Боги войны

9

29

Луна появилась где-то около полуночи. Молодая, в конце первой четверти, но света давала достаточно. В горах она кажется ярче и контрастнее, и звезды видны лучше. Мы построились в цепочку по одному и пошли вверх по склону. Впереди шагали три горца, легко и почти бесшумно. Из них получились бы хорошие синоби. Я в кои-то веки почувствовал себя малость неумехой. Возле обрывистого склона, который был первым сложным этапом на нашем пути, остановились. Я надел на голову черный капюшон с прорезями для глаз и рта, подкатив его кверху, до лба. Опущу, когда заберемся в замок. За пояс засунул деревянные клинья и рукоятку деревянной киянки. Через плечо закинул моток веревки с мусингами. На руки надел сюко. Попрыгал на месте, убедившись, что ничего не звенит. Поехали.

Склон был несложный, много выступов и трещин. Всего дважды воспользовался колышками, чтобы остановиться, передохнуть. На вершине полежал минут пять, проникаясь мыслью, что ночной альпинизм — это не так страшно, как дневной, потому что плохо видишь, с какой высоты и куда шмякнешься. После чего я закрепил толстую конопляную веревку и скинул вниз свободный конец, к которому привязан белый лоскут, хорошо заметный в темноте. Мои помощники поднимались наверх быстро. Только приму одного, как появляется следующий. Оставил их помогать друг другу, отправился ко второму отвесному склону, который снизу казался выше и сложнее.

Через час с лишним подошли горцы, нагруженные свертками с доспехами и оружием, в том числе моими, отдали мне скойланную веревку с мусингами. Просунул в нее голову и левую руку, разместил на теле так, чтобы не мешала подниматься. На этом участке подниматься было тяжелее, но и я уже втянулся, пробудились наработанные ранее навыки. Время от времени я обрушивал какой-нибудь выступ, повисая на руках. В голову шибал адреналин, и на лбу выступал пот. Найдя точки опоры, вытирал его рукавом и слушал, как вниз все еще катятся камни, к счастью, без меня. Может быть, упадут на горцев. Ничего, за двести золотых монет потерпят. Однажды после небольшого камнепада загавкала собака. Несколько штук точно есть в самой нижней части замка, немного ниже уровня которой я в тот момент находился. Учуять не могла, потому что слабенький ветер дует не в ее сторону. Наверное, отреагировала на шум. Я переждал, пока успокоилась, продолжил карабкаться вверх.

Площадка там была меньше, чем казалось снизу, Примерно посередине ее была широкая и глубокая расщелина, которую мы не разглядели снизу. Пришлось отправить вниз первого поднявшегося горца, чтобы объяснил остальным, что подниматься будут партиями по двадцать человек — сколько пальцев на руках и ногах. Остальные будут ждать, когда наверху освободится место. Обратной ходкой он доставил запасную длинную веревку с мусингами.

Последний этап был самым коротким и легким. Местами склон становился пологим, и я преодолевал пару метров на четвереньках, отдыхая. Одолев заключительные метра четыре отвесной скалы, лег на спину и облегченно выдохнул. Устал сильно и взмок от пота. Главное, что забрался. Дальше склон был не то, чтобы слишком легким для подъема, но горцы и без моей помощи одолеют. Тихо вколотив в расщелину колышек, привязал к нему веревку, конец которой скинул вниз. Через несколько минут появился первый доброволец и молча толкнул меня кулаком в плечо: «Молодец, братэлла!».

Я жестами показал ему, что пойду к башне на разведку, а они, когда поднимутся все вместе с грузами, пусть подтягиваются туда. Он похлопал меня по плечу. Есть люди, которые предпочитают передавать информацию тактильно. Видимо, недалеко ушли от приматов. Я опустил черную маску на лицо и отправился на четвереньках преодолевать последний участок до самой высокой башни на вершине скалы. Ни стен, ни даже ограждающих парапетов возле нее не было. На последнем отрезке к входу вела крутая кривая тропа с тремя невысокими, но длинными ступеньками, вырубленными в склоне. Деревянная дверь, сухая, шершавая, закрыта, но не заперта изнутри. Действительно, зачем закрываться? Чужие здесь не ходят. До этой ночи именно так и было. Дверь висела на трех кожаных петлях. Когда потянул ее на себя, заскрипела провисшим внешним нижним углом по каменному крыльцу. Приподнял его — и открылась тихо. Изнутри пахнуло ядреным ароматом сгоревшего кизяка, чеснока, прокисшего молока и баранов, хотя внутри их не должно быть. Может быть, воняли овчины, которые я не видел. Благодаря открытой двери в помещение попадало немного света. Я разглядел, что это прямоугольная комната высотой метра четыре, ближе к правой стене которой стоял длинный узкий стол и две лавки по бокам его, а у левой был очаг, сложенный из камней. Именно из него тянуло сгоревшим кизяком и еще запахом, который появляется, когда очагом долго не пользуются. В ближнем левом углу стоял в деревянной раме квери — глиняный кувшин емкостью литров на двести, если не больше, закрытый деревянной крышкой. Когда поднял ее, учуял запах вина. Макнув и облизав указательный палец, определил, что, скорее всего, белое с терпким привкусом, как мне нравится. Рядом был большой ларь, разделенный на три отсека, заполненные мукой, пшеном и бобами соответственно. На стене по обе стороны очага висела на кольях и стояла на полках глиняная посуда и два бронзовых котла. В левом дальнем углу стояла немного наклоненная, деревянная лестница, ведущая к квадратному лазу в потолке. Оставив рюкзак на столе, направился к ней. Заеложенные перекладины ее тихо поскрипывали под моим весом. Поднявшись на следующую, замирал, прислушиваясь, пока не добрался до верхней половины. Там стал слышен тихий храп, доносившийся из помещения выше. Я сразу ускорился.

На втором этаже над лазом была еще одна деревянная лестница, ведущая на третий. Возле нее у стены стоял большой глиняный кувшин, от которого сильно воняло мочой. Видимо, ночная посудина. Вдоль противоположной длинной стены находились двухъярусные низкие сплошные нары. В углу справа висела тусклая икона, под которой горела лампадка, заправленная буковым маслом, и давала достаточно света, чтобы разглядеть, что на нижнем ярусе нар спали в рубахах восемь человек. Их верхняя одежда и доспехи висели на колышках, вбитых в стены, или лежали на полках, а оружие — короткие копья, сабли, мечи, щиты — стояло, прислоненным к ним. Я начал с дальнего врага, потому что храпел ближний. Пусть и дальше создает звуковую завесу. Все спящие были носатыми и усато-бородатыми с заросшими шеями. Я переползал по нарам от одного к другому, вдыхая вонь их грязных тел и перегара. Первые четверо умерли легко и быстро, наверное, так и не поняв, что случилось. С пятым пришлось повозиться. Он громко захрипел, задергался, толкнув соседа. Тот зашевелился, и я лег рядом с убитым, затаился, вдыхая тяжелый, железистый запах свежей крови, которая прямо таки хлестала из убитого. Такое впечатление, что процентов на девяносто состоит из нее. Сосед или не проснулся, или сразу опять заснул. Я перебрался на коленях к нему, встав на грудь убитого и почувствовав через два слоя материи тепло его тела, не спешившего остынуть.

Последних трех сделал быстро. Когда спустился с нар, меня качнуло, как пьяного. Одурел от запаха свежей крови. Сняв с колышка серую папаху из овчины, вытер нож, руки и одежду там, где испачкал кровью. После чего отлил в кувшин в углу. Струя разбивалась со звоном. Казалось, что от этих звуков восстанут мертвые. Нервная у меня работа, пора завязывать с ней.

На третьем этаже башни ни одной живой души, только пучки стрел, сложенных в несколько рядов, из-за чего в темноте принял их сперва за поленницы дров. На верхней площадке тоже никого не нашел. Предполагаю, что тот, кто должен был нести там службу, лежит на нарах с перерезанным горлом. Был бы дисциплинированным, ответственно относился к своим обязанностям, глядишь, дожил бы до старости.

На нижнем ярусе башни я нашел на полке глиняную чашку емкостью с пол-литра, стоявшую днищем кверху, зачерпнул ею вина из квери. Осушив наполовину, наполнил доверху и, прихватив рюкзак, вышел наружу. Там дул легкий ветерок, наполненный запахами нагретых днем камней и сухой травы. То ли от вина, то ли от свежего воздуха, то ли два в одном, меня сразу попустило. Я направился к тому месту, где вышел на тропу, ведущую к башне, и сел там на теплый и сравнительно гладкий камень, поставив у ног рюкзак. Снял в головы черную маску и засунул в него. Волосы были мокрыми от пота. Отпивая из чаши маленькими глотками, смаковал терпко-кислый вкус вина и думал, зачем я здесь? Кто мне эти грузины, кто я им? Предков Джугашвили, который Сталин, или Берии все равно не уничтожу, к сожалению…

Снизу нарисовался первый горец, замер, увидев меня.

— Подходи, не бойся, — позвал я.

— Я не боюсь. Не сразу опознал, — произнес он шепотом.

— Можешь говорить громче. Здесь уже никого нет, — сказал я.

— А в башне? — спросил он.

— Зачистил ее, — ответил я.

Такого термина пока нет, поэтому моего собеседника перемкнуло малость, после чего радостно промычал:

— Угу!

Подошли другие воины, принесли мои и свои доспехи и оружие. Мы облачились. Я разделил их на группы, показал, кто какой дом будет чистить в средней части замка,. самой большой и застроенной. Там должна прятаться основная часть жителей сопели Парцхиси, расположенной в долине километрах в пяти отсюда. Меньшая, кто поумнее, спряталась в других местах в горах. Мы иногда видели их, карабкавшихся по склонам. Желающих гоняться за ними не находилось.

— Работаем тихо. Женщин и детей не трогаем. Продадим их работорговцам, — еще раз напомнил я.

Узкая и низкая дверь в стене, втиснутой между двумя пиками и отделяющей верхнюю часть замка от средней, имела с нашей стороны два засова, изготовленных из стволов молодых деревьев, но закрыта не была. Как и двери в домах, расположенных в средней части замка. Деревенская привычка. Все свои, воров нет. К ней добавлялась уверенность, что забраться в замок наши воины не смогут. Они ведь кочевники. Куда им лазать по горам⁈ Собак в этой части тоже не было. Их всех держали в нижней, опасаясь нападения только снизу. Сторожевые псы услышали нас, полаяли. Кто-то там погонял их, чтобы несли службу в нужном направлении и не мешали спать.

Мой отряд распался на группы по пять-семь человек и разошелся к одноэтажным домам с высокими крышами, поддерживаемыми центральным толстым столбом и одной или двумя парами потоньше. Крыты соломой или дранкой. Обычно внутри одно помещение с открытым очагом и дырой в верхней части стены у крыши для выхода дыма. Иногда делают выгородку для скота. Мебели минимум: стол, лавки, пара низких и широких лож, застеленных коврами у тех, кто побогаче, или толстыми шерстяными покрывалами у среднего класса, или рядном из грубой пеньковой или льняной пряжи у бедняков. Вошли в дома по моей команде — три удара плашмя саблей по камню. В ночной тишине эти звонкие звуки разлетелись по ущелью, умножаемые эхом. Я остался на центральной тропе возле стены, отделяющей эту часть замка от нижней. На ней тоже были деревянная дверь с двумя засовами, которые я предусмотрительно закрыл. Нам гости пока не нужны. Закончим здесь, сами к ним зайдем.

Если не считать лай собак в нижней части замка, сперва все шло тихо. Мои рекомендации, как резать спящих, сработали. Впрочем, горцы за свою жизнь столько баранов извели, что могли бы меня поучить. Вдруг в одном месте раздался женский вопль, оборвавшийся внезапно. Через несколько минут в другом месте закричал мальчишка, звавший на помощь своего отца, и замолк на полуслове. Затем сразу в нескольких местах послышались звуки боя, затихавшие в одном месте и возникавшие в другом. К ним добавился женский плач и призывы о помощи, которые резко обрывались.

Засуетились и в нижней части замка. Собаки там лаяли теперь без умолку. За дверью в стене послышались шаги и голоса. До нее добрались несколько человек, темпераментно обсуждая, что могло случиться в средней части. У них даже мысли не было, что напали враги. Самоуверенность зашкаливала. Подергав дверь, убедились, что закрыта.

— Нугзар!.. Шако!.. Резо!.. Открывайте! — начали орать по ту сторону двери.

Уверен, что те, кого они звали, уже мертвы. Звуки боя звучали только в одном месте, вскоре затихнув. Слышен был только женский плач в нескольких местах, причем недолго. Как предполагаю, дамам предлагали заткнуться по-хорошему, а в случае неисполнения заставляли по-плохому.

За стеной начали действовать. Кто-то колотил топором по двери, собираясь разломать ее. Она была из досок толщиной сантиметров семь. Обычно делают из вяза или дуба. Судя по тому, как застревал топор, скорее, первый вариант. Другие решили подсадить какого-то Махо, чтобы перелез через стену и открыл дверь. Я бесшумно подошел к тому месту, где они собирались это сделать, и присел, ожидая. Махо, что, наверное, сокращенно от Малхаз, оказался невысокого роста и худощав. Забравшись на стену, он повис на руках и спрыгнул. Во время приземления присел, а в момент распрямления был рассечен саблей от левого плеча наискось вниз, только легко вскрикнуть успел. Собираясь сюда, я думал, взять саблю или шестопер? Остановился на ней, правильно предположив, что воинов в крепких железных доспехах здесь будет мало, а против матерчатой защиты сабля лучше.

— Махо, что там? — позвали из-за стены.

Он не ответил, и я промолчал.

— Там тюркеби! — дошло наконец-то до тех, кто был по ту сторону стены.

Так сейчас грузины называют кочевников. Те в свою очередь всех обитателей Кавказских гор считают гюрджи (раб). От этого слова и произойдет русское название грузины. То есть мы их обзывали рабами, не догадываясь об этом, а они гордились этим, тоже не зная истину.

Больше никто не пытался перелезть через стену. Вскоре за ней и вовсе стало тихо. К тому времени горцы закончили зачистку средней части замка, начали группами подходить ко мне.

— Позовите остальных. Нам еще предстоит захватить самую трудную часть замка, — приказал я. — Трофеи потом соберем. Времени у нас на это будет столько, сколько захотим.

Сразу за дверью не было ни души. Мы спустились по крутой тропинке на небольшую площадь между домами, построились клином, во главе которого был я. Для аборигенов непривычное построение. Я показал его перед выходом. Потренировались малость, но не уверен, что смогут держать строй, отбиваться отрядом, а не по отдельности. Мы сперва повернули к домам, что были слева. Там их три, а справа два. Никого не нашли. Даже собаки исчезли. Пошли направо. Тоже пусто. Никого не было и в башне. Спустились к внешней стене замка и обнаружили открытую дверь в стене, шире и выше, чем в других двух. Она была изнутри завалена камнями, которые в спешке раскидали, и приоткрыли ровно настолько, чтобы мог протиснуться взрослый человек. Я бы подумал, что где-то нас ждет засада, если бы не знал грузин. Они, как и французы, отважны на эмоциональном всплеске, вдолгую не тянут. Кончились эмоции — кончилась смелость. Не зная, сколько именно нас пробралось в замок, а темнота любит умножать неприятности, приняли решение отступить на более выгодные позиции — удрали вместе с собаками, лай которых был слышен внизу, где стоят наши дозоры.

— Закрываем дверь и приваливаем камнями, чтобы не вернулись. Со мной здесь останутся два десятка воинов на всякий случай, а остальные займитесь сбором трофеев. Сносите всё сюда. Когда рассветет, рассортируем и поделим, — приказал я.

С оставшимися со мной людьми, двое из которых были легко ранены, расположился в нижней башне. Там тоже был квери с белым вином. Еще нашли широкогорлый кувшин, в котором хранились лепешки с сырной начинкой типа хачапури. Может, это они и есть. Раненых уложили на втором ярусе башни, а все остальные сели на лавки за длинным столом, оставив открытой дверь, выходящую в сторону заваленных ворот, и начали разговоры разговаривать под вино и закуску. Я удивил их знанием фарси, чтобы не ругали меня, не догадываясь, что понимаю. Мои спутники поделились впечатлениями от зачистки средней части замка. Хотели сделать по-тихому, но не получилось. В итоге пришлось немного посражаться толпой против одного-двух. Мои сотрапезники не привыкли пить вино в больших дозах, захмелели быстро и заговорили все сразу. Застолье распалось на несколько групп, ни в одной из которых мне места не было.

Я взял полную чашу вина и вышел на свежий воздух, сел на край длинной ступеньки-платформы перед входом. Звезды уже начали тускнеть, и отчетливее стали видны горные пики. Места здесь дикие и по-своему красивые, хотя по собственному желанию я сюда не приехал бы. У военного туризма есть плюсы — оказываешься там, где стоит побывать, но сам не сподобился бы.

30

Быстрое взятие Биртвиси произвело впечатление на аборигенов. Владельцы остальных горных убежищ поняли, что отсидеться не получится, поэтому или бросали свои замки, прятались в пещерах или перемещались по горам, стараясь не встретиться с нами, а потом возвращались. Правда, особо на эту мелкоту мы не заморачивались. Тимур ибн Тарагай с настойчивостью гончей шел по следу мепе Георгия. Своей армии он разрешил грабить и убивать всё и всех. Единственное условие — разрушать и сжигать церкви и монастыри. Типа мы не просто разбойники, а еще и боремся с неверными. Мепе Георгий петлял, пытался спрятаться в горах, а когда его находили, бежал дальше на северо-запад к берегу Черного моря. Остановился в середине зимы перед городом Цхум (Сухуми). Тамошний эристави (полунезависимый правитель отдельной территории) из рода Ачба, предупрежденный послами Тимура ибн Тарагая, запретил Георгию, которого перестал считать своим мепе, появляться в его владениях. Мол, прячься где-нибудь в другом месте, а нам неприятности не нужны.

В итоге загнанный правитель Грузии запросил пощады, пообещав заплатить колоссальный выкуп. Цифры называли разные, одна фантастичней другой. Сомневаюсь, что мепе Георгий хотя бы видел, а не имел столько золота и серебра. Тимур ибн Тарагай согласился. Как предполагаю, ему просто надоело гоняться за этим подлым трусом. В придачу к выкупу он забрал южные и юго-западные территории и раздал их командирам тюркских отрядов, воевавшим под его знаменами с султаном Баязидом. Теперь они тоже эмиры, пусть и не великие.

Через две недели, получив часть выкупа, который Тимур ибн Тарагай разделил между своими воинами, наша армия развернулась и неспешно пошла через Грузию на юго-восток. Все союзники были отпущены по домам. Города мы не грабили, только получали от них дань продуктами на три-пять дней в зависимости от величины населенного пункта. Обычно в крупных останавливались на два-три дня, чтобы великий эмир отдохнул. В последнее время он часто болеет, но не так серьезно, как во время осады Дамаска. Зато в деревнях наши отряды наводили шороху. Что не спрятали от нас, то пропало, кто не спрятался, тот раб. За нами шли несколько работорговцев, которые скупали пленников. Особо ценились мальчики. Их продадут султанам Египта и Румелии, как сейчас называется европейская часть владений покойного Баязида, где сделают мамлюками или янычарами.

В городе Джанза, будущей Гяндже, великий эмир получил послание, что его непутевый сын Миаха опять начал безобразничать в Султании, из-за чего там назревало восстание. Тут же с тремя тысячами отборных воинов и своими внуками Тимур ибн Тарагай ускакал туда. Вести в Самарканд армию, отягощенную большим обозом, доверил эмиру Фирузу ибн Джамилю, под командованием которого я начал этот поход и закончу.

Вечером второго дня после убытия великого эмира с нами решил расстаться Ибрагим ибн Мухаммад, правитель Ширвана. Я с ним не общался, не тот у меня статус, но говорят, что очень умный и гибкий человек. Уже то, что он сумел пройти между Тохтамышем и Тимуром ибн Тарагаем, сохранить свои владения нетронутыми, говорит о многом. Он считался вассалом великого эмира, но при этом не платил дань, участвовал в походах, но его отряд стоял в последних линиях и принимал участие только в грабежах, благодаря чему потери были минимальными, а трофеи наоборот. Я решил присоединиться к нему, чтобы добраться до города Баку, будущей столицы Азербайджана.

Шатер у эмира Фируза ибн Джамиля если не роскошнее, чем у Тимура ибн Тарагая, то ярче точно. Он сшит из разноцветных кусков шелка, из-за чего напоминает цирковой. Сейчас из него выбегут клоуны и акробаты и повеселят народ. Охраны всего одно кольцо, человек пятнадцать, дальние родственники эмира. Они знают меня, поэтому сразу доложили о прибытии и, получив разрешение, впустили меня в шатер.

Хозяин сидел на раскладном стуле, поставив ноги в медный таз, наполненный жидкостью цвета крепкого чая. Может, он и богат, чтобы позволить себе полоскаться в заварке, но, судя по красноватому оттенку, это, скорее, настойка зверобоя, а, судя по запаху, с добавкой шалфея и еще каких-то трав. У Фируза ибн Джамиля проблемы с ногами, постоянно жалуется всем и возит с собой лекаря, тоже больше похожего на торговца. Видимо, на самаркандском базаре они и нашли друг друга.

— Наш великий правитель говорил тебе, что я должен как можно быстрее попасть в Самарканд и изготовить ему новые модфы, чтобы его армия и дальше громила всех? — задал я вопрос.

Уверен, что Тимуру ибн Тарагаю было не до меня, когда отдавал распоряжения перед отъездом, но Фируз ибн Джамиль не признается, что не осведомлен о его планах. Так и получилось.

— Да, говорил мне, что нам нужно больше модф, — соврал он.

— С такой скоростью, как движется наш обоз, доберемся до Самарканда месяца через четыре. Это слишком долго. Нашему правителю могут потребоваться намного раньше, а ждать он не любит, сам знаешь, как наказывает опоздавших, — продолжил я.

— Да, спросит строго, не позавидуешь провинившемуся, — согласился эмир.

— Вот я и подумал, что можно ведь срезать путь через Ак дениз (Белое море, как сейчас тюрки называют Каспийское). Найму там кадыргу (гребное судно), чтобы отвезло меня прямо в Самарканд. Как мне сказали, купцы из Баку за месяц добираются. Если прибуду туда раньше нашего правителя и изготовлю модфы к его возвращению, буду вознагражден. Ты ведь и сам знаешь, как он щедр к тем, кто с усердием выполняет его поручения, — поделился я планом.

Сейчас Амударья впадает в Каспийское море почти напротив полуострова Апшерон, на котором стоит город Баку, немного южнее.

— Да, щедрость нашего повелителя — пусть живет долго и радостно! — не знает границ, — согласился Фируз ибн Джамиль, однако без особого энтузиазма, потому что лично ему ничего не перепадет.

На это случай у меня была заготовка:

— Я доложу ему, что это ты подсказал мне именно так сократить путь — и он наградит и тебя.

Вот тут-то у эмира и задергалось лицо от предвкушения щедрого подарка, которого не заслужил:

— Да, это будет правильно! Без меня сам бы ты не справился! Я поговорю утром с шейхом Ибрагимом ибн Мухаммадом, чтобы всячески помогал тебе!

Не знаю, что именно он сказал нашему союзнику, но к артиллерийской батарее была приставлена охрана из сотни конных лучников и в первый же вечер нам выдали недельный продуктовый паек: муку, бобы, немного риса и вяленого мяса, хотя мы особо не нуждались, потому что награбили много в Грузии. Да и почти каждый день я охотился с собаками, привозя две-три косули. Часть добычи обменивали на недостающие продукты. Но, если дают, зачем отказываться⁈

Через неделю, за два дня до прибытия в Шемахи, столицу Ширвана, со мной, возвращавшимся с охоты, как бы случайно встретился шейх Ибрагим в сопровождении охраны всего из пары десятков воинов. Это его территория, бояться ему тут некого. Как я слышал, поданные обоготворяют шейха Ибрагима ибн Мухаммада. Ему немного за пятьдесят. Черные густые усы и короткая борода с проседью. Лицо мягкое и умное, благодаря глазам, словно бы наполненным вселенской печалью. На голове остроконечный стальной шлем с кольчужной бармицей сзади и по бокам. Поверх кольчуги из маленьких тонких колец надет шелковый темно-зеленый халат. Кожаные штаны и сапоги черного цвета. С наборного ремня из серебряных бляшек слева свисает сабля в черных деревянных ножнах с золотыми деталями. Ехал на вороном сиглави, подаренном Тимуром ибн Тарагаем.

Обменявшись приветствиями, я подарил ему одну из трех добытых ланей. Уверен, что у шейха и без меня хватает поставщиков свежего мяса, но обмен подарками — обязательная часть азиатского менталитета, как и у многих других народов на разных континентах. Он поблагодарил меня, завязалась беседа. Мы поскакали рядом в сторону нашего лагеря, обмениваясь мнениями о завершившемся военном походе Тимура ибн Тарагая.

— Вклад твоих модф в его победы безусловен! — похвалил шейх Ибрагим ибн Мухаммад. — Я никогда раньше не видел такие. Те модфы, что делают мои мастера, ни в какое сравнение не идут с твоими.

— Их изготовили лучшие литейщики Самарканда, после того, как научил их, — не удержался и похвастался я.

— Где бы мне найти такого специалиста, чтобы обучил моих мастеров⁈ Я бы озолотил его! — как бы в шутку воскликнул он.

Я правильно понял намек и сказал:

— Пока жив великий эмир, все будут верно служить ему, иначе останутся без голов. Что будет дальше, никто не знает. Может быть, его наследники будут такими же доблестными воинами, а может, и нет. Тогда специалисты, ставшие ненужными, разъедутся, кто куда. Кто-нибудь наверняка перейдет на службу к тебе.

Шейх Ибрагим ибн Мухаммад тоже правильно понял намек и сменил тему разговора, начав рассказывать, что потратит часть военной добычи на постройку новой мечети в своей столице в благодарность за помощь свыше, без которой его страна могла бы погибнуть вместе с ним. Редко я встречал людей, которые делятся своими заслугами, а не приписывают себе чужие. Если бы у меня не было желания перебраться в более приятное место, поступил бы на службу к правителю Ширвана.

По прибытию в Шемахи, довольно крупный по нынешним меркам город, расположенный в предгорье, шейх Ибрагим ибн Мухаммад подарил мне десять рулонов шелковой ткани разных цветов, изготовленной здесь. Теперь это не дефицитный стратегический товар, хотя цена все еще высока, не для бедняков. Для сопровождения артиллерийской батареи были выделены еще три сотни всадников и продукты на пять дней пути. Впереди поскакал гонец с посланием к эльтеберу (наместнику) города Баку с приказом оказать нам всяческое содействие.

31

Баку расположен на холме на южном берегу полуострова Апшерон. Пока что это провинциальный город, в котором иногда зимуют правители Ширвана. У моря зима мягче, но донимают сильные ветра. Это уже самый крупный порт на Каспийском море. Основная статья экспорта, как и в будущем — нефтепродукты. Город обнесен рвом шириной метров пять, частично заполненным водой, частично сухим, двумя каменными стенами со средней высотой метров шесть и многочисленными башнями разной формы и размера, построенными в разное время. Одна старая башня была высотой под тридцать метров. Ее возвели зороастрийцы, как башню молчания — для утилизации трупов, а мусульмане перестроили и включили в систему обороны.

Эльтебер Халиль ибн Ибрагим, старший сын шейха, пятнадцатилетний молчаливый юноша, располневший не по годам, облаченный в шлем с пучком обрезанных павлиньих перьев и длинную и великоватую кольчугу с приваренными, железными пластинами в самых неожиданных местах, встретил нас с отрядом сотен в пять отборных конных копейщиков на подъезде к городу и проводил до Мултанского караван-сарая, расположенного в городе возле ворот, выходящих к порту, и башни молчания. Это поручение отца его явно тяготило. Ускакал, не попрощавшись, сразу же, как добрались до места назначения, уведя с собой нашу охрану. В гости не пригласил, чему мы с ним оба были рады.

Свое название заведение получило от города Мултан, откуда сюда прибывали караваны с товарами. Это было высокое каменное одноэтажное здание из пяти секций, ограждающих двор в форме неправильного пятиугольника, примерно в центре которого был простенький маленький шестиугольный фонтан, к одной стороне которого примыкала вытянутая восьмиугольная каменная чаша, заполненная водой. Из нее могли пить одновременно семь лошадей. Сколько ослов, волов или верблюдов — не знаю, не видел. В четырех секциях находились четырнадцать высоких складов-спален с арочным крыльцом и дверью с окном над ней, закрытым деревянными жалюзи. На крыльце по обе стороны от двери стояли деревянные лавки. Посередине пятой секции были арочные ворота для въезда, по сторонам от которых располагались конюшня с сеновалом и жилье хозяина Хашима, просто Хашима, как он потребовал называть себя — длиннорукого и избыточно волосатого типа лет двадцати двух, похожего на обезьяну больше, чем многие представители приматов. Вдобавок он и ходил, малость наклонившись вперед, словно собирался встать на четвереньки, чтобы передвигаться быстрее, а состояния покоя не ведал, даже когда общался. Мало того, что яростно жестикулировал, произнося продолжительные монологи, состоявшие из повторов, так еще и смещался влево-вправо, будто качал маятник перед началом схватки. В караван-сарае занят был всего один склад, поэтому мы разместились в пяти. Просто Хашим предлагал не стесняться, располагаться во всех свободных. Мы гости шейха Ибрагима ибн Мухаммада, который заплатит за всё. Не думаю, что деньгами. Скорее всего, налоговым вычетом. Меня это не интересовало, не спрашивал. Главное, что хозяин караван-сарая был искренне рад нам.

Более того, Хашим тут же известил купцов, что мы купим большую кадыргу, чтобы добраться по воде до Самарканда, и продадим лошадей, кроме двух арабских, и фургоны и телеги, кроме артиллерийских лафетов. При этом предупредил всех, что мы гости их шейха Ибрагима ибн Мухаммада, который очень расстроится, если его другу, то есть мне, что-то не понравится. Благодаря этому, приходили ко мне с реальными предложениями и торговались недолго.

Сперва я приобрел за две тысячи серебряных динаров (девять килограмм серебра) галеру, повидавшую виды, но еще крепкую, с восемнадцатью гребцами. Продавец, пожилой степенный перс с холеной бородой, облаченный во все черное, как он сразу сообщил, в знак траура по отцу, предлагал купить всех гребцов, но я отобрал только русских, объяснив, что они крупнее, крепче и выносливее, а на остальные весла посажу своих ифритов. Кадырга, от названия которой произойдет русское слово каторга, была местным вариантом одномачтовой тридцатидвухвесельной либурны без палубы, только куршея. Длина почти тридцать метров, ширина около пяти, осадка девяносто пять сантиметров. Два длинных рулевых весла, соединенных поперечной жердью. Парус большой латинский. Якоря каменные с деревянными штоками. Подводную часть перед началом навигации основательно промазали битумом. Продавец подогнал четырех своих рабов, которые подновили покрытие за полдня. Еще он прислал кузнеца, который расковал всех гребцов. В зависимости от того, на каком борту сидели, у них был железный оков с короткой цепью на левой или правой ноге. Не купленных мной рабов перевели на другую кадыргу.

Мои первым делом пошагали в хаммам, что переводится с арабского, как горячая вода. Так здесь называют мусульманский вариант римской бани. В отдельном помещении в большом котле кипятят воду. Пар через отверстие в стене поступает в парильню, где поддерживается температура от тридцати градусов для женщин до пятидесяти для мужчин. Обычно хаммам делится на две части, мужскую и женскую. Если заведение маленькое, то посещают по очереди через день. В женский день вход перекрывают натянутой поперек веревкой на уровне живота, чтобы войти можно было, только согнувшись — в унизительной для сильного пола позе. Хаммам посещают все и часто. Как говорил пророк Мухаммад, чистота — половина веры. Вдобавок это место праздных тусовок и деловых встреч. Заведения для богатых украшены дорого и красиво. Там клиентам предоставляют самые разные услуги, включая сексуальные, причем, как девочек, так и мальчиков. У аборигенов приветствуется активный гомосексуализм. Западло быть петухом. Рабов я отправил в дешевый и суровый. Там им сперва обрили наголо головы. Затем перешли в парильню и далее в помывочную, чтобы избавиться от слоев грязи, накопившихся за летние месяцы. Их грязная, истрепанная, вшивая одежда была отдана истопнику, чтобы нагрел парильню погорячее. Не знаю, сжег он ее или оставил себе, но пару поддал. После помывки каждый раб получил новые чистые хлопковые рубаху и штаны коричневого цвета, широко распространенного в этих краях, наверное, из грецких орехов получают краску, и соломенную шляпу с узкими полями. Поселил я новичков в нашем караван-сарае, заняв пустующий склад.

Один из артиллеристов, не догадываясь или очень даже зная, что я слышу, сказал им:

— Повезло вам. Хозяин наш из князей, добрый христианин, кормит хорошо, не бьет без дела.

И он, и гребцы даже не догадываются, как им повезло.

В следующие два дня я заказал и получил готовую чашу и стекло для магнитного компаса, которые скрепили смолой, и провел тренировки на кадырге, посадив на свободные весла артиллеристов, в первую очередь возниц и подносчиков, через одного с опытными гребцами. Помотались по Апшеронскому заливу. Сперва часто цеплялись веслами, не попадая в такт, отбиваемый барабаном, но постепенно научились. Привыкшие с детства к тяжелому физическому труду, гребли мощно и подолгу.

После этого начали перевозить на судно наши грузы, для охраны которых назначил там круглосуточный наряд из пяти человек. Туда же доставили новый треугольный плавучий якорь с каркасом из плотной твердой акации, каменных грузов на двух углах и «парашютом» из пропитанной битумом дерюги. Аборигены понятия не имели, для чего он нужен, а моим невероятным объяснениям не верили. В плохую погоду они вытаскивают свои гребные суда на берег и ждут, когда наладится. Штормовать в открытом море не приучены, а для моего плана такой вариант был вполне вероятен. К тому времени у нас осталась всего одна телега. Точнее, была продана и она, но за небольшую скидку договорился с новым хозяином, что получит ее перед нашим отплытием. К награбленному во время похода в Малую Азию я добавил рулоны местной шелковой и хлопковой ткани. Они легкие, не перегрузят кадыргу, а что-то на них да заработаю. Впереди меня ждет много расходов.

Пушки, порох и динамит до последнего держал в караван-сарае. Слишком много людей вертелось возле нас, и всех интересовали модфы, хотя убеждали в обратном. Шейх Ибрагим ибн Мухаммад, несмотря на заверения в дружбе, был не прочь выведать военные секреты своего сеньора. Особенно засуетились, когда я купил и погрузил на судно пять мешков селитры и два серы и тюк длинноволокнистого хлопка. Этих товаров здесь много и стоят дешево. Наверное, думали, что прямо в кадырге буду изготавливать порох. Каждый вечер к ней приходили якобы просто щедрые люди и предлагали наряду угоститься вином. Я предупредил своих нестойких к выпивке подчиненных, которые уже довольно бегло говорили на тюркском, чтобы гнали всех в шею, иначе из-за своей жадности и глупости нарвутся на большие неприятности. Было у меня желание вчинить шейху какую-нибудь встречную подляну, но не успел.

Полуостров Апшерон — самое ветреное место на всем Каспийском море. Видимо, ветра были выданы в нагрузку к залежам нефти и газа. Все время со дня приезда в Баку дули северные. Для жителей самое то, потому что малость прибивали летнюю жару. Для меня не очень, потому что были встречными, а идти галсами под латинским парусом с необученным экипажем — это тот еще геморрой. Я не рискнул, решил подождать. Может быть, меня специально придержали, чтобы накупил много разных товаров, которые до прибытия в город меня не интересовали. Глядишь, пригодятся на новом месте. Я накупил разных семян, потому что не знал, где именно осяду, в каком климате, хотя предположения были. Заодно изготовил разделительные решетки для ульев. Пчелы есть везде, кроме Крайнего Севера, куда я пока не собираюсь. Мастерам сказал, что решетки нужны для просеивания составных частей пороха. Пусть шпионы ломают голову, пытаясь понять, каких именно и зачем.

Этот день настал. В закрытом дворе караван-сарая направление ветра не определишь. Разве что задует с подвыванием штормовой и стремительно погонит по небу облака. Я не сразу понял, что слабый северо-восточный сменился на слабый юго-восточный. Вышел на улицу, чтобы отправиться на берег моря, проверить, как там дела на кадырге, и вдруг осознал и возрадовался. Не поверив в свое счастье, прогулялся за ворота, где дома и крепостные стены не мешают, убедился, что не ошибся, после чего быстро вернулся в караван-сарай.

— Собираемся, перевозим все оставшееся имущество на ладью! — скомандовал я, использовав термин, привычный моим подчиненным.

На Лейлу было жалко смотреть. Она не умеет плавать и панически боится больших водоемов. Однажды в Смирне позвал ее покататься на лодке. Все минут пять она с побледневшим, напряженным лицом сидела на кормовой банке, вцепившись обеими руками в планширь, смотрела на меня остекленевшими глазами и явно не видела. Вернул ее на берег и зарекся когда-либо брать в море. Теперь предстояло плыть долго, вдали от берега, и моя жена мысленно хоронила себя.

Служанки без ее помощи и распоряжений упаковали наше имущество, пока единственная лошадь по очереди отвозила на кадыргу пушки, порох, динамит и бочки со свежей водой. Я в это время с двумя артиллеристами обошел ближайшие пекарни и скупил к удивлению и радости их хозяев все нераспроданную к тому времени чуреки — тонкие круглые пшеничные лепешки из дрожжевого теста — и кутабы — пресные пшеничные пироги с начинкой из разной зелени и творога или сыра, сколько пекарей, столько и рецептов. Когда вернулись в караван-сарай, телега уже была нагружена нашими личными вещами. Ее новый владелец держал повод, чтобы отвезти груз на берег моря и наконец-то начать пользоваться своей покупкой. Два моих арабских жеребца были привязаны сзади. Ходить в оглоблях им западло. Я дал команду начать движение, а сам задержался немного, попрощался с просто Хашимом, дал ему чаевые — по серебряной таньге за каждый наш день проживания в караван-сарае.

— Остальное сдерешь с шейха Ибрагима ибн Мухаммада! — пошутил я на прощанье.

— Нет-нет, что ты! Мы рады помочь своему правителю! — искренне произнес он.

Что мне нравится в азиатах, так это искренность, с какой они восхваляют своих руководителей любого ранга, а затем проклинают, или наоборот, иногда делая по несколько реверсов.

Барахло перегрузили на кадыргу быстро, а вот с жеребцами пришлось повозиться. Один из артиллеристов получил копытом в бедро и долго катался, завывая от боли, по песчаному пляжу. Я раздал оставшиеся местные мелкие бронзовые монеты зевакам, предложив столкнуть нас в море. Только поднялся на борт кадырги и был убран трап, как все мужчины, кто был на берегу, даже те, кому не досталось монет, дружно налегли и вытолкнули судно на воду. Мы помахали им, они нам и пожелали счастливого плавания. Квадрига какое-то время шла по инерции, пока два рулевых, назначенные мной из рабов-гребцов, как более сведущие в этом, не повернули по моей команде рулевые весла, чтобы лечь на курс зюйд-ост. Вот и все, прощай, Азия! По моей команде гребцы опустили длинные весла в воду, налегли на них, сбившись пару раз. Затем приловчились, и мы довольно ходко пошли против ветра между двумя из трех островков, расположенных напротив порта. Апшеронский залив огражден с востока длинной песчаной косой. У нас ушло часа четыре, пока обогнули ее и легли на курс норд-ост, в полборта к ветру.

— Суши весла! — отдал я приказ, а после его выполнения второй: — Поднять парус!

Ветер к полудню посвежел, но все равно был пока слабоват. Под желтовато-серо-белым латинским парусом, сшитым из трех слоев конопляной дерюги, меньше подверженной гниению, чем льняные или хлопковые ткани, шли со скоростью узла четыре, раза в полтора медленнее, чем на веслах. Теперь нам некуда спешить. До противоположного берега все равно не доберемся за световой день. В этом месте Каспийское море самое узкое, миль сто сорок всего, если идти строго на восток, но нам туда не надо. Придется ночевать в открытом море. Оно пока спокойное, волны высотой всего с треть метра. Немного накренившись на левый борт, кадырга рассекала их. Серо-белые каспийские чайки, похожие на клочки нашего паруса, покружились над ним и вернулись к берегу, поняв, наверное, что мы не рыбаки, что ничего им не обломится.

Лейла, с момента погрузки сидевшая в шатре, установленном на корме, решилась выйти наружу и сразу присела, точно боялась, что ее сдует ветром в море или скатится туда при крене, несмотря на толстые веревочные леера, натянутые между деревянными стойками, ограждающими по краю полуют. Пример детворы, которая с криком и смехом носилась по куршее вместе с собаками от кормы до бака и обратно, ее не впечатлял.

— Если упадешь за борт, спасу тебя! — шутливо произнес я.

Улыбнулась, но по остекленевшим глазам было видно, что не верит в чудеса. Дал ей время пообвыкнуться, понять, что всё не так уж и страшно, как ей кажется, а настолько страшнее, что не стоит об этом и думать.

Во второй половине дня ветер начал усиливаться, подросли волны. Они на Каспийском море короткие, «стоячие», но невысокие. Складывается впечатление, что несешься по ребристой стиральной доске. Это раздражает с непривычки. Зато в судно захлестывают слабо, только брызги залетают, если идет быстро. Я предположил, что к ночи ветер раздуется до штормового, поэтому в сумерках приказал опустить парус и расстелить через куршею и закрепить к бортам так, чтобы носовая часть трюма была защищена от брызг, чтобы там могли спокойно находиться члены экипажа. Мы отдали с бака плавучий якорь на длинном толстом канате, пропитанном липким битумом. Поработаешь с таким — и долго и тяжело отскребываешь ладони и пальцы. Когда вышли на якорь, кадырга резко развернулась носом к ветру. Так она будет медленно дрейфовать на северо-запад, как бы по центральной оси Каспийского моря.

— Сейчас поужинаем, после чего ложитесь спать. На ветер и волны не обращайте внимания. Ладья у нас крепкая, выдержит. Когда ветер утихнет, поплывем дальше, — сказал я гребцам и пассажирам, которые явно испугались, что придется в такую погоду ночевать посреди моря.

Шатер на полуюте приказал убрать. Он и так с натугой выдерживал порывы ветра. Женщин и детей отправил в кормовую часть трюма, где лежал наш груз и стояли закрепленные растяжками пушки. Сверху были мягкие тюки с тканями. Спать на них будет комфортнее, чем на голой палубе, как придется многим гребцам.

Сам лег на ковре, расстеленном на мешках с селитрой и рядом с бочками с порохом и динамитом, которые, если бы рванули, разнесли бы нас всех на атомы. Сон долго не шел, несмотря на то, что кадырга теперь плавно покачивалась, убаюкивала. Под завывание штормового ветра думал о том, что Тимуру ибн Тарагаю доложат, что мы вышли из Баку, решив напрямую пересечь море — такую версию я поведал просто Хашиму, а он, в чем не сомневаюсь, всем соседям, приятелям, друзьям, и эта информация добралась до ушей эльтебера Халиля ибн Ибрагима — и попали в жуткий шторм. Давно в их местах не было такого. Наверное, мы утонули. Так что ифриты больше не помогут великому эмиру побеждать соперников. Впрочем, сражаться ему не придется потому, что зимой Тимур ибн Тарагай соберется в поход на Китай и умрет по пути туда.