурмом. С осажденными можно делать все, что захочешь, не обращая внимания, мусульмане они или нет.

— Я не такой богатый человек, как ты думаешь. Все деньги вложил в товары, которые хранятся на складе. Покупателей сейчас нет. Никому не нужны ткани, потому что уверены, что вы отберете. Можете забрать их все, только не трогайте мою семью, — перешел он сразу к третьей фазе принятия неизбежного — торгу.

— Даже не сомневаюсь, что ты бедный и несчастный, что кроме тканей ничего у тебя нет, — начал я серьезным тоном. — У твоих жен ни одного украшения, хотя уверен, что какие-то у них были до замужества. Наверное, ты отнял, продал и купил на вырученные деньги эти ткани. Поэтому ты и завел сразу четыре жены, найдя где-то немалые деньги на калым. Сделал так от бедности, чтобы потом забрать украшения, и не кормил их, хотя и незаметно, чтобы голодали.

Купец сперва кивал, соглашаясь со мной, а потом врубился, что стебусь над ним, опустил голову, чтобы я не заметил, как ненавидит меня — от третьей фазы вернулся ко второй — гневу. То ли Ахмед ибн Нурислам какой-то неправильный, то ли теория принятия неизбежного неверна, то ли я неправильно определяю фазы. Будем считать, что третий вариант, потому что день у меня сегодня тяжелый.

Тут из «женского» дома пришел один из моих подчиненных с узлом из шелкового платка, в котором лежал внушительный комок:

— Нашел под деревянным помостом.

В платке были завернуты женские золотые украшения с драгоценными камнями и без них, всего килограмма три: перстни, серьги, цепочки, браслеты, бусы из крупных жемчужин, монисто из двух рядов золотых монет времен моего старого знакомого Салаха ад-Дина.

— А ты пытался уверить меня, что голодранец! — насмешливо произнес я.

Судя по тому, как побледнело лицо купца, он перепрыгнул сразу на четвертую фазу принятия неизбежного — депрессию.

— Продолжайте искать. Еще много чего должно быть, — приказал я подчиненному.

— Хорошо, князь, — сказал артиллерист.

Мои подчиненные, не зная никаких языков, кроме родного, откуда-то узнали легенду о князе Путивльском, лишившемся удела из-за литвинов, которые и им принесли беду.

Ахмед ибн Нурислам не мог знать русский, но, видимо, догадался, что я сказал, и сломался, перейдя к пятой фазе:

— Хорошо, я покажу, только поклянись своим богом, что не тронете мою семью.

— Вот тебе крест! Никто из моих воинов не зайдет во второй дом, — запросто пообещал я, перекрестившись.

Мы вышли в сад. Я приказал своим подчиненным покинуть «женский» дом, а купец позвал двух слуг с толстыми палками, которые, подхватив ими с двух сторон желтовато-белый цветок фонтана, подняли его и аккуратно положили на землю рядом. Под ножкой тюльпана лежали одна на другой две кожаные сумки, большая и маленькая. Туда бы мы точно не додумались заглянуть. Учту на будущее. В первой были серебряная посуда и монеты весом не меньше двенадцати килограмм, а во втором около килограмма золотых. Нажитое непосильным трудом отнесли в «мужской» дом. Ахмеду ибн Нарисламу я разрешил отправиться к жене и детям, пообещав, что его слуги будут готовить и приносить туда еду на всех. На всякий случай посоветовал не высовываться. Купец отнесся к моим словам на полном серьезе, закрыв за собой входную дверь изнутри на засов. Или это была первая фаза принятия неизбежного — отрицание⁈ Никого не вижу — значит, никого и нет.

Оптового торговца оливковым маслом звали Мухаммадом ибн Абдусамадом. Соображал он быстрее своего соседа. Наверное, наслышался криков из соседних дворов, и кто-то из слуг коллеги, живущего напротив, сообщил ему, что спрятанные сокровища были отданы ифритам, от которых все равно ничего не спрячешь, часть сами нашли. К тому же, мои парни уже сняли с его жен и дочерей драгоценные побрякушки. До моего прихода Мухаммад ибн Абдусамад прошел первые четыре фазы принятия неизбежного.

— Поклянись своим богом, что не тронешь мою семью — и я все отдам, — предложил он, как только я зашел во двор.

За мной не заржавело.

Купец со старым слугой, который открыл нам ворота, отправился в сарай, где стояли бочки с оливковым маслом. Вернулись минут через десять, покрасневшие от натуги. Нет, не оттого, что несли неподъемные тяжести. Скорее всего, двигали полные бочки. Мне вручили три мешка: большой с серебром, первый маленький с золотыми монетами и второй с посудой и украшениями. По весу примерно две трети от того, что отдал его сосед. Наверное, есть и второй тайник, но я решил не гневить судьбу, отпустил купца к семье. Вот так вот запросто, не приложив никаких особых усилий, я стал намного богаче. Не буду жадничать. К тому же, прибыли наши пушки и фургоны с семьями. Надо спрятать украшения от жены, иначе пару недель будет вне времени и пространства.