Боги войны

3

7

Следующей нашей целью стал город Сарай, столица Золотой орды, расположенный километрах в ста выше по течению Волги. Именно сюда приезжали русские князья, чтобы получить ярлык на княжение и отправляли дань. Здесь должно быть много очень ценных трофеев. Если захватим город и разрушим, как Хаджитархан, князья несколько лет будут ходить без ярлыков и никому ничего не отстегивать. Наверное, им обидно будет.

Мы добрались до Сарая по обледенелой Волге. Дорога была трудной. Во время оттепели мы отдыхали в Хаджитархане, а стоило тронуться в путь, задул северо-восточный ветер и долбанули морозы. За световой день преодолевали километров двадцать пять. Если по пути попадалась длинная балка на левом берегу, в которой можно было укрыться от ветра, останавливались раньше или шли дальше, до нее. В первые два дня и две ночи промерзли и вымотались основательно. Благо на третий потеплело.

Город Сарай находится на левом берегу левого рукава Волги, который сейчас носит название Яйхтупа (Поток). Говорят, что основал хан Узбек, перенеся туда столицу своих владений из первой, Батыевой. По размеру — вытянут вдоль рукава километров на десять и шириной около двух — и количеству жителей — около ста тысяч — это по нынешним меркам большой город. Со стороны суши защищен крепостными стенами высотой от пяти и до восьми метров. Через каждые метров сто прямоугольная башня. Со стороны реки крепостных стен нет. Там защитой служат стены домов. Проходы между ними закладывать льдом горожане не стали. Наверняка могли бы дать достойный отпор нашей сравнительно малочисленной армии. Только вот живут в Сарае не воины, а паразиты. Им уже донесли, что Хаджитархан захвачен, жители проданы в рабство или уничтожены, большая часть строений разрушена силами пленных и подожжена. Желающих повторить их судьбу не нашлось. Кто мог, удрал заранее. Остальные понадеялись на милость великого эмира. За полтора перехода до города, воспользовавшись оттепелью, нас встретила делегация из девяти послов, мужей старых и степенных. Тимур ибн Тарагай через них передал жителям приказ покинуть город с тем, что смогут увезти-унести. Кто не успеет до завтрашнего вечера, пусть пеняет на себя. Город Сарай будет отдан армии на разграбление. Трудности тяжелого зимнего похода надо было компенсировать богатыми трофеями. Именно поэтому к великому эмиру приходили воины отовсюду, и он мог отбирать лучших из лучших и спрашивать с них строго.

Моя сотня прямо с хода въехала со стороны реки в Сарай. С противоположной стороны его выходили в заснеженную степь припозднившиеся горожане. Понятия не имею, куда они отправятся. Рядом нет не то, что соразмерных, но и вообще городов, а в юртах они, уверен, разучились жить. Наверное, добредут до какой-нибудь деревеньки или просто укромного места в степи, где будут ждать, когда мы уберемся восвояси, надеясь найти свое жилье в сохранности. Моя сотня заняла семь домов, скажем так, среднего класса. Были сложены из камня, но крыши тростниковые. В том, что поселился я, еще было тепло. В открытом очаге под серым пеплом обнаружили красные пятнышки жара, от которого сразу занялся тростник, нарубленный и сложенный в сарае, примыкавшем одной стеной к жилой части. В конюшне на четыре стойла было много соломы. Зато подушек, одеял и тюфяков не осталось. Наверное, увезли на телегах. Во дворе на раскисшем, смешанном с грязью снеге остались следы от колес. Пришлось нам спать на коврах, постеленных на деревянном полу и помостах в двух комнатах из трех.

Утром занялись сбором добычи. Город был поделен на двенадцать районов, по одному на каждую тысячу. Мне было влом гонять клопов и вшей, рыская в грязном старом тряпье, поручил это своим слугам, им интересно, а сам отправился в ханский дворец, где на площади перед высоким одноэтажным домом в виде огромной юрты стояли на невысоком, с метр, каменном постаменте две лошади в натуральную величину, отлитые из золота. Скажем так, скульптор был не очень талантлив, но метров с пятидесяти животные смотрелись, как настоящие. Говорят, отлили их по приказу хана Батыя, когда он оставил здесь трофеи, собранные на Руси и в Центральной Европе. Не знаю, пусты ли статуи внутри. Даже если так, все равно металла ушло немало. Затрудняюсь сказать, сколько они весят, но не меньше тонн десяти, наверное. Золото очень плотный металл. Тяжелее только платиновая группа. Выглянуло солнце, и под его яркими лучами лошади прямо таки засияли. Кое-кто взбирался на них, чтобы покрасоваться перед соратниками, сделать в их памяти удивительное фото. Теперь я знаю, чьи потомки будут устанавливать в своем жилье золотые унитазы.

Разграбление и разрушение города продолжалось шесть дней. Приходилось спешить, потому что зима приближалась к концу. Надо успеть добраться до дельты Волги, пока лед крепок. Перед уходом подожгли все, что могло гореть. Дым был долго виден. Перегруженная барахлом, армия с длиннющим обозом двигалась медленно, делая в день километров двадцать.

На обратном пути мы опять наведались к горцам Северного Кавказа, прошли по территории будущего Дагестана. Причиной стало отсутствие провианта. Захваченное в Сарае и Хаджитархане к тому времени закончилось. Отрядами в три-пять сотен мы врывались в аулы, надеясь захватить скот, найти любую еду. Удача редко сопутствовала нам. В горах трудно подкрасться незаметно, особенно если ждут нападения и выставляют посты. Узнав о приближении наших отрядов, аборигены зажигали сигнальные костры и угоняли стада в горы, уходя вместе с ними. Захват отары овец голов в двести считался чудом. Обычно мы въезжали в опустивший аул, обыскивали небольшие каменные дома, прилепленные к горным склонам, как гнезда ласточек. Изредка находили спрятанное для посева зерно и бобы. Я бы с удовольствием закосил от этих мероприятий. Охотой больше добудешь и меньше сил и времени потратишь. Увы, как командир сотни обязан был выполнять приказы командира тысячи.

Это закончилось, когда мы вошли на территорию Ширвана. На границе нас встретил обоз с провизией, высланный шейхом Ибрагимом ибн Мухаммадом, предупрежденным Тимуром ибн Тарагаем. Там же нас поджидали купцы, готовые скупить по дешевке или обменять на вино захваченные трофеи. Многие мои воины не устояли от искушения. В первую очередь избавлялись от таких громоздких грузов, как ковры, оставляя только маленькие молитвенные. Кстати, среди воинов нашей армии мало истинных, праведных мусульман. У большей части воинов, особенно у монголов, свой вариант ислама, густо замешанный на язычестве и шаманизме. Тут соблюдаем, там не соблюдаем. Даже великий эмир не отказывается от вина, и, как мне рассказывали, однажды пировал в мечети, потому что рядом не оказалось других строений, где можно укрыться от пылевой бури.

8

Раньше я не бывал в Самарканде. Видел по телевизору и на фотографиях. Пока нет многих зданий, которые тогда произвели на меня впечатление. Это обычный азиатский город, быстро растущий, потому что стал столицей большого государства Туран, в который свозятся трофеи со всех покоренных территорий. Тимур ибн Тарагай благоустраивает Самарканд, как умеет. В каждом азиатском городе обязательно должен быть большой базар, которые здесь называют чорсу (с фарси: четыре-базар, то есть торговое место на перекрестке). По приказу великого эмира главную улицу, проходящую через весь город от ворот до ворот, расширили раза в три, снеся дома, которые мешали этому. В том месте примерно в центре города, где эта улица пересекается с двумя, то есть не четыре, а шесть лучей (шешсу), и был создан большой базар с крышей с круглыми отверстиями, расположенными так, чтобы внутрь не попадали прямые солнечные лучи. Одна из улиц вела к воротам цитадели, примыкающей к западной городской стене, резиденции великого эмира, который изредка навещает чорсу. Можно сказать, что это сердце Самарканда. Туда стекаются товары со всех концов нынешней ойкумены: от Китая до Испании и от Индии до Скандинавии. Я иногда прихожу на базар, чтобы поглядеть на товары и понаблюдать за аборигенами. У здешних торговцев в лексиконе нет слова «нет», прямого отрицания. С тобой будут торговаться, хвалить, ругаться, но никогда не откажут наотрез. Второй удивительной по нынешним временам чертой является чистота на улицах, во дворах и домах. Представляю шок западноевропейцев, приехавших в Самарканд из своих грязных, вонючих городов. Исключения — дома монголов, недавно переселившихся в город. Их быстро перевоспитывают разными методами, включая грубое насилие, благодаря которому понимают намного быстрее. Третья — каналы, проведенные по городу от реки Заравшан (Золотоносная). Их используют для доставки грузов и людей на лодках и воду для хозяйственных нужд. Питьевую берут из многочисленных колодцев, как общественных, так и частных, которые есть во дворах у всех более-менее состоятельных людей.

Мне предоставили дом в южной части города неподалеку от реки. Обычный азиатский для семьи среднего достатка с плоской крышей и высоким дувалом, разделенный на мужскую, более просторную, из двух комнат, и женскую части. Поскольку ни жены, ни наложницы у меня пока нет, во второй живут мои слуги Петр и Афанасий. Их отца звали Сидором, поэтому я называю их Сидоровы, иногда в сердцах добавляя слово «козы». Во дворе конюшня на шесть стойл, сарай для дров, тростника и соломы. Есть еще курятник, сейчас пустующий. К нам днем приходит старуха, живущая неподалеку, убирает, обстирывает, готовит. За лунный месяц плачу ей четыре тохтамышских серебряных таньги весом восемь десятых грамма каждая. Мы много захватили их в Хаджитархане.

В слободе южнее города находятся литейные мастерские. В основном занимаются изготовлением посуды, украшений, пряжек для ремней, маленьких набатных колоколов… По приказу великого эмира в мое распоряжение передана самая большая печь, способная переплавить за раз около центнера металла. Не знаю, сколько Тимур ибн Тарагай платил хозяину мастерской, но, судя по тому, как меня обхаживали, немало. Я решил изготовить то, что позволяла печь — трехфунтовые пушки калибром семьдесят шесть миллиметров. За образец взял британскую по прозвищу «Кузнечик», потому что подпрыгивала во время выстрела. Ствол с цапфами и винградом длиной один метр и один дюйм, поэтому и запомнил цифры, весил немногим менее ста килограмм. Ее на двухколесном лафете сможет тянуть одна лошадь, или везти во вьюке, или нести три-четыре человека. Отливали из «пушечной» бронзы: сорок четыре весовые части меди, пять олова и одна цинка. Последний я получил из сульфида цинка, переведя методом обжига в оксид, а потом восстановил древесным углем. Получился, конечно, не очень чистый металл, но мне хватит. Больше возни было с формой. Они были одноразовые. На изготовление и сушку каждой уходило несколько дней. Потом приспособились и начали делать их заранее. Мы испортили почти два десятка отливок. Учитывали одни ошибки, а вместо них появлялись другие. В конце концов, получили первый более-менее приемлемый результат. В ствол залили воду и подвесили вниз винградом на три дня, чтобы убедиться, что нет микротрещин.

Как раз в это время в литейную мастерскую приехал Тимур ибн Тарагай. Не слезая с лошади, потому что ходить ему трудно, проехал вдоль печей, остановился перед пушкой. Только отлитая, она блестела, как золотая. Правда, выглядела очень скромно в сравнении с теми дурындами, из которых стреляли его артиллеристы.

— Такая маленькая⁈ — удивленно произнес великий эмир и посмотрел на меня, как на мошенника.

— Урона она будет наносить больше, чем твои большие, и стрелять в несколько раз чаще, — сказал я.

— Я хочу посмотреть, — потребовал он.

— Не сейчас, — отказал я. — Надо приготовить смесь, благодаря которой она будет стрелять. Та, что делают твои люди, очень плохая. И ядра нужны из чугуна или бронзы, чтобы были правильной круглой формы. Когда все будет готово, я тебя извещу и покажу, что получилось, — пообещал я и добавил иронично: — Тогда и поговорим, маленькая она или нет!

— Хорошо, — серьезно молвил он и спросил: — У тебя есть все, что надо? Никто тебе не мешает?

Краем глаза я заметил, как напрягся стоявший рядом владелец литейной мастерской, и ответил:

— Пока меня все устраивает. Если будет что-то не так, сообщу.

— Договорились, — произнес Тимур ибн Тарагай и уехал.

Хозяин мастерской выдохнул воздух так шумно, будто сделал вдох, когда великий эмир приехал сюда, и сумел так долго не дышать. Подданные великого эмира хорошо знали, как крут и быстр он на расправу.

— Если тебе что-то надо, ты сразу говори, не спеши жаловаться нашему повелителю. Да благословит его Аллах крепким здоровьем и процветанием во всех начинаниях! — попросил он.

— Я разве не так делаю⁈ — шутливо произнес я.

— Да-да, я тебя ни в чем не обвиняю, просто попросил не торопиться, если вдруг не поймем друг друга, — льстиво улыбаясь, сказал хозяин мастерской.

На отливку каждого следующего ствола уходило в среднем пять попыток. Я собирался сделать батарею из шести орудий, но сломался на четвертом. Столько хватит для того, чтобы выполнять договор с великим эмиром.

Параллельно в другой мастерской, в которой раньше обрабатывали хлопок, делали нити, я занимался изготовлением пороха. Селитры, угля и серы мне навезли с избытком. Если использовать всю, хватит сравнять с землей, как минимум, пол-Самарканда. Кстати, селитру привозили, в том числе, и из окрестностей разграбленного и разрушенного нами Сарая. Там много солончаков, на которых она образуется. Я сам отмеривал пропорции (пятнадцать-три-два), не желая выдавать секрет потенциальным врагам Руси. Пока что в смесь кладут слишком мало селитры и много древесного угля, из-за чего порох получается слабенький. К тому же, перемалывают в пыль, резко повышая гигроскопичность. Такой порох надо было забивать в ствол, оставляя пустоты, чтобы лучше горел. Изготовленную по моему рецепту смесь замачивали, сжимали под бронзовым прессом, затем сушили и разбивали бронзовыми молоточками на очень маленькие кусочки. Их закладывали в кожаные мешки вместе с тремя семидесятишестимиллиметровыми бронзовыми ядрами и подвешивали, чтобы вертелись, благодаря вертикальному ветряку. Шары шлифовали (зернили) комочки, получая на выходе плотные блестящие гранулы разной неправильной формы, меньше впитывающие влагу и неплотно прилегающие друг к другу, благодаря чему сгорали быстрее.

Заодно я сделал и бездымный порох. Длинноволокнистого хлопка здесь было в избытке. Азотную кислоту изготовить мне, опытному химику, нетрудно. Есть несколько видов бездымных порохов. Я остановился на пироколлодийном, изобретенном Дмитрием Менделеевым, с которым, к сожалению, не довелось встретиться. Добавил бездымный малыми порциями в дымный, тщательно перемешав. Опытным путем определил оптимальный вариант смеси двух порохов, после чего стали сразу упаковывать их в гильзы из навощенной бумаги и складывать в деревянные ящики с ячейками на сорок восемь выстрелов в каждом.

Сырья у меня было много. Какое ни закажу, любое привозят. Я решил не останавливаться на достигнутом, а изготовить еще и динамит. Нитроглицерин у меня уже был. Диатомит — осадочную горную породу, очень пористую — привезли, как только попросил. Оставалось первым пропитать второй. После чего изготовил капсюли-детонаторы на основе гремучей ртути и огнепроводные шнуры. Их сложили в отдельные ящики. Я решил пока не говорить, что имею отменную по нынешним меркам взрывчатку. Потребуется Тимуру ибн Тарагаю — использую, а нет — самому пригодится. Мне в этой эпохе еще долго кантоваться, а времена сейчас жесткие. Вдруг кто-нибудь достанет так, что решу: пущай полетает!

В конце осени набрал артиллерийские расчеты из пленных русских из Рязанского княжества, которых захватил в плен Витовт, великий князь литовский и тесть великого князя московского Василия. Великий князь рязанский Олег летом осадил город Любутск. Его отогнали москвичи, а осенью получил ответку от литовцев, которые сильно пограбили и пожгли Рязанское княжество. Много пленных было продано в рабство, и часть оказалась на невольничьем рынке Самарканда как раз в то время, когда я решил набрать артиллерийские расчеты. Сейчас река Амударья, притоком которой является текущая возле города Заравшан, впадает в Каспийское море, поэтому доставка с берегов Волги, Оки сравнительно быстрая. Для моих планов нужны были именно рабы, но не обязательно русские. Так уж получилось, что я пришел на рынок купить, кто приглянется, и увидел до боли привычные лица. Сперва собирался набрать в расчеты по три человека на орудие. Чем меньше народа, тем меньше проблем. Затем подумал, что, увеличив расчеты до восьми человек, спасу всех соотечественников, выставленных на продажу. Все равно никто не знает, сколько именно их требуется для обслуживания пушек. Те, что стреляли по воротам Хаджитархана, имели расчеты из десяти человек. У меня будут по восемь, потому что на продажу были выставлены тридцать четыре крепких молодых русских парня. Заплатил за них чиновник великого эмира, который сопровождал меня. Точнее, он как-то там порешил вопрос с работорговцем, причем обе стороны остались довольны. Предполагаю, что цена была завышена, и чиновник получил откат.

Тимур ибн Тарагай смотрит на мздоимство не то, чтобы совсем сквозь пальцы, а как на неизбежное зло, и действует рационально. Образованных людей не хватает. Если их казнить за взятки, вскоре никого не останется. Поэтому подсчитывают, сколько украл чиновник. Если сумма равна жалованью, то не наказывают, а не выплачивают его. Если в два раза больше, то отбирают лишнее. Если в три раза, то забирают всё, в том числе и жалованье. Поэтому чиновники ограничивают себя жалованьем и еще двумя сверху. Попадутся — отдадут лишнюю треть.

Я привел парней в казарму, расположенную рядом с мастерской по изготовлению пороха, построил во дворе. Они стояли грязные, избитые, одетые в рваные рубахи и порты, босые, смотрели на меня исподлобья. С месяц назад жили себе в своих забытых богом деревнях на Рязанщине, пахали землю, растили детей. Прискакали литовцы, которых рассердил их правитель, и изменили их жизнь коренным образом. Теперь эти парни в неволе за тысячи километров от дома и понятия не имеют, что их ждет впереди.

— Домой хотите вернуться? — задал я риторический вопрос и, поскольку знал ответ, сразу продолжил: — Будете служить мне хорошо, так и случится, но не скоро, через несколько лет. Я научу вас стрелять из тюфяков. Служба не очень опасная и тяжелая. Кормят отменно. Обязательно будет добыча. Повоюем, разбогатеем, после чего вернемся домой, — и на всякий случай предупредил: — Убегать не советую. Вас обязательно поймают — и тогда я вам не позавидую.

Уже то, что я обращаюсь на их родном языке, обрадовало моих новых подчиненных. Да и служба в армии и всем вместе в одном подразделении — тоже не самый плохой вариант. Предполагаю, что ожидали чего-то намного худшего.

Дальше пошла напряженная работа по обучению новобранцев. Начал я со строевой подготовки. Она прививает чувство коллективизма. По крайней мере, командира начинают ненавидеть все и сразу. Затем перешел к обучению по специальностям. Учил всех всему. Определил, у кого что лучше получается, и назначил на должности. У каждого орудия есть командир-наводчик, который заодно протыкает картуз порохового заряда, прочищает запальное отверстие протравником — толстой иглой — и вставляет в него скорострельную трубку — обрезанное гусиное перо, начиненное порохом. Ему помогает боец с правилом — рычагом наподобие бейсбольной биты, поднимающий или опускающий ствол. Во время боя они стоят позади пушки. Справа занимают места канонир с ведром с водой с уксусом и банником — древком с щеткой на одном конце, чтобы тушить тлеющие частички картуза и счищать рыхлый нагар, и на другом пробойник — деревянный конус, чтобы затолкать картуз с порохом, пыжи и ядро поплотнее, и запальщик с фитильным фонарем и пальником — древком с зажимом для горящего фитиля с одной стороны, чтобы поджигать трубку в запальном отверстие, и подтоком с другой, чтобы воткнуть в землю после выстрела, а не держать в руке. Слева располагаются два заряжальщика с кожаными сумками через плечо. Один подносил от зарядных ящиков картузы с порохом и пыжи, второй — ядра. Седьмой и восьмой, самые тупые и нерасторопные, выпрягают лошадей из повозок, отводят на безопасное расстояние и присматривают за ними. Лишних два человека, самые спокойные и медлительные, были обозными. Один вез запасы пороха в просмоленных бочках и ящик с динамитом, не предполагая, что если это все рванет, от него даже мокрого места не останется. Телега второго была заполнена запасными банниками, правилами, пальниками, пыжовникками — древками с наконечником, загнутым спиралью, похожей на мутовку, чтобы вытаскивать пыжи, если выстрел отменили, и скребками на противоположном конце, чтобы счищать в стволах твердый нагар, покрышками из свинца, которыми закрывали запальные отверстия на переходе, втулками для стволов, бочкой с уксусом, ведром с колесной мазью — смесью сала, мыла и дегтя — и шанцевыми инструментами: мотыгами, кирками, топорами, пилами…

В начале зимы, которая здесь теплая, карикатура русского лета, я разрешил хозяину литейной мастерской лично доложить Тимуру ибн Тарагаю, что работы по изготовлению модф нового типа закончены, что я готов продемонстрировать их в деле. За городом на пустыре перед холмом, местами поросшим кустами, построили деревянные мишени. Одну метрах в двухстах от предполагаемой позиции батареи, вторую в два раза дальше, перед самым склоном.

Утром я выехал вместе с великим эмиром из Самарканда. Он был в надетой поверх кольчуги, соболиной шубе, крытой лазоревой шелковой тканью, хотя день обещал быть теплым. Наверное, предполагал, что придется долго ждать, когда мы выстрелим. За нами следовала охрана из сотни бывалых воинов. За ней катили четыре пушки на колесах. Каждую и состоявшие при ней два зарядных ящика тащила пара лошадей. Так быстрее будем передвигаться и иметь подстраховку на случай потери одной лошади. Расходы все равно не на мне. На передках сидели артиллерийские расчеты, одетые в кожаные шлемы на железной раме и стеганые ватные запашные халаты и штаны, заправленные в сапоги. Обладание такой обувью сейчас считается признаком богатства, власти. Из оружия у них только копья длиной метра два с половиной и кинжалы.

Рядом и немного сбоку от импровизированного артиллерийского полигона был небольшой холм. На вершину его я проводил Тимура ибн Тарагая со свитой.

— Отсюда будет хорошо видно. Обрати внимание на скорость стрельбы и меткость, — предложил я и посоветовал: — Лошадей отведите подальше и спутайте, а то разбегутся от испуга.

— Предлагаешь и мне слезть с коня⁈ — иронично поинтересовался великий эмир.

— Так будет безопаснее, — ответил я.

Охранники тут же поставили раскладной стул, на который великий эмир сел, расстегнув соболиную шубу и вытянув вперед правую ногу.

Я поскакал к артиллерийской батарее, которая уже прибыла на позиции, начала распрягать лошадей. Места были «пристреляны» заранее. На них установили пушки, быстро зарядили. Мне осталось только проверить, правильно ли навели на цель — середину деревянной мишени? После чего я помахал шапкой из овчины Тимуру ибн Тарагаю.

Убедившись, что смотрит в нашу сторону, скомандовал расчетам:

— Залпом пли!

Батарея выстрелила малость вразнобой. Пушки, подпрыгнув, изрыгнули ядра и пламя. Грохот покатился во все стороны, вспугнув зверье и птиц на холме и людей на дороге, проходившей слева метрах в семистах от нас. Все ядра попали в цель. То, что некоторые не точно в центр мишени, сыграло нам на руку. Она разлетелась вся, эффектно раскидав доски и бревна. Великий эмир даже встал от удивления.

Мои воины минуты за три прочистили и перезарядили пушки, навели на дальнюю мишень. Я опять помахал шапкой Тимуру ибн Тарагаю и показал на дальнюю мишень: смотри, что сейчас с ней будет.

— Батарея, залпом пли!

На этот раз выстрелили дружнее, хотя одна пушка немного отстала. На этот раз в цель попали только три ядра, а четвертое полетело «за молоком». Мишень разлетелась не так эффектно, как первая, но все-таки была разрушена. На войне нужна не красота, а результат.

Я приказал подчиненным идти искать ядра, потому что их мало и отливать тяжело и дорого, а сам пошел в сторону холма, на котором стоял великий эмир, показав жестом коноводам, чтобы догнали меня на моем коне. Когда его привели, великий эмир уже был в седле, спускался ко мне.

— Поехали посмотришь, что стало с мишенями, — предложил я.

— Незачем. Я увидел всё, что хотел. Изготовь таких модф много и обучи моих воинов, — потребовал он.

Мне не хотелось вооружать азиатские армии современнейшим оружием. Знания скоро окажутся у монголов и тюрок-османов, с которыми придется воевать моим предкам, а может, и мне.

— Их очень трудно сделать. Хозяин литейной мастерской не даст мне соврать. И я могу обучить простых воинов заряжать и стрелять, но наводить правильно на цель только очень образованного человека. Таких потребуется много, потому что в бою я успеваю руководить только четырьмя модфами, а они будут двумя, а то и вовсе одной, — рассказал я. — Да и зачем тебе много⁈ Четырех хватит, чтобы выбить ворота любой крепости и разогнать любую вражескую армию, какой бы большой она ни была.

— Ты это серьезно говоришь⁈ — не поверил он.

— Да, — подтвердил я. — У моего народа тех, кто стреляет из модф, называют богами войны, и это имя они получили не напрасно.

— Почему же ты проиграл свою войну? — задал он каверзный вопрос.

— Потому что, кроме модф, есть еще и предатели, — с ходу придумал я.

Тимур ибн Тарагай неотрывно, по-змеиному, смотрел мне в глаза, пытаясь, наверное, угадать или почувствовать, правду говорю или нет. Видимо, слова о предателях показались ему очень убедительными или сам натерпелся от них, потому что первым опустил глаза, кивнув.

— Хорошо, посмотрю твои модфы в бою, после чего приму решение, — произнес он и подсластил малость: — С сегодняшнего дня ты приравниваешься к минг-баши (тысяцкий), а твои люди будут получать жалованье тяжеловооруженного всадника.

9

В последнее время я зачастил на невольничий рынок. Надо было как-то урегулировать сексуальную жизнь, и я по привычке решил купить рабыню. С ними меньше проблем. Помыл, одел, накормил — и она благодарна тебе по гроб жизни. Время от времени, если решит вдруг показать норов, напоминаешь, что можешь запросто продать ее на рынке. Рабыне не захочется верить в это, но мысль, что всякое может случиться, заставляет посмотреть на себя и тебя через призму худших предположений и правильно откорректировать свое поведение. Я обходил весь рынок, но ничего путевого так и не находил. Брать не совсем то не хотелось. Как только сделаешь неправильный выбор, так по закону подлости нарисуется нужный вариант.

Проблема решилась совершенно неожиданно. Поскольку я теперь тысяцкий, то есть не меньше, чем настоящий полковник, а то и вовсе генерал, и человек небедный, ко мне стали проявлять интерес отцы, у которых много скоропортящегося товара — дочерей. Одним из таких был Мурат ибн Карим — тот самый чиновник, с которым мы купили рабов для артиллерийских расчетов. Жил он на соседней улице, и мы частенько встречались по утрам, когда я отправлялся в литейную мастерскую или казарму к своим подчиненным, а он на службу во дворец великого эмира. Раз перекинулись парой слов, два, три… Как-то он спросил меня, почему не женат? Я сказал, что овдовел недавно, а у христиан принято год держать траур. Еще дней через десять мы встретились в очередной раз, и он пригласил меня к себе домой отужинать.

— Угощу привычной для тебя едой. У меня вторая жена русская, хорошо готовит, — предложил он.

Я тут же согласился, потому что то, что готовит наша служанка, есть, конечно, можно, но надоело чертовски.

Дом Мурата ибн Карима был больше моего. Принял меня на мужской половине в первой комнате, застеленной толстыми красивыми коврами.

— Они были сотканы девственницами! — похвастался хозяин.

На изготовление большого ковра уходит несколько лет. То есть девственница успевает обучиться ремеслу и соткать всего один, редко два, а если засиделась в девках, то три. Считается, что непорочность гарантирует особое, мистическое качество. Ведь рисунки на коврах — это зашифрованное послание, пожелание, амулет, понятные посвященным. «Медальон» в центре — это чаще всего Древо жизни; маленькие крестики, треугольники, «крюки», «репейники» — защита от сглаза; соседство черного и белого цветов — вариант единства добра и зла, инь-янь; «звездочки» — пожелание счастья; «сережки» в ряд — девичья лента для волос — быстрее выйти замуж; зигзаг — текущая вода — изобилие в замужестве; «бараний рог» — родить сына… В общем, бабы болтают даже с помощью ковров.

Посреди комнаты стоял низенький овальный столик, накрытый расшитой разноцветной скатертью — дастархан. На нем уже стояла посуда, серебряная и надраенная бронзовая. По обе стороны длинных сторон сложены по три подушки, зеленая, желтая и красная: одна под задницу, остальные под спину или облокачиваться. Для меня еще и табуреточку приготовили.

Я отодвинул ее со словами:

— Посижу на пятках.

— Ты умеешь⁈ — удивился Мурат ибн Карим, не знаю, искренне или желая польстить.

— Я много чего умею, — не удержался я от хвастовства, хотя данный навык не самый интеллектуальный.

— О тебе рассказывают, как об очень образованном человеке, — сообщил он.

— У меня были хорошие учителя, — признался я.

В это время в комнату зашла, поздоровавшись, девушка лет тринадцати-четырнадцати с глиняной чашей, покрытой синеватой глазурью и наполненной теплой водой и перекинутым через руку полотенцем. Перед едой принято мыть руки. Это не только гигиена, но и ритуал. У девушки темно-каштановые волосы, заплетенные в десятка два тонких косичек. Наверное, немного вьющиеся, как у отца, если судить по его усам и бороде, потому что голова выбрита. Все остальное — овал лица, голубые глаза и более светлая кожа — видимо, досталось девушке от русской матери. Губы явно подкрашены чем-то ярко-красным. На девушке свободная алая рубаха длиной почти до ступней, обутых в кожаные шлепанцы, и безрукавка из овчины с верхом из черной шерстяной ткани. Она мне напомнила Тинту. Сперва, встав рядом на колени, обслужила меня, стараясь не встретиться со мной взглядом и сильно смущаясь. При этом я уверен, что видела меня, благодаря приоткрытой двери в женскую половину, когда проходил по двору в сопровождении ее отца, а возможно, и в городе. Тут-то до меня и дошло, зачем на самом деле пригласили в гости. Отвык за последние годы в предыдущей эпохе, когда был женат, что просто так неженатого мужчину в дом не зовут.

Помыв руки и вытерев полотенцем, я как бы случайно дотронулся до ее руки, почувствовав через ткань теплоту тела и его энергетику, довольно заводную, и произнес:

— Благодарю! Ты так же любезна, как красива!

Щеки девушки мигом стали розовыми от прилива крови. Она переместилась на коленях к отцу, который быстро сполоснул руки. После чего, не глянув на меня, унесла миску.

— Это моя дочь Лейла (Свет), — сообщил после ее ухода Мурат ибн Карим и заговорил о том, как хорошо отзывается обо мне Тимур ибн Тарагай.

С такой характеристикой под стать занять пост визиря (премьер-министра).

Лейла вернулась с подносом, на котором стояли темно-зеленый стеклянный кувшин с белым вином, запретным для истинных мусульман, и бронзовое блюдо с нарезанной дыней, насыщенный аромат которой перебил все остальные. У аборигенов принято начинать трапезу с десерта. На этот раз я внимательнее присмотрелся к девушке. Личико, безусловно, красивое, а вот о фигуре могу сказать только то, что не толстая. Догадываюсь, что безрукавку надела не только, чтобы не замерзнуть, а еще и скрыть, что сиськи не выросли в силу юного возраста. Девушка почувствовала мой изучающий взгляд, а я — что за мной наблюдает ее отец. Режиссер отслеживал, как играет роль актриса и как реагирует зритель. Не получится со мной, в следующий раз сыграет с учетом выявленных сейчас ошибок. Впрочем, делала все правильно. Особенно хорошо у нее получилось, когда встала на колени на стороне отца и наклонилась вперед, перемещая принесенное с подноса на стол и демонстрируя попку, обтянутую тканью. Четко и выверено бьет по низменным инстинктам. Уверен, что не сама додумалась, а обучена старшими женщинами, что этот опыт передается, пополняясь, из поколения в поколение.

Хозяин дома наполнил серебряные чаши вином, произнес по-восточному витиеватый тост, восхваляющий гостя. Мы выпили, закусили дыней, настолько быстро тающей во рту, что липкий сок тек по подбородку, пока я не приноровился.

Лейла принесла деревянную чашу с лепешками, керамическое блюдце с очищенными зубчиками чеснока и бронзовое блюдо с низким бортиком, на котором был сложен горкой плов — рис с бараниной и морковью в равных долях, приправленный зирой, кориандром и барбарисом. На этот раз девушка вела себя спокойнее, увереннее и даже разок глянула на меня, улыбнувшись.

Мурат ибн Карим опять наполнил чаши вином.

Второй тост произнес я, выдав аджарский, услышанный еще в советские времена в батумском ресторане и творчески переработанный:

— Однажды к Аллаху приползла змея и попросила превратить ее в красивую женщину. Ведь не обязательно быть змеей, чтобы жалить людей. Аллах выполнил ее просьбу, но поставил условие, что после каждого укуса будет терять частичку красоты. На следующий день к нему прилетела белоснежная голубка и попросила и ее превратить в женщину. Аллах пошел навстречу, но поставил условие, что она будет становиться красивее, только делая добрые дела. Давай поднимем наши чаши за женщин, которые каждый день становятся красивее!

У хозяина дома даже челюсть отвисла. Для аборигенов жены — это рабочие и/или племенные лошадки. Пить за них — это что-то ненормальное. С другой стороны упаковал я так красиво, что не поддержать меня — проявить богохульство. Уверен, что завтра мой тост разлетится по всему Самарканду, а послезавтра — по Турану, и ввергнет в смятение умы улемов.

— Все, что говорили о тебе — истинная правда! Давай выпьем и за тебя! — нашелся он.

Плов будут есть руками и в двадцать первом веке. Сверху берешь кусочек мяса, зачерпываешь им рис и морковь, которая нейтрализует специфичный вкус баранины, и отправляешь в рот, закусывая хлебом с чесноком. Мурат ибн Карим грыз зубчики с таким же наслаждением, как дыню, а я натер лепешку. Судя по отсутствию реакции со стороны хозяина дома, не один так делаю или мне, как иноземцу, простительно. Плов был вкусным и без чеснока. Я давно не ел так много и с таким удовольствием. Служанка готовила его иногда, старалась, но получалось черт знает что. Есть люди, которых кулинария на дух не переносит, что не мешает многим из них считать себя хорошими поварами. Вкусно готовили на базаре прямо на кострах в большом котле, но там только по утрам для тех, кто не завтракает спросонья, когда я был занят в литейной мастерской, казарме или на стрельбище. Мы на пару умололи почти все, что было на блюде.

Тяжело отпав от него, Мурат ибн Карим позвал:

— Лейла, неси воду!

Дочка опять появилась с миской с теплой водой, в которой мы помыли руки, а потом принесла зеленый чай в бронзовом чайнике. Этот напиток уже вошел в местную кухню, но пока что дороговат, только для богатых. К нему Лейла подала в темно-красной стеклянной толстостенной чаше чак-чак — кусочки теста длиной около полутора сантиметров и диаметром около одного, начиненные сладким миндалем, обжаренные в масле и замоченные в медовом сиропе. Я думал, смущу тестя своей любовью к сладостям. Куда там! Он уплетал чак-чак быстрее меня. Не знаю, куда ему влезало, потому что у меня места в животе после плова осталось только штук на десять.

После чая, разомлевшие от еды, мы завели разговор о житье-бытье, и хозяин дома ненавязчиво перешел к моему вдовству:

— Пора тебе жениться. С новой молодой женой быстро забудешь об умершей.

Поняв, к чему он ведет, я спросил:

— Сколько ты хочешь за Лейлу?

— Дочка у меня красавица, умница и такая работящая! Матери не дает ничего сделать! Говорит, сиди, отдыхай… — вместо ответа начал он набивать цену.

Я не перебивал, давал выговориться. Школа восточного торга у меня покруче. До сладкоголосых вавилонских купцов Мурату ибн Кариму далеко. Наболтавшись, он заломит цену в три раза, а я разделю на шесть. В итоге пободаемся и сойдемся примерно на той цифре, которую он собирался получить изначально и которую я пока не знаю. Как-то не было повода поспрашивать, почем сейчас невесты. Обычно стоят немного дороже рабыни, цены на которых плавающие, зависят от количества войн по соседству.

Поняв, что я слушаю вполуха, думаю о своем, хозяин дома прекратил словоблудие и выдал с решительностью, с какой прыгают в пропасть:

— Тысяча наших серебряных таньга.

— Ты хотел сказать мири, — мягко поправил я.

Одна серебряная тимуровская таньга весила шесть граммов, а мири была в четыре раза легче.

— Нет, именно тысяча таньга! — настойчиво повторил он.

— Можно и таньга, но тохтомышевских, — согласился я, почти вдвое уменьшив предыдущее свое предложение.

Мурат ибн Карим аж побагровел от возмущения и выплеснул горечь от обиды на меня, такого неблагодарного, которому задаром отдают дочь-красавицу, почти спортсменку и комсомолку. Я слушал его, кивал головой и потихоньку увеличивал сумму. Главное — не говорить «нет». Ориентир я уже знал — пятьсот таньга или три килограмма серебра.

Когда добрались до четырехсот пятидесяти серебряных динаров, я предложил:

— Заплачу шестьдесят золотых динаров.

Золотой динар все еще весит четыре с половиной грамма, хотя золото в нем не такое чистое, как было у Салаха ад-Дина. Отношение золота к серебру сейчас, как один к девяти с половиной или десяти, смотря, кто меняет. Индусы или египтяне, у которых золота много, предпочитали первую цифру, местные — вторую, потому что к золоту у них более трепетное отношение. Я еще во время похода предпочитал брать свою долю золотом, но по другой причине — меньше занимает места.

— Шестьдесят золотых динаров? — переспросил Мурат ибн Карим, и уже по тону его голоса я догадался, что это мой будущий тесть.

— Да, — подтвердил я.

Теперь ему не стыдно будет рассказывать всем, что сбагрил дочку за шестьдесят золотых монет. Собирался, мол, за полтинник, но во время торга сумел повысить на пятую часть. Хотя это будет всего лишь четыреста пятьдесят серебряных динаров, то есть на десятую часть меньше, чем он хотел изначально получить. Красиво упакованный проигрыш превратился в выигрыш.