Боги войны

4

10

Пока живешь один, всего хватает, кроме денег. Как только рядом появляется женщина, вдруг узнаешь, что тебе много чего еще надо, особенно женской одежды. Даже удивительно, как без всего этого ты умудрялся обходиться⁈ Оказывается, у тебя ковры не те, посуда не той системы и вообще живешь ты неправильно. Не можешь — научат, не хочешь — заставят. Не сопротивляйся — и будешь счастлив. И тебя таки убедят, что ты безмерно счастлив. Это все потому, что мужчины и женщины решают разные задачи. Первые ищут и частенько находят, где свернуть голову кому-нибудь или на крайняк самому себе, а у вторых инстинкт продолжения рода, для чего надо очень много предметов, большая часть которых никогда не пригодится или без них запросто можно обойтись, но они должны быть, потому что так записано в программе, в которую по мере развития материальной базы общества вписываются новые позиции. Хотя у меня есть подозрение, что женщины выходят замуж и заводят детей всего лишь для того, чтобы кто-то был обязан слушать их болтовню.

Пришлось мне соответствовать культурному коду своей жены, закупать всякое барахло в непомерных количествах. Вдобавок старая служанка не выдержала прессинг новой хозяйки, запросилась на покой, отказавшись даже от надбавки к зарплате. Я решил возникшую проблему самым сложным способом. В Самарканд как раз пригнали большую партию рабов с территории Рязанского княжества. Родослав, младший сын великого князя рязанского Олега, был отослан заложником в Золотую орду, где сейчас правил Тимур Кутлук, но через год сбежал. Отвечать пришлось жителям княжества, на которое был произведен набег. Часть пленников попала на рынки богатого Турана. В первую очередь раскупают молодых мужчин и красивых девушек. Я предложил Петру и Афанасию выбрать себе жен из тех рабынь, что остались. Младшему, которому уже пятнадцатый пошел, не терпелось кому-нибудь засунуть, поэтому метнулся по рынку и определился быстро. Старший ходил долго, присматривался, кривился, пока не нарвался на бойкую девицу лет четырнадцати, не красавицу, но приятной наружности, которая, услышав русскую речь, сделала выбор за него.

— Чего нос воротишь⁈ — возмутилась она, когда старший из братьев собрался было пойти дальше. — Помоги бедной девушке, а то нехристю достанусь!

Он от растерянности кивнул — и получил ту, что заслужил. В итоге я наладил личную жизнь своих слуг и обеспечил жену сразу двумя служанками. Разбитная по имени Ульяна оказалась хорошей поварихой, а тихая Ольга, выбранная Афоней, убирала, стирала, занималась рукоделием вместе с Лейлой.

За семейными хлопотами и обучением артиллерийских расчетов, с которыми я время от времени проводил учения, приближенные к боевым, пролетел год. В новом тысяча триста девяносто восьмом задумал великий эмир Тимур ибн Тарагай с кем-нибудь повоевать. Не то, чтобы ему надоела спокойная жизнь, но армию имел большую, которую содержать в мирное время тяжко и распустить нельзя, потому что перебегут к другому, более воинственному. Самый лучший выход — перевести ее на самообеспечение. Для этого надо вторгнуться в другую страну.

Первым в бой был отправлен Пир-Мухаммад, младший внук от старшего сына Джихангира, родившийся через сорок дней после смерти отца. Ему поручили захватить город Мултан, расположенный на территории будущего Пакистана. От этого населенного пункта начиналась караванная дорога, ведущая на полуостров Индостан. Внук потратил два месяца и таки захватил город. Следом был отправлен внук Махаммед, старший сын покойного Джихангира, с приказом завоевать Кафиристан (Земля неверных, язычников) — территорию на южных отрогах Гималаев, где жили племена, не подчиняющиеся никому, что уже само по себе непозволительная роскошь, требующая немедленного наказания. Судя по донесениям, приходящим оттуда, получалось у него так же плохо, как и у его младшего брата.

Тогда отправился в поход и сам великий эмир с главными силами. Точнее, он объявил газават — священную войну за веру. Погибшие во время нее будут мучениками, которым уготовано место в раю. Гурии уже принимают ванну и наносят макияж, чтобы встретить грязных, окровавленных героев.

Моя артиллерийская батарея шла с главными силами, двигаясь в конце колонны перед обозом. Замыкал ее мой фургон, которым управляли Петя и Афоня. Не знаю, как мои слуги, а я с радостью умотал из дома, наполненного тремя беременными бабами. От одной не знаешь, где спрятаться, а три — это стихийное бедствие. Я большую часть времени ехал верхом на караковом иноходце, приобретенном незадолго до похода. Боевой конь шел пристяжным к паре меринов, запряженных в фургон. Ближе к остановке на ночевку я отрывался от колонны и что-нибудь подстреливал на ужин себе и подчиненным. Чаще добывал джейранов. Когда добрались до отрогов Гималаев, несколько раз подстрелил мархуров (фарси: поедающий змей) — винторогих козлов. Я думал, что название получили из-за закрученных рогов длиной до полутора метров, похожих на змей, обвившихся вокруг невидимого посоха Асклепия, как на символе медицины. Оказалось, что аборигены верят, будто эти травоядные пожирают гадов, и что их мясо может вылечить от укуса змеи. На вкус оно так себе, на большого кулинарного оригинала, но, если протомить со специями, есть можно. Почти у всех в желудке был безоар — камень из непереваренных частиц. Сейчас считается лечебным. Если приложить к месту, куда укусила змея, сразу выздоровеешь. Если нет, то виноват будет не безоар. Я оставлял эти камни и закрученные рога себе. Может быть, продам в Самарканде. Там и то, и другое в большой цене.

Воевать с горцами — то еще удовольствие. Особенно в холодное время года. Пока мы дотопали неспешно до Кафиристана, наступил сентябрь. Кое-где в горах уже лежал снег. Воины Мухаммада ибн Джихангира зачистили предгорье, а дальше начались проблемы. Кафиры поднялись выше в горы, организовали там оборону. На большие подразделения нападали из засад, на маленькие отряды — многократно превосходящими силами. Догнать их было невозможно. Оставалось уничтожать деревни, поля, сады — подрывать материальную базу. Чем и занималась наша армия два месяца, про себя проклиная великого эмира. Трудности и потери были несопоставимы с трофеями. Тимур ибн Тарагай отлично понимал это, но уперся рогом, не желая уходить, не поставив жирную точку. Надо было сохранить лицо, иначе другие народы и племена перестанут его бояться.

Выход нашелся. На вершине одного из отрогов обнаружили небольшой каменный замок. Эдакое орлиное или ласточкино гнездо, смотря, кем считаешь себя. Добраться до него было очень трудно. К замку вела всего одна тропа, по которой в нескольких местах с трудом пройдет человек или осел. Скоро снег завалит ее — и тогда до оттепели к замку не проберется никто. По непроверенным сведениям в нем засело около сотни воинов. Запасов еды и дров у них много, как минимум, на зиму. С водой проблем нет, потому что там все еще лежит прошлогодний снег. Именно этот замок и решил захватить великий эмир, чтобы с чистой совестью двинуться дальше.

Предыдущие изнуряющие действия не касались артиллерийской батареи. Я сразу объяснил великому эмиру, что в горах от пушек толку никакого. Глупо тратить бесценные боеприпасы на то, чтобы укокошить пару горцев. Заряды пригодятся для сильных противников. Мне поверили и оставили нас в покое. Артиллерийская батарея разместилась в центральном лагере в прямой видимости от большого черного шатра великого эмира, стоявшего на вершине холма и окруженного тремя кольцами личной охраны. Мы спим — жалованье идет. Это позволяло относится спокойнее к отсутствию трофеев.

Я вернулся с охоты, привез джейрана. Уже не жарко, мясо портится медленно, поэтому часть съедим вечером, часть утром на завтрак. Себе возьмем лучшие части туши, а остальное отдадим подчиненным, чтобы нарезали маленькими кусочками и добавили к вареным бобам, которые сейчас у нас основная пища. Мои слуги свежевали тушу, когда я увидел кавалькаду, двигавшуюся в нашу сторону. Тимур ибн Тарагай объезжал лагерь, организованный не намного хуже римских, с ровными рядами шатров и палаток, разве что роль защитных сооружений играли повозки. Великий эмир делал осмотр каждые три-четыре дня. Наверное, вид большого числа воинов повышал его самооценку. Конь под ним крупный, но не арабский. У великого эмира чисто монгольское отношение к лошадям — лишь бы вёз, не спотыкаясь — чередуется с желанием подчеркнуть свой статус. Сейчас, видимо, был промежуточный этап. Я вышел поприветствовать, доложить, что во вверенном мне подразделении происшествий не случилось.

— Завтра мы отправимся в горы захватывать замок. Нужны будут твои модфы, — важно объявил он.

— Какой именно замок? Где он находится, как укреплен? — спросил я.

— Высоко в горах. С трех сторон высокие отвесные скалы, а с четвертой — узкий подход, с глубоким рвом, — рассказал Тимур ибн Тарагай. — Разобьешь его модфами. Если на приступ идти, много людей потеряю.

— Я сделаю это и без модф. Незачем их таскать по горам, — предложил я.

— Как именно? — спросил он.

— Заложу пороховой заряд под стену и взорву, — ответил я, не вдаваясь в такую подробность, как динамит.

Все равно он не знает, что это такое.

— А сумеешь? — с сомнением спросил великий эмир.

— Я тебя хоть раз подводил? — задал я встречный вопрос.

— Рискуешь головой, — предупредил он.

А то я не знал!

— Нужны будут люди с кирками, ломами, лопатами, чтобы вырубить в скале нишу для заряда, — потребовал я.

— Обеспечу, — заверил Тимур ибн Тарагай. — Выступаем утром.

После чего поехал дальше так же неторопливо, как ранее.

Утром небольшим караваном из тысячи всадников и пары сотен саперов отправились в горы. Я ехал в сопровождении воина из своей батареи, самого сильного и быстрого, который вел на поводу выделенного нам осла, нагруженного небольшим просмоленным бочонком дымного пороха. Под ним были спрятаны бруски динамита. Пусть думают, что у меня порох такой ядреный. Эпоха динамита еще не пришла. Делиться своими знаниями не собираюсь. Все равно они не приживутся. Иначе Альфред Нобель останется не при делах и не учредит премию, которую в большинстве случаев будут вручать умелым шоуменам, а не талантливым ученым и писателям. Какой учредитель, такая и премия.

Путь был долгим и трудным. Мы добрались до узкой заснеженной тропы, идущей вдоль склона под острым углом вверх. Лошадь запросто сорвется. Оставили своих на площадке перед этим местом и дальше пошли пешком. Тимур ибн Тарагай шагал одним из первых, опираясь на посох и неестественно выкидывая вперед правую ногу, которая почти не гнется. Каждый шаг дается ему с болью. Железный старик. Имя и прозвище получил не зря.

Я с подчиненным, который вел осла с бочонком, замыкал шествие. Тропу уже притоптали, но пока не сильно, ноги не скользят. Все равно очко поскрипывает. Склон не очень крутой, однако катиться будешь долго и каменных препятствий на пути встретишь много.

Замок открылся примерно за километр. Припорошенный снегом, он казался наростом на горном отроге. Я ожидал увидеть что-то более впечатляющее типа Керака в Трансиордании. Вдобавок с одной стороны, самой низкой, скала имела отрицательный угол наклона и в ней были полости. Тропа расширилась, и я догнал Тимура ибн Тарагая, лицо которого было напряжено, губы и зубы плотно сжаты.

— Мой повелитель, надо остановиться здесь, на безопасном расстоянии. Отсюда будет хорошо видно, — предложил я. — Вперед пойдут только рабочие со мной, зайдем снизу, и лучники наверх, чтобы сгоняли со стен защитников замка, не давали им кидать в нас камни.

— Будь по-твоему, — согласился он и жестом показал телохранителю, чтобы поставил раскладной стул, который нес за своим командиром.

Рабочие, снабженные кирками, ломами и лопатами, были из пленников. За ними присматривала сотня воинов. Все вместе мы приблизились к скале, на которой возвышался замок. Там на стенах и башне молча стояли воины. На некоторых зубцах уже лежали наготове большие каменюки, которые скинут на нас, если пойдем на штурм.

— Надо быстро перебежать под скалу вон в том месте, — показал я рабочим. — Там нас не достанут с замка.

Им очень не хотелось рисковать, но выбора не было. Или побегут за мной и, может быть, уцелеют, или их без суда и сожаления убьют охранники. Я сделал глубокий вдох и рванул первым. Так будет больше шансов добраться невредимым. Пока сообразят, прицелятся, я буду уже в мертвой зоне. Бежать пришлось в гору. Воздух здесь уже разреженный, быстро запыхиваешься, устаешь, потеешь. Зато сразу согрелся. Наверное, и страх повышал температуру тела.

Я успел проскочить. Большая часть рабочих тоже. Не повезло задним. Одному каменюка попала по голове, рухнул сразу и замер неподвижно. Белый снег рядом с ним начал краснеть. Второму попала в левую ногу. Он отлежался и отправился в обратную сторону, опираясь на руки и колено здоровой ноги. Камни в него больше не кидали.

Отдышавшись, я поднялся выше по склону, как выразился бы геолог моего уровня, грубообломочной молассы, обследовал впадины. В одной обнаружил песчано-глинистую прослойку. Там и назначил фронт работ.

— Сначала прорубите вглубь на пару черенков лопаты, а в конце справа выковыряйте нишу под бочонок, который привез осел, — приказал я. — Чем быстрее сделаете, тем быстрее вернемся в лагерь.

Ковырялись они, часто меняясь, с полчаса. Грунт был сравнительно мягким, легко поддавался киркам. Свободные рабочие в это время подносили крупные камни, чтобы потом заложить проход. Когда работа подходила к концу, я крикнул своему подчиненному, чтобы бежал к нам с бочонком. Осел будет везти слишком медленно. Он не человек, бегать не заставишь, а падающих сверху камней испугается, когда уже будет поздно, и, если уцелеет, рванет, куда глаза глядят. Если бы защитники замка знали, что с бочонком бежит самый опасный для них враг, то потратили бы все свои камни на него и тех, кто после его гибели попытался бы доставить груз по назначению. Они даже не догадывались и поэтому не тратили боеприпасы на одиночку. Мы с ним осторожно вскрыли бочку, затолкали ее в нишу, оставив крышку приподнятой. Я углубил в порох один конец самодельного огнепроводного шнура — обычную конопляную веревку, которую целый день вымачивал в насыщенном растворе калиевой селитры и вдобавок обмазал пиротехническим составом, а потом высушил. Проход завалили камнями. Шнур я пустил поверху, чтобы не придавливали. Снаружи положил горизонтально. Так будет гореть медленнее.

— Когда мы добежим до осла, поджигай и несись за нами, что есть силы, — приказал я своему воину. После чего скомандовал рабочим: — Вперед все вместе!

Вниз бежать легче и быстрее. Впрочем, защитники замка не сочли нужным тратить на нас камни. Видать, решили, что у нас ничего не получилось, отваливаем. Я поручил одному из них вести осла и помахал подчиненному, чтобы поджигал.

Шнур горел дольше, чем я предполагал. Успел добежать до сидевшего на раскладном стуле Тимура ибн Тарагая и малость отдышаться. Как предполагаю, мой довольный, радостный вид убедил великого эмира, что все идет по плану, поэтому ничего не спросил.

— Откройте рты, — посоветовал я ему и всем остальным, кто стоял рядом, — а то оглохнете надолго.

Не знаю, успели ли они последовать моему совету, потому что именно в этот момент и громыхнуло так, что осел подпрыгнул на всех четырех ногах, а большая часть воинов пригнулась, втянув головы в плечи. Мне показалось, что колыхнулась гора под ногами. Несмотря на распахнутый до отказа рот, по ушам словно бы хлопнуло со всей дури ладонями.

В том месте, где была заложена взрывчатка, из скалы вылетела большая масса камней, после чего часть скалы над ней вместе с половиной замка соскользнула вниз с легкостью снежной лавины. Образовалось огромное облако черного дыма и коричневатой пыли, скрывшие всё. Когда оно рассосалось, стало видно, что от замка осталась только дальняя стена. Все остальное в виде груды обломков лежало внизу, образовав покатый склон. Каменное здание рядом с уцелевшей стеной висело третью фундамента над обрывом. Возле него стоял воин с непокрытой лохматой черной головой и, сжав ее двумя руками, покачивался из стороны в сторону, как пьяный.

Великий эмир даже встал со стула. На его лице и лицах его подчиненных была смесь мистического ужаса, благоговейного удивления и детского восторга. Они дружно издали звук, объединивший в себе три этих чувства.

— Боги войны со мной! — подняв руки к небу, восторженно возопил Тимур ибн Тарагай.

11

С середины осени до середины весны в Индии сухой сезон. В это время преобладают северо-восточные ветра. Температура вначале низкая, около плюс пятнадцати, но к марту набирает обороты и переваливает за тридцать. Мы зашли в декабре. Пока что терпимо.

Большую часть территории полуострова Индостан сейчас занимает Делийский султанат, образованный два века назад тюрками-мусульманами. В последнее время их власть ослабла. За полвека от султаната отпали провинции Декан, Бенгалия, Джаунпур, Гуджерат, причем последние две за пять лет, после того, как к власти пришел младший брат предыдущего султана, слабовольный Махмуд, от имени которого страной управляет визирь-буддист Маллу Икбал. Вдобавок право на престол оспорил племянник Нусрат, началась гражданская война. Теперь в Делийском султанате было два правителя: одному принадлежала столица Дели и округа, второму — все остальное, что еще не отвалилось. У обоих было много денег и мало желающих воевать, поэтому боевые действия протекали вяло, длились уже несколько лет. Лучшее время для нападения трудно было придумать. Повод нашелся быстро: в Делийском султанате власть захватили буддисты, и надо срочно восстановить там истинную веру.

Воевать ни за одного из претендентов на престол никто не хотел. Города сдавались нам без боя. За пару переходов до населенного пункта к Тимуру ибн Тарагаю прибывала делегация горожан с выражением покорности. Им сообщали, сколько должны заплатить за согласие взять их под свое покровительство золотом и серебром и сколько и каких продуктов предоставить армии. Условия были тяжелые, но не смертельные.

Первый бой нам дали возле города Бхатнир. Это была армия раджпутов, отделившихся от султаната, под командованием их правителя Рая Дул Чанда. Говорят, что раджпуты — потомки кочевников, возможно, скифов или сарматов. По слухам, в их армии сто тысяч воинов, как, по тем же слухам, и в нашей. Точные цифры никто не знает, но, как мне показалось, надо делить на два или даже на три.

Встретились мы с ними в длинной, километра три, долине, разделенной на участки, с которых собрали урожай. Тимур ибн Тарагай лично поехал на рекогносцировку, как обычно, в сопровождении сотни телохранителей. Видимо, слишком близко подъехал, потому что на них напали. Охрана вступила в бой, погибнув, но дав правителю время унести ноги. Не совсем без ущерба — получил стрелу в левое плечо. Сам выдернул ее и выбросил. К вечеру рана начала опухать. Лекарь заподозрил, что стрела была отравленная. Откуда-то он узнал, что у меня есть безоары, и прислал гонца с требованием выделить один. Я отдал без колебаний, зная, что великий эмир умрет через несколько лет. Пусть думает, что это я спас.

К утру Тимуру ибн Тарагаю стало лучше. Предполагаю, что стрела была не отравленная, а обычная с шипами, которые мешали выдернуть. Из-за них сильно разворотил рану, вот она и припухла. Великий эмир приехал на поле боя, чтобы воины видели, что с ним все в порядке. Это положительно повлияло на их моральный дух. Сейчас армия — это в первую очередь полководец. Отара баранов под командованием льва побеждает прайд львов под командованием барана.

Обе армии начали строиться к бою. У раджпутов схема была типичной: в центре пехота, на флангах конница, позади запасной полк. Тимур ибн Тарагай, процентов девяносто армии которого составляет конница, предпочитает более сложную: в первой линии в центре один отряд пехоты, а на флангах по три конницы, причем один впереди, а два сзади по бокам, во второй (или это уже третья?) — головной конный отряд в центре и за ним в третьей — запасной.

Я внес нововведение в эту схему, поставив перед центральным отрядом первой линии свою батарею. До врагов по прямой около километра, до их флангов — около полутора. Мои пушки, использующие мощный порох, бьют на два с лишним. Правда, точность сильно страдает на дальних дистанциях. Не дожидаясь, когда раджпуты закончат построение, я начал обстрел конницы на их правом фланге. Обычно там ставят лучших, чтобы смяли вражеский левый и одним ударом решили судьбу сражения. Первый же пристрелочный выстрел, как мне показалось, снес голову всаднику из первой линии и, видимо, достал еще кого-то, потому что в глубине построения была движуха. Я приказал взять малость ниже. Второе пристрелочное ядро попало, поражая одного за другим, в район живота сразу нескольким конным врагам. Броня, если спасла кого-то, то только крайнего. Ядру плевать на кольчуги и даже панцири, проламывает их запросто. После чего мы повели огонь по очереди. Темп отрегулировался сам собой. Вскоре пушки стреляли через примерно одинаковые промежутки времени. Не успевали враги успокоиться после прилета одного ядра, как вот оно следующее. Каждое выбивало от двух до пяти вражеских воинов, а может, и больше. Бинокля у меня нет, а без него на такой дистанции трудно разглядеть. Перед батареей образовалось темное облако, которое с трудом раздувал слабенький северо-восточный ветерок. Наверное, врагам кажется, что ядра вылетают из этого черного сгустка, как бы материализовавшегося ракшасы (злого духа индуистов и буддистов), который обычно такого цвета. После того, как каждая пушка выпустила по одиннадцать ядер, терпение у конных раджпутов на правом фланге лопнуло. Они развернулись и ускакали в тыл.

Я навел пушки на левый фланг вражеской армии, где тоже стояла конница. Два пристрелочных выстрела, после чего заработали без остановок, пока после седьмой партии ядер не пришлось менять прицел, потому что вражеская армия пошла в атаку. За конницей все равно не поспеем, поэтому приказал повернуть пушки на пехоту, наступающую прямо на нас. Результат стал зримее. Каждое ядро выбивало прореху глубиной в несколько человек, во все стороны летели обломки щитов и человеческие конечности. Стоявшие за нами пехотинцы сперва испуганно дергались при каждом выстреле и громко ругались, но быстро притерпелись и начали радостными криками приветствовать каждое наше меткое попадание. Чем больше врагов перебьем мы, тем меньше останется работы для пехоты и конницы.

Когда дистанция сократилась метров до четырехсот, я приказал подносчикам боеприпасов:

— Следующий картечь!

Это были свинцовые шарики диаметром пять-семь миллиметров в узких, по калибру пушек, мешочках из хлопковой ткани. Во время выстрела она рвалась, разлетаясь горящими ошметками. Теперь стреляли по две пушки залпом: первая-третья, вторая-четвертая. Картечь поражала большее количество врагов. После каждого залпа падало десятков пять вражеских пехотинцев. Их места занимали идущие сзади. Казалось, никогда не кончатся. Однако постепенно перед батареей начала образовываться выемка, которая становилась все шире и глубже. Нет, это не мы всех выкосили. Это вражеские воины начали смещаться влево-вправо, уходя из-под обстрела. Сообразительных становилось все больше, и вскоре перед нами почти никого не осталось.

— Больше не подавайте! — приказал я подносчикам, потому что обслуга у пушек меня не слышала из-за гула, стоявшего в ушах, а когда были отстреляны принесенные ранее, повернулся к пехотинцам и крикнул: — В атаку! Добейте этих трусов!

Справа и слева от батареи уже рубились врукопашную, так что пора было и тем, перед которыми мы стояли, проявить себя. Они, громко вопя, понеслись вперед, в прореху, выкошенную пушками. Пробегая мимо нас, что-то кричали радостно. Наверное, благодарили за то, что мы заметно облегчили им работу. Они глубоко вклинились во вражеское построение, ударили во фланги. Вдобавок наш левый фланг, против которого никого не было, потому что сбежала вражеская конница, стоявшая напротив него, обогнул пехотную фалангу и ударил с тыла. Словно бы щелкнул переключатель — и направление движения масс навстречу друг другу изменилось. Теперь все неслись в сторону города Бхатнир, перемешавшись: вражеская конница, наша конница, вражеская пехота, наша пехота…

Мы остались возле артиллерийской батареи. От пушек еще шел жар, и сильно воняло горелым порохом и тряпками. Лица у расчетов, которые работали у пушек, покрыты копотью, из-за чего напоминали мне шахтеров, поднявшихся на-гора. Не тех, что вкалывали в забое в респираторах, а тех, что были на подхвате. Они улыбались добро, по-детски. Мы сдали экзамен на оценку «отлично».

Это подтвердил Тимур ибн Тарагай, который подъехал к нам с охраной:

— Я думал, ты сильно преувеличивал, когда говорил, что на твоей родине стреляющих из модф называют богами войны. Все верно! Вы настоящие ифриты (джины, повелевающие огнем), слуги шайтана! Я рад, что вы служите мне, а не моим врагам!

Он поскакал дальше, а я приказал своим подчиненным собирать трофеи. В первую очередь ядра и картечь. Они нам еще пригодятся. Во вторую — золото, серебро, драгоценные камни. В третью — доспехи и сабли, мечи, кинжалы. Тряпки, обувь и прочую дешевую ерунду не брать. Всё сносить на батарею. Потом разделим по-братски. Я буду старшим братом.

Пока мы занимались личным обогащением, наши всадники на плечах удирающего противника ворвались в город Бхатнир. К ним на помощь подоспела пехота. Началась бои в городе. Большая часть раджпутов дралась отчаянно. Если понимали, что прорваться не смогут, убивали свои семьи и погибали сами. Обозленные тюрки уничтожали всех остальных. Резня продолжалась до сумерек.

Рай Дул Чанд погибать не захотел, сдался в плен. Его привели к Тимуру ибн Тарагаю. К тому времени великий эмир то ли впечатлился отвагой удравших с поля боя раджпутов, то ли, что мне ближе, решил, что такой трусливый правитель, хорошенько избитый, должен жить и передавать своим потомкам, что с тюрками лучше не воевать, поэтому отпустил, дав новый дорогой халат, саблю и коня и получив заверение, что отныне Рай Дул Чанд — верный его слуга.

Артиллерийская батарея добралась до города в конце дня и встала на ночь за его пределами. Мы изрядно нагрузились трофеями, так что нечего шляться по улицам, заваленным трупами. Там нас и нашел посланник великого эмира, пожилой мужчина, явно не военный, хотя облачен в кольчугу и опоясан ремнем с саблей, и вручил наградные: по десять мешочков с монетами каждому, только мне с золотыми динарами, а моим подчиненным с серебряными дирхемами. Два мешочка полагались моим слугам, которые в тылу охраняли наш фургон и моих лошадей. Забрал их доли себе. Иначе Петя пропьет, а Афоня потратит на проституток. Человеческие пороки они поделили по-братски.

12

Следующим крупным городом на нашем пути, решившим оказать сопротивление, стал Панипат. Преобладающую часть населения в нем составляют гербы и манихеи. Первые — это зороастрийцы, вторые — последователи учения Мани, одной из всемирных религий, не выдержавшей конкуренцию. В основе ее лежал дуализм. Если упрощенно, всё духовное, мудрое, доброе, светлое, красивое — это бог, всё материальное, глупое, злое, темное, некрасивое — это мрак. Они борются между собой, в том числе и в каждом человеке. С этим не поспоришь. После смерти души праведников отправляются на луну, где пройдут очищение, после чего в момент новолуния проследуют на солнце, а души грешников — в геенну огненную. В астрономии Мани был не силен. Иначе бы знал, что геенна покажется морозильником в сравнение с той температурой, что на солнце. В конце концов, наступит манихейский вариант Судного дня, все сгорит, и души праведников станут вечно жить вместе с богами. Для мусульман и те, и другие являются кафирами, подлежащими уничтожению. Перед штурмом города Тимур ибн Тарагай приказал убить всех жителей города, включая единоверцев, которые духовно замарались, живя среди мерзких идолопоклонников. Даже для ремесленников не сделал, как обычно, исключение. У нас ведь газават (одно из значений этого слова «набег»), а не обычный грабительский набег.

Тимур ибн Тарагай разрешил мне самому выбрать, где расположить артиллерийскую батарею. Условие было одно — захватить город как можно быстрее. Впереди, в трех переходах, нас ждал Дели, заполненный сокровищами, в чем не сомневался ни один воин. Я выбрал ближние от джунглей ворота. Как предположил, их не должны завалить камнями и землей, чтобы иметь возможность делать вылазки и удирать, если всё пойдет не так. До первых деревьев можно добежать за несколько минут, а в джунглях никакие всадники не страшны. Да и пехота не полезет. Тюрки из нашей армии привыкли к открытым степям, полупустыням и пустыням. Джунгли для них — незнакомая, враждебная среда. Пока напротив других ворот собирали тараны, возле этих на расстоянии метров четыреста, чтобы не долетела даже случайная стрела, заняла позицию артиллерийская батарея. Впереди нее и метрах в ста от дороги, ведущей к воротам, стояли готовые к штурму пехотинцы, всего пара тысяч. Осажденные решили, что с этой стороны мы штурмовать не будем и сосредоточили внимание на других воротах, которые наверняка заваливают сейчас землей с камнями, чтобы дольше держали удары таранов.

Мои подчиненные начали устанавливать пушки на указанных мной позициях, рыть ямки для колес, чтобы не укатились во время выстрела. Возницы выпрягли лошадей и повели на пастбище подальше от нас, чтобы животные не сильно пугались выстрелов. Они до сих пор не привыкли. Первое время по моему приказу их угощали морковками после каждого выстрела, чтобы выработать правильный вторичный инстинкт. К сожалению, лошади оказались тупее собак Павлова.

Я подошел к пехотинцам и толкнул речь:

— Сейчас мы откроем для вас ворота. Не зевайте. Как только я махну, сразу бегите к ним. Вы будете первыми, возьмете самые богатые трофеи. Нам вместе с вами нельзя. Обязаны охранять модфы. Надеюсь, вы не забудете, кто дал вам возможность так обогатиться, и поделитесь с нами. За это мы будем помогать вам при каждой осаде.

На самом деле я не хочу заходить в город сам и не позволяю это делать подчиненным потому, что вход — три копейки, а выход — три рубля. Точнее, на выходе ты обязан продемонстрировать специально выделенным караулам отрезанную человеческую голову. Таким способом Тимур ибн Тарагай добивается полного уничтожения отказавшихся сдаваться горожан. Порой голов на всех не хватает, приходится покупать. По выходу из города их выбрасывают. В итоге возле каждых ворот образуется гора из человеческих голов, мужских, женских, детских. Художник Василий Верещагин изобразит на полотне одну такую из черепов и назовет апофеозом войны.

— Обязательно принесем! — заверили меня сразу несколько человек.

— И другим передайте, — потребовал я.

— Передадим! — радостно согласились пехотинцы.

Они нас побаиваются. Слова великого эмира о том, что мы ифриты, слуги шайтана, разлетелись по всей армии. Впрочем, уже после подрыва скалы с замком никто из нашей армии не сомневался, что я знаюсь с нечистой силой. Тимур ибн Тарагай лишь озвучил эту версию. Для азиатов светлокожие, светловолосые и светлоглазые артиллеристы выглядят необычно, что присуще, в том числе, и джинам, которые могут принимать любой облик, но почему-то стараются быть непохожими на аборигенов, чтобы, наверное, те сразу догадывались, с кем имеют дело.

Пушки наводил сам. Я обучил наводчиков основам. На большее их уровень интеллекта и образования не тянул. Зарядили чугунными ядрами, которых у нас было два десятка. Я сперва собирался все сделать из этого металла, пока не узнал, что отливать чистый чугун еще не научились. Это был скорее шлак с содержанием металла, поэтому весил раза в полтора меньше. Их покрыли тонким слоем свинца, чтобы плотно заходили в ствол пушки и не царапали его, вылетая. Благодаря этому, повышалась точность. Еще одним преимуществом таких ядер, в данном случае не игравшем роли, была увеличенная дальность полета из-за меньшего веса, чем у бронзовых.

Ворота были деревянные, обитые полосами бронзы. Железо в жарком влажном климате превращается в ржавчину очень быстро, заморишься менять. Впрочем, по всей Индии стоят по много веков железные колонны, лишь немного пострадавшие от ржавчины. Одну я видел в Дели в двадцать первом веке. Позже узнал, что в металле, из которого изготовлена, много фосфора, благодаря которому на поверхности образуется оксидная пленка, предотвращающая развитие коррозии. Главное было, чтобы ядра попали в ворота одновременно. Вот это проблематично, даже если запальщики подожгут зажигательные трубки одновременно. Я выбрал перья одинаковой длины и укоротил, чтобы разница была минимальной.

— Огонь! — командовал запальщикам.

Они поднесли фитили одновременно, однако выстрелы все равно прозвучали малехо вразнобой. Четыре пушки подпрыгнули, выплюнув чугунно-свинцовые ядра и облака черного дыма. Звуки ударов от попадания в ворота почти совпали с грохотом выстрелов, не различишь. Все четыре ядра попали в цель, пробив три рваные дыры. Видимо, два угодили рядом в правую створку, где пробоина была самая большая. Эта створка сама по себе вывалилась наружу, открыв тоннель длиной метров семь, не засыпанный землей и камнями, и вторые ворота, в которых тоже было, как минимум, одно отверстие.

— Заряжай! — скомандовал я.

Расчеты быстро выполнили приказ. Я подправил наводку, чтобы все четыре ядра пролетели через открытую половину внешних ворот и угодили в правую створку внутренних.

— Огонь! — крикнул я, встав напротив открытой половины внешних ворот.

Пушки опять выстрелили немного вразнобой, но уже первые ядра выбили правую створку у внутренних. За ними на улице суетились воины, кинувшиеся помогать раненым.

— Вперед! — скомандовал я пехотинцам, которые с открытыми ртами смотрели то на разбитые ворота, то на пушки.

Пришлось повторить дважды, пока до них дошло, что наступило время проявить себя. Стартовав двумя группами с разных сторон дороги, ведущей к воротам, оказались возле них одновременно. На той стороне их не ждали, все еще возились с ранеными. Завязался бой, который издали казался ребячьей толкотней. Я помахал руками тем нашим отрядам, которые были сосредоточены возле двух соседних ворот, призывая их присоединиться к ворвавшимся в город. Меня поняли правильно. Проще и безопаснее зайти через ворота, чем лезть под обстрелом по лестнице на крепостную стену. После чего приказал расчетам чистить стволы и крепить всё по-походному. Здесь мы больше не понадобимся

Мы переместились еще метров на пятьсот дальше от города, к берегу реки. Там не слышны были вопли погибающих горожан и не видны горы из человеческих голов. Из-за этого пехотинцы нашли нас не сразу, но принесли много чего, начиная от оружия и заканчивая рисом, бобами и тремя баранами. На ужин приготовили плов, который мои слуги и подчиненные научились делать у самаркандцев. Блюдо зашло на «ура!». Я понял, как появилось выражение «Так вкусно, что пальчики оближешь».