Богун

Глава II Искусство умирать

Танец смерти * Хлопам на потеху, или Как вешают француза * Измена потаскухи * В кости со смертью * Дьявольский маскарад * Его Милость Пан Смерть * Ars moriendi и Ars amandi, или На шести конях к источнику любви

Бертран де Дантез ждал смерти. Он тихо молился, вглядываясь во мрак, озаряемый светом факела. Каждый час, отбиваемый часами на пшемысльской ратуше, приближал его к неминуемой казни. На рыночной площади плотники сколачивали эшафот, а мастер Злодей смазывал дегтем петлю на виселице. Веревка, предназначенная для его несчастной глотки.

Он не мог бежать: и днем и ночью его стерегли гайдуки городского старосты. Но хуже всего было то, что даже если бы он пробился сквозь локтевой толщины стены башни, выломал железные решетки и засовы, одолел окованные и охраняемые ворота замка, ему некуда было идти. Он был банитой, изгнанником из родной страны, который в поисках хлеба забрел в Речь Посполитую, на край света. Возвращение в родную Францию означало для него смерть, по сравнению с которой завтрашняя экзекуция была словно удаление зуба у цирюльника в сравнении с пытками искусного немецкого палача.

Он чувствовал, как жизнь безвозвратно утекает сквозь пальцы. Первый луч солнца должен был возвестить его погибель. Тогда откроется выход из темницы, ведущий прямо в объятия палача и его деревянной потаскухи — виселицы.

Так глупо все заканчивалось. Он, знатный господин, благородный кавалер из известного рода, едва достигший тридцати лет, должен был сложить голову, как первый встречный разбойник с большой дороги. И все потому, что до конца оставался верен своей чести. И эта самая честь теперь вела его на погибель. Оглядывая жизнь, что проносилась перед его глазами, Дантез чувствовал, что она походила на commedia dell’arte — итальянскую байку, разыгрываемую на потеху черни персонажами Панталоне, Дотторе и Арлекина. Увы, перед последним актом он не мог поклониться зрителям и пригласить на следующее представление. Вскоре ему предстояло сойти со сцены окончательно и бесповоротно — сплясать на веревке виртуозное лацци, подрыгать немного ногами, а затем вечно гнить на жалком пригородном кладбище, в месте, предназначенном для казненных и самоубийц.

Каменные ступени за решеткой, преграждавшей выход из ямы, озарились светом факела. Дантез поднял голову. Шел один из стражников. За ним теснилась толпа странных фигур, укутанных в сермяги, капоты и сукманы, в волчьих шапках, простецких колпаках и капюшонах, в шубах и кожухах, вывернутых шерстью наружу. Француз вздохнул. Его час еще не настал. Это всего лишь стражник в очередной раз привел в подземелье на зрелище хлопов из-под ближайших Журавицы, Красичина, Сосницы и Шаньковцев.

— Смотрите и дивитесь, трудолюбивые, славные и честные! — весело крикнул гайдук, опуская факел и светя сквозь решетку прямо в глаза Бертрану и остальным осужденным. — Вот они, чудища диковинные, жители Гипербореи, Новой Англии и заморских краев: Эборака, Новой Шотландии и легендарной Аркадии. Смотрите да примечайте, ибо другого такого случая не будет!

Дантез и несколько других узников подошли к решетке.

— Поглядите-ка, люди добрые, на этого вот детину, — говорил гайдук, указывая факелом на одного из рейтаров из полка Денгофа, которого за разбой в двух еврейских корчмах и поджог усадьбы должны были повесить на рассвете вместе с Дантезом. — Вот человек из итальянских герулов, народа храброго, что всегда нагишом на войну ходил, но был наголову разбит французами. А тот, — продолжал он, показывая на тощего испанца, приговоренного к смерти за наезд на шляхетский двор и вымогательство контрибуции у санокских мещан, — из Астемии, земли в Ост-Индии лежащей, где люди листьями прикрываются, одним лишь запахом живут, а то бишь носят с собой коренья лимона, бальзамы и корицу. Там же они и детей своих едят живьем. Так что глядите, к решетке не подходите, а то он вас запросто не только съесть живьем может, но и выебать, на смех и позор выставить!

Хлопы в один голос ахнули.

— А вот этот кавалер, — показал гайдук на Бертрана Дантеза, — из племени скифов жестоких, что после смерти врагов пьют мед из их черепов, словно из чар или роструханов. Оттого и велика в них любовь ко всяким напиткам. Если б не она, они бы легко весь мир покорили, ибо воины они великие, и не только Скифию, но и Королевство Польское завоевали и в Землю Пшемысльскую, в ваши хаты пришли!

Дантез подмигнул рейтарам. Как по команде, они взревели, исказили лица в уродливых гримасах[20], зарычали, залаяли и завыли, скаля зубы, вращая глазами и вываливая языки.

Хлопы разлетелись, как стая куропаток, теряя лапти, башмаки, кошели и лукошки. На ступенях остался лишь развеселившийся гайдук и… еще один человек, одетый в короткий желтоватый вамс с кружевными манжетами и плащ, наброшенный на левое плечо. Бертран взглянул на него, и смех замер у него в горле. Он бросился к решетке, вцепившись в железные прутья.

— Реньяр! — прошипел он яростно, но с надеждой в голосе. — Ты вернулся!

Незнакомец сверкнул в улыбке длинными желтыми зубами.

— Я пришел поглядеть на глупца, сударь кавалер.

— Реньяр! — выдохнул Дантез. — Умоляю тебя. Признайся во всем. Расскажи, что случилось у кареты… Ты ведь не можешь… Заклинаю тебя твоей честью, иди к старосте! Исповедуй правду!

— И наделать в плюдры, когда меня будут вешать? У меня, сударь Дантез, весьма нежная шея, и я не люблю сквозняков. Посему честь представлять меня на столь важном событии, как завтрашняя казнь, я оставляю исключительно тебе, мой господин кавалер без единого пятнышка на совести.

— Это ты должен быть на моем месте! Ты всему виной! Заклинаю тебя честью и честностью…

— Моя честь — куча дерьма, сударь кавалер. Она смоется с меня сегодня вечером, когда в борделе у Аппиани я приму ванну с потаскухами. И пока я буду спать в объятиях продажной девки, тебе на погибель будут каркать ко сну вороны и галки.

— За предательство, что ты совершил, ты достоин смерти, Реньяр. Будь ты проклят!

— Не будь ты глупцом, Дантез, мы бы сегодня вечером вместе забавлялись у Аппиани. Но ты позволил чести увлечь себя. И снова захотел исправить мир, один против всех. А мир, мой досточтимый Бертран, это сточная канава, навоз и дерьмо, в котором на поверхность всплывает лишь худшая падаль.

— Такая, как ты! — вскричал Дантез. — Чтоб тебя черви сожрали заживо. Ты, сукин сын! Ты, клятвопреступник!

— Уже лучше, — рассмеялся незнакомец. — Поистине, как я вижу, ты весьма понятлив. Жаль только, что эта наука приходит несколько поздно. Передать ли мне что-нибудь кому-нибудь от тебя?

Дантез не ответил. Он отвернулся, отошел и бросился на соломенное ложе. За спиной он слышал холодный, издевательский смех Реньяра. А затем удаляющийся стук сапог по каменному полу.

Его предали, продали на смерть! И подумать только, не будь он так упрям, не вмешайся он во все это дело или попросту сбеги, он бы не сидел сейчас в подземелье. Да, его бы, конечно, обвинили, преследовали, но он мог бы получить от судьбы какой-то шанс на достойную жизнь. Мог бы уйти в войско под гетманскую юрисдикцию. Мог бы получить глейт, охранную грамоту от короля или откупиться, а со временем искупить вину. Ведь в стране, что оказала ему гостеприимство, железо и пыточные станки палачей ржавели в городских башнях, а тюрьмы пустовали. Увы, его схватили in recenti, во время нападения и разбоя на большой дороге. Все это означало виселицу и смерть. Будь у него еще могущественные покровители… Будь у него друзья, семья, может, и удалось бы ему ускользнуть от петли. Увы, Дантез был один как перст в дырявом сапоге.

А хуже всего было то, что на самом деле он не был виновен в том, в чем его обвиняли! Это была ошибка, ужасающая интрига, которую он не мог постичь. Если бы он сбежал… Если бы не был таким глупцом…

Все началось два дня назад, на большой дороге.

***

— Мне подали черную поливку, — сказал Реньяр с осунувшимся лицом. — Значит, отказали в руке по польскому обычаю.

— А она? Что она на это сказала? — спросил Дантез.

— Что она могла сказать, если тут же упала в обморок. Слово опекуна — свято. Достаточно ему махнуть рукой, и ей тут же остригут волосы и поволокут к клариссинкам. И что я тогда сделаю? Монастырь штурмовать? Петардой ворота взрывать? За это — инфамия и анафема. А если и этого мало, после смерти тебя ждет ад.

— Моя шпага к твоим услугам, сударь Реньяр. Услуга за услугу.

Листья кустов зашелестели. Из-за них выглянул осповатый рейтар в коротком, рваном колете, с плащом, залихватски наброшенным на левое плечо, и в шляпе с подвернутыми по-мушкетерски полями.

— Едет! — шикнул Кноте, доверенный пособник и компаньон Реньяра де Куисси. — Эскорта нет, только двое форейторов[21] на козлах. Пол-молитвы страха, и девка твоя, пан Реньяр.

— По коням, господа!

Они быстро вскочили с земли, запрыгнули на седла. Вынырнули из леса на большую дорогу. Смеркалось. За спиной у них было красное зарево заката, а впереди — темнеющий бор; пустой тракт, бегущий к недалекому броду через Сан. За их спинами огромная старая мельница простирала к небу обрубки щербатых, рассыпающихся крыльев.

Экипаж они увидели сразу. Это была большая гданьская карета[22], украшенная бахромой и серебряными гвоздями, с окнами, занавешенными шторками. Шесть серых в яблоках цугом[23], запряженных в сбрую, увенчанную султанами и кистями, шли ровной рысью, потряхивая головами, с которых свисали красноватые плюмажи. Такой подобранный по масти и стати цуг[24] должен был стоить целое состояние.

— Вперед! — гаркнул Реньяр.

Как один, они ринулись к карете; не успела она поравняться с мельницей, как они уже подскакали к дверям с обнаженными палашами и рапирами.

— Halt! — крикнул Кноте.

— Стой! — вторили ему Реньяр и Дантез.

Форейторы не дали себя застать врасплох. Первый слева хлестнул кнутом; ремень со свистом опустился на голову и спину Реньяра. Француз вскрикнул и чуть не свалился с седла. Второй щелкнул бичом над лошадьми. Огромные серые кони вскинули головы и пошли вскачь. Карета набрала скорость, понеслась по дороге как вихрь, с грохотом копыт, со звоном украшений, со все ускоряющимся стуком колес.

Кноте схватил пистоль. Вскинул, выстрелил во второго кучера…

Промахнулся!

Дантез вонзил шпоры в бока коня. Он пригнулся в седле и с занесенным палашом настиг форейтора. Услышав приближающийся сбоку грохот конских копыт, слуга обернулся, щелкнул бичом во второй раз, но француз прикрылся клинком. Кнут ударил его в лоб, хлестнул по спине. Дантез дернулся назад; он чуть не упал с седла скачущего коня, удержался за переднюю луку, уперся в стремена и вырвал бич из руки форейтора.

Слуга вскрикнул, съежился в седле. Дантез понукнул коня, ткнул его шпорами. Он поравнялся с выносной лошадью, пристяжным серым, а затем полоснул форейтора плашмя по спине. Тот взвизгнул, свалился набок, упал между постромками и исчез под копытами мчащихся, храпящих от ужаса коней.

Дантез больше не колебался ни мгновения. Кони неслись как безумные, мчались словно ветер, таща за собой грохочущую, подпрыгивающую на камнях карету. Одним быстрым движением он выкинул ноги из стремян, вскочил на серого, схватился за развевающуюся гриву, подтянулся и уселся в седло. Второй кучер вскрикнул, замахнулся кнутом, но в тот же миг скачущий рядом Кноте огрел его по голове костяной рукоятью пистолета, схватил за шиворот и пригнул к седлу. Дантез перехватил вожжи передней лошади, потянул их на себя, откинулся назад, сдерживая обезумевшего коня.

Ему это удалось, хоть и не без труда. Серый дико заржал, вскинул голову, сбавил ход, а вместе с ним и остальные кони в шестерике. Карета закачалась, покатилась медленнее, а затем остановилась в облаке пыли.

Дантез первым бросился к дверям. Кузов кареты был большим, обитым серебряными гвоздями и бархатом. На дверце висела маска, искривлявшая губы в ироничной улыбке. Не герб, не знак владельца, а посеребренный лик, напоминающий маски актеров; такие же, за какими прекрасные дамы скрывали свои лица на балах-маскарадах. Француз дернул за ручку, но Реньяр оттолкнул его и сам вскочил внутрь. Дантез последовал за ним, а Кноте со своими кнехтами открыл дверцу с другой стороны.

В карете сидела дама. Она была молода, одета в бархатное платье по французской моде, которую ввела в Речи Посполитой Мария Людовика — с кружевным декольте, обнажавшим грудь и спину до лопаток, украшенное ангажантами и кружевами на рукавах. Черные волосы она не укладывала высоко и не завивала в локоны, а носила распущенными, с воткнутой в них розой, на редкий в Речи Посполитой испанский манер. Черты лица Дантез не разглядел — дама прижимала к нему золотую маску, усыпанную самоцветами. Ее огромные, серые глаза, обрамленные длинными черными ресницами, с тревогой смотрели на Реньяра и его оборванную компанию.

— Вот и я, Евгения, — сказал Реньяр тихим, зловещим голосом. — Я ведь обещал, что мы еще встретимся. А я всегда держу слово.

— Напрасный труд, Реньяр, — ответила она холодным, хоть и слегка дрожащим голосом. — Разве я неясно выразилась, что мне отвратительны твои ласки? Или ты не владеешь собой, словно жеребец, что почуял кобылу, и тебе нужны острые удила, чтобы держать тебя в узде?

Реньяр ударил незнакомку по лицу. Женщина вскрикнула, упала набок. Маска выпала из ее рук, открыв тонкое личико и алые губы. Реньяр не дал ей опомниться. Схватив за волосы, он рванул ее вверх, поволок к дверям, а затем ударил еще раз, подхватил под руку и грубо вытолкнул наружу. Евгения снова вскрикнула. Она скатилась по ступенькам прямо под кованые сапоги Кноте и его рейтаров, в грязь и пыль большой дороги. Дантез смотрел на все это расширенными от ужаса глазами. Что это означало? Ведь Реньяр просил его помочь похитить свою возлюбленную, в чьей руке ему отказали ее опекуны — Фредро. О чем, черт побери, тут шла речь?!

Задыхаясь, Реньяр схватил Евгению за волосы, грубо поставил на ноги и запрокинул ей голову.

— Господа кавалеры! Взгляните на эту проклятую шлюху, на эту потаскуху, паршивую сифилитичную побродяжку! Сегодня настал день, когда я пришел отблагодарить ее за все, что она для меня сделала. И поверьте мне, я отплачу ей по достоинству!

Он схватил ее за платье на груди и рванул, разрывая бархат и кружевную сорочку, распахивая корсет, поддерживавший ладные груди, увенчанные крупными темными сосками.

— Кто первый к этой шлюхе, господа!? Торопитесь, пока ее голова не слетела с плеч!

Рейтары удивленно зашевелились. Поступок Реньяра был так неожидан, что никто и не подумал вкусить немного утех с пойманной девицей. Даже Кноте сплюнул сквозь сломанные зубы, моргнул левым глазом, запавшим глубоко в череп.

— Лучше убей ее, камрад. Нет времени на забавы!

— Берите ее, кто хочет! Дважды просить не буду.

Евгения взвизгнула, рванулась в его хватке, полоснула Реньяра по щеке, оставив на ней красные царапины от ногтей. Мужчина ударил ее наотмашь, развернул и, схватив обеими руками ее точеную голову, с размаху ударил лбом о ступеньку кареты. Затем он подхватил Евгению на руки, швырнул лицом на пол экипажа, схватил за шлейф платья и разорвал пополам, обнажив стройные бедра, обтянутые карминными чулками с подвязками.

— Нет желающих, так я буду первым! — рявкнул он. Схватив девушку за волосы, он расстегнул вамс и…

Замер, почувствовав сильный укол в шею.

Дантез приставил острие палаша к его горлу.

— Реньяр, оставь ее!

Француз моргнул и скривил губы в презрительной усмешке.

— Не будь глупцом, Дантез! — процедил он. — Только об одном тебя прошу…

— Ты обманул меня, Реньяр! Мы должны были освободить твою возлюбленную, а это… какая-то месть. Я не могу позволить, чтобы ты изнасиловал и убил невинную даму! — воскликнул Дантез, дрожа от возмущения.

— Это придворная шлюха. Интриганка, которая отправила бы тебя на эшафот одним движением пальца!

— Молчи и отойди.

— Ты не знаешь, что делаешь, пан кавалер! Это адская потаскуха, служанка Марии Людовики…

Реньяр застонал и отскочил, когда острие рапиры выпустило из его шеи струйку крови.

Кноте молниеносно сунул руку за спину, за левак, подал знак рейтарам и…

Раздался глухой щелчок взводимого курка. Рейтар замер, когда прямо в глаза ему уставилось черное дуло. Это был не пистолет и не полугак, а маленький гарлач[25]. Расширяющийся воронкой ствол таил в себе солидный заряд секанцев, картечи, а может, даже и толченого стекла.

— Дантез, ты дурак! — простонал Реньяр. — Она не должна выжить. Она убьет нас всех! Отправит на виселицу, а прежде выцарапает тебе глаза, ты… рыцарь без страха и упрека.

— Отойдите от кареты! Дважды просить не буду.

— Ты всегда был глупцом, Дантез! Это какое-то… безумие. Не защищай эту женщину, потому что ты не знаешь… Это Евгения де Мейи Ласкариг, в первом браке Годебская. Это женщина, из-за которой я стал банитой!

— Палка тебе в задницу, Реньяр, — рявкнул Дантез. — В гробу я видал твои владения и титулы! А расстегни я сейчас плюдры, так показал бы тебе, что я думаю о твоей карьере при дворе, о заговорах и интригах. Ты забыл, что у меня есть своя честь! Я не приму участия в столь подлом преступлении!

— Кони! — крикнул один из рейтаров. — Кони на дороге!

Кнехты Кноте разбежались в мгновение ока. Одни бросились к скакунам, другие — в сторону леса. Дантез прижал острие палаша к груди Реньяра и пригрозил ему гарлачом.

— Ни с места!

— Дантез, бежим! — простонал Реньяр. — Не будем здесь оставаться! Умоляю!

Земля загудела под конскими копытами. Быстро и слаженно их окружила толпа всадников. Дантез вздохнул. По жупанам, карминным делиям, гермякам, кольчугам и бехтерцам, по высоким колпакам, украшенным цаплиными и грифовыми перьями, он узнал поляков. Всадники встали у кареты с саблями и рогатинами в руках, челядь целилась из бандолетов и аркебуз.

— Что здесь происходит?! — крикнул молодой шляхтич в карминной делии с собольим воротником, в богатом жупане с петлицами и рысьем колпаке, украшенном шкофией с пучком цаплиных перьев. Заметив даму, он смутился, снял головной убор и учтиво поклонился.

— Ваша милость, простите за беспокойство, — сказал он. — Мы увидели карету и трупы. И подумали, что здесь насилие творится.

— Верно, ваша милость, думали, — произнесла Евгения низким, красивым голосом. — Мы — жертвы разбоя. На нас напала… своевольная компания под предводительством… вот этого кавалера.

И тут она внезапно указала на Дантеза!

Бертран замер. Этого… Этого не могло быть…

— Этот человек, — Евгения зарыдала, глядя на француза, — хотел меня обесчестить!

Молодой шляхтич посмотрел Дантезу прямо в глаза.

— Стой и не двигайся, ваша милость! — процедил он. — Отдай оружие и следуй с нами к старосте! Ты виновен в разбое и насилии, и так как схвачен in recenti на месте преступления, тебя ждет суд и виселица!

— Это ложь… Подлая ложь, — пролепетал Дантез. — Я… Я защитил эту даму… Сударыня, как вы можете… Скажите, что это неправда.

— Уведите его отсюда! — крикнула Евгения. Слезы текли на ее шею, на рваное платье и грудь, которую она неуклюже прикрывала обрывками ткани. — Это все его рук дело!

У Дантеза было чувство, будто он летит в бездонную пропасть. Конные челядинцы и слуги бросились к нему с обнаженными саблями.

— Отдай оружие, сударь кавалер! — повторил шляхтич. — Мы ведем тебя к старосте.

Дантез закрыл глаза. Он знал, что у него нет ни малейшего шанса. Он даже не почувствовал, как у него из рук вырвали рапиру и гарлач, как толкнули вперед, связали руки и бросили на коня. Его разум поглотила ночь…

***

…которая как раз подходила к концу. Дантез поднял голову. Высоко вверху, в изломе стены, было маленькое окошко; сквозь решетку он видел серое небо. До рассвета оставалось недолго. Дантез знал, что как только первые лучи солнца осветят небосвод, за ним придут гайдуки; отведут в часовню, к священнику. А потом повезут на скрипучей телеге прямо на городскую площадь, на которой…

Как это могло случиться? Как могло дойти до того, что такой достойный и благородный человек, как он, теперь ждал исполнения приговора? Его жизнь оказалась дешевле истлевшей тряпки, пучка соломы с деревянного лежака в подземелье пшемысльского замка. И подумать только, все из-за того, что он всю жизнь старался быть верным принципам, вложенным в него отцом.

«Честь, сын мой, — это то, что ты даешь себе сам, и только сам можешь у себя отнять».

Кто это сказал? Бормотал ли это, погруженный в молитву, Шмитке, вечно пьяный рейтар из полка Денгофа, которого должны были повесить вместе с Бертраном? Или, может, Мошко Кросненский, еврей, слуга Валентия Фредро, обвиненный в чеканке фальшивой монеты?

Нет, это был голос отца Бертрана, Жан-Шарля де Дантеза, капитана королевских мушкетеров, который, как глупец, дал себя убить, защищая честь и короля Людовика под Ла-Рошелью. Когда случилась стычка с гугенотами, он не захотел бросить знамя и бежать, как его товарищи, проявившие куда большее здравомыслие. Жан-Шарль погиб, изрубленный в куски. А если бы он спасся, то, возможно, уберег бы свое состояние, не позволил бы родственникам отобрать его у молодой вдовы и крохотного сына. И тогда он, Бертран де Дантез, не должен был бы ввязываться в интриги, подставлять шею за маркизу де Бренвилье, бежать с родины со смертным приговором, впутываться в очередную авантюру и, в конце концов, болтаться на пеньковой веревке в Речи Посполитой, куда он прибыл как придворный Марии Людовики.

И все из-за его глупости и чести. Чести, что заставила его вступиться за проклятую Евгению. Глупости, что побудила его остаться у кареты и отдать Реньяра в руки старосты. Ведь если бы он бежал, то был бы сегодня свободным человеком.

Бертран боялся смерти. Он дрожал, рыдал, сломленный страхом. До сих пор он не знал, что такое страх. Не боялся смерти на войне, на поединке, от клинка шпаги или вражеской пули. Но ужас перед казнью за преступление, которого он не совершал — более того, совершению которого пытался помешать, — пробирал его до костей. Он не знал, что будет делать там, на эшафоте. Хватит ли ему сил пойти на смерть с поднятой головой? Или он начнет скулить о пощаде, и помощники палача потащат его, воющего, как зверь, до самой погибели? Позволит ли он спокойно накинуть себе петлю или обмочится в плюдрах, наделает от страха, прежде чем из-под его ног выбьют лестницу?

…Честь — это то, что только сам можешь у себя отнять. Сколько стоила его родовая гордость здесь, в этой башне? Что теперь значили слова его отца?

На лестнице, ведущей на нижний ярус подземелья, раздались шаги. Француз вздрогнул, перекрестился и начал молиться. Вскоре свет пламени озарил камеру, и в проходе за решеткой встали вооруженные челядинцы.

— Пан француз, — сказал старостинский вахмистр, — theatrum готов. Пойдемте с нами, да не бойтесь. Мастер лучший из самого Беча приехал, гроб вам сколотили из доброй сосны, по два гроша за доску. Похороны будут братские, со священником и хоругвями, что и у воеводича лучше бы не было. Городские советники постарались, ведь это же честь для города — француза, чужеземца хоронить. Так что пойдемте с нами в часовню, чего время терять.

Дантез не понимал, что происходило дальше. Он позволял себя вести, тащить, а порой и волочить. Наконец он упал на колени перед крестом. Священник благословил его, успокаивал, вложил в руку четки; Дантез не слушал его. Руки его тряслись, зубы стучали, а тело сотрясала дрожь. Гайдуки отступили, оставили его одного перед алтарем, дали немного времени на последнее примирение с Богом. Француз молчал. Он не мог молиться… Слова не шли из горла.

Внезапно кто-то опустился на колени рядом с ним. Перекрестился.

— Кавалер Дантез, вы меня слышите?

Рядом стоял на коленях молодой, темноволосый шляхтич в карминном жупане.

— Не знаю, узнаете ли вы меня. Мы встретились там, на большой дороге, у кареты. Это я схватил вас и доставил в город. Я — Марек Собеский, герба Янина, староста красноставский.

Дантез ничего не ответил.

— Я хотел просить вас, сударь кавалер, чтобы вы простили меня. Я еду на войну с казаками… Не знаю, что мне предначертано. Не знаю, встретимся ли мы в раю или в аду, поэтому хотел бы, чтобы вы не держали на меня зла в час смерти.

— Прощаю, — глухо произнес Бертран. — Но вызываю вас, пан староста, на вечный суд Божий, который рассудит, в чем я был виноват на самом деле.

— Мне известны ваши прежние поступки, сударь кавалер. И я знаю, что вы этого не делали.

Дантез взглянул на распятие и ледяным тоном усмехнулся.

— Так идите, ваша милость, к старосте и убедите его, что он несправедливо приговорил меня к смерти.

— Я уже с ним говорил. Увы, дама, на которую вы якобы напали, не отозвала обвинения. Ее слово перед городским судом значит больше, чем мое. У меня нет никаких доказательств в вашу защиту.

— А посему — смотрите, как я буду болтаться на веревке. И пусть ваша совесть будет спокойна.

Собеский ничего не ответил. Он снова перекрестился и встал. Сзади раздались шаги. Гайдуки взяли Бертрана под руки. Француз дернулся, увидев, что ему несут белую полотняную рубаху без воротника.

— Пан француз, — тихо сказал вахмистр. — Кому в путь, тому пора.

***

Три виселицы на деревянном помосте ждали уже с рассвета. Их установили посреди рыночной площади, под пшемысльской ратушей, украшенной пышными аттиками. Под аркадами и сводами здания, в узких улочках и перед эшафотом толпилась пестрая толпа простонародья. Когда повозка с осужденными вкатилась на площадь, поднялся гвалт, крики и ругань. Повешение иноземных щеголей в плюдрах вызывало у мещан большой интерес. Вероятно, это было куда более приятное развлечение, чем осада полковника Копыстынского[26] или драки и потасовки с окрестной шляхтой, от которых не раз страдали корчмы, лавки и городской собор.

Рассвет был хмурый, туманный и дождливый. С оловянных туч моросил дождь, а время от времени со стороны Бещад доносился тихий, величественный раскат приближающейся грозы.

Дантез мало что запомнил из торжественной церемонии примирения с Богом и того, что потом происходило у эшафота. Когда челядинцы опустили задний борт повозки, он безропотно дал свести себя на землю, а затем медленно взошел по ступеням на помост. Он размышлял, что делать, когда палач накинет ему петлю на шею. Просить ли Бога о помиловании или умереть так же глупо, сколь и почетно, с криком: «Vive la France!»?

Когда он встал у подножия своей погибели, то не смог сделать ни того, ни другого. Виселица возвышалась над ним — страшная, гордая и стройная. Глядя на длинный столб и перекладину, к которой была привязана веревка, он почувствовал, что плачет, и слезы сами потекли из-под век. Он с трудом овладел собой. Он не хотел умирать. Не хотел уходить так глупо и страшно, повешенный за преступление, которого не совершал.

Он был глупцом, потому что доверился наставлениям отца. Проклятым болваном, потому что старался поступать по законам чести. Теперь, стоя у подножия виселицы, Дантез чувствовал, что если бы ему только дали второй шанс, он отдал бы все, что имел, отбросил бы всю свою гордость, все, что вынес из отчего дома, лишь бы прожить немного дольше, чем до того момента, когда палач накинет ему на шею пеньковую веревку. Сейчас, у подножия своей погибели, его честь не стоила и ломаного шеляга.

Как одержимый, он уставился на судебного пристава, который четырежды зачитал приговор — каждый раз обращаясь к разным сторонам площади. Барабанщики ударили в барабаны; их грохот заглушал слова священника, читавшего молитву и осенявшего осужденных крестом. Кто-то схватил Дантеза за руку. Это был субтортор. Жестом он указал ему на приготовленную виселицу. Значит, время пришло.

Дантез шел… в отчаянии, с душой в пятках. Каждая пройденная пядь казалась ему милей, каждый шаг длился вечность. А ведь именно в эту вечность и направлялся француз.

И когда он встал перед своей погибелью, в шаге от лестницы, он подумал, что за спасение из этой беды отдал бы даже душу дьяволу.

— Проклят! — пробормотал он. — Я проклят навеки…

Палач ждал, держа в руке петлю, свежесмазанную дегтем. Помощники подтолкнули Дантеза к лестнице, приставленной к виселице. Еще мгновение, и он взошел бы на нее, взобрался бы наверх; тогда палач накинул бы ему петлю на шею, а цекляж выбил бы опору из-под ног.

Бертран уже не рассчитывал даже на чудо. Не верил, что что-то случится; не ждал, что ударит гром с ясного неба или город содрогнется до основания. Он ждал смерти.

И все же чудо произошло.

— Остановить казнь! — выкрикнул чей-то голос.

Дантез моргнул. Он обернулся и увидел, как на эшафот вбежал невысокий, полный шляхтич в бархатном жупане, в колпаке с цаплиным пером. Бертран узнал его сразу. Это был Мартин из Недзельска Мадалинский, юридический староста пшемысльский.

Шляхтич, который приговорил его к смерти за вооруженное нападение и попытку насилия…

— Стойте! — громко кричал староста. — Стойте! Прекратить!

Толпа зашумела, загудела. Из рядов простонародья посыпались свист и смех. Может, полетели бы и камни, но каре рейтаров вокруг эшафота остужало гнев черни, разочарованной тем, что ее может миновать такое возвышенное зрелище, как повешение заморских содомитов, франков, немцев и англичан.

Староста подал какую-то бумагу старому, седому приставу.

— Сегодня королевские именины! — крикнул он толпе. — Наш пан, Ян Казимир Ваза, король Польши, великий князь русский, прусский, мазовецкий и инфлянтский, в великой и безмерной своей милости дарует жизнь одному из осужденных. Смертную казнь он заменяет ему на вечную инфамию и изгнание из пределов Короны и Литвы!

Шум пронесся среди челяди, рейтаров, среди городского патрициата, сидевшего у открытых окон ратуши и в аркадах здания. Он стих, когда надзирающий за казнью вахмистр дал знак снова ударить в барабаны.

Дантеза и двух рейтаров, приговоренных к смерти, отвели на середину эшафота. Там их ждали староста, священник, вахмистр и шестеро одетых в черное рейтаров. Снова ударили барабаны, их рокот заглушил гул толпы.

Дантез взглянул на остальных осужденных. Всего их было трое, а помилование должны были даровать лишь одному. А это означало, что им придется положиться на слепой жребий…

Перед ними быстро поставили барабан. Один из гайдуков старосты бросил на кожу три черные игральные кости.

— Правила просты, — заговорил староста. — Один из вас сегодня выиграет свою жизнь. Одному улыбнется счастье и фортуна. Двое других отдадут свои глотки. Тот, кто выбросит больше всего очков, уйдет на волю. Бросайте во имя Божье, и да сопутствует вам удача!

Дантез задрожал. Спасение, которое пришло, оказалось вовсе не зарею надежды. Скорее, жестокой шуткой судьбы. Француз еще не взял кости в руку, а уже знал, что его результат будет самым низким, что ему, как обычно, не повезет.

Сначала никто не шелохнулся. Барабаны глухо загрохотали. Затем наступила тишина, молчание, в котором Дантез слышал лишь гул приближающейся грозы и тихое похрапывание рейтарских фризов.

— Ну же, — произнес вахмистр. — Кто бросает первым?!

Осужденные переглянулись. Наконец один из рейтаров подошел к барабану, взял в руку кости и закрыл глаза. Он долго тряс их в дрожащей руке; наконец, бросил.

Кости застучали по натянутой коже барабана.

Шесть, пять, два…

Рейтар открыл глаза. Он отер пот со лба, легкий румянец выступил на его бледном лице. Результат был превосходный. Ставка была высока. Слишком высока!

Дантез не спешил бросать. Он дрожал всем телом, а холодный пот заливал ему глаза. Он уступил место второму осужденному. Рейтар подошел к барабану, взял в руку кости, а затем зарыдал.

— Не-е-ет… — простонал он. — Смилуйтесь, люди добрые! Не заставляйте меня!

Челядинцы схватили его под руки.

— Бросай, черт побери! — крикнул староста. — Да смилуется над тобой Бог.

Рейтар вырывался, уронил кости. Ему силой снова вложили их в руку. Они почти сразу же выпали из дрожащей ладони.

Шесть, пять, два…

Староста, гайдуки и рейтары с воплем отпрянули. Судебный пристав громко огласил результат, и тогда в толпе раздались крики удивления.

Теперь настала очередь Дантеза. Староста выжидающе посмотрел на него. Молчание затягивалось…

Бертран упал на колени перед барабаном. Его поддержали, чтобы он мог взять кости. Француз хотел подержать их дольше в руке, но его охватил приступ страха, ладонь безвольно опала, и кости вылетели на гладкую кожу барабана. Дантез видел, как они падали, как медленно вращались…

Каждое очко имело лик черепа… Каждое было его жизнью! В каждом таилась жестокая, белая смерть!

Шесть, пять…

Последняя кость, брошенная неловко, отскочила от барабана, перелетела через край…

Упала на доски эшафота, покатилась со стуком…

И провалилась в дыру от сучка! Исчезла!

Стон разочарования вырвался из груди гайдуков, палача и его помощников. Староста испепелил Дантеза взглядом.

— Вы проиграли, ваша милость! Ну же, уводите его!

Челядинцы потащили Дантеза к виселице. И именно в этот момент кто-то преградил им путь. Это был молодой, темноволосый шляхтич. Марек Собеский.

— Стойте! — сказал он властным голосом. — Прекратить!

— В чем дело, ваша милость? — спросил староста. — Он проиграл неминуемо.

— Неизвестно, сколько выпало на последней кости. Найдите ее и проверьте!

— Пусть бросает еще раз! — буркнул вахмистр.

— Зачем?! — рявкнул староста. — Нет времени! Все равно висеть будет!

— Вето! — яростно бросил Собеский. — Не позволяю! Неужто вы, пан Мадалинский, лишились уже и добродетели, и остатков совести? Не дадите узнику под виселицей хотя бы тени шанса изменить свою судьбу? Поистине по-христиански.

Староста потянулся к сабле, но сдержался.

— Ищите кость!

Челядинцы бросились к основанию помоста. Они залезли под эшафот, разбежались в поисках крохотного предмета. Дантез был близок к обмороку.

— Нет кости! — крикнул снизу один из слуг старосты.

— Нет!

— Вот она! Пусть бросает еще раз!

У входа на эшафот стоял одинокий шляхтич в черной делии, отороченной пепельным мехом, с армянской саблей у бока. На вытянутой руке в черной перчатке он держал маленькую черную игральную кость.

Староста кивнул в знак согласия. Незнакомец подал кость французу. Бертран пошатнулся и чуть не упал.

Одна кость. Шесть очков.

Шесть черепов Костлявой.

Врата к жизни и свободе.

Дантез взял кость дрожащей рукой. Она была ледяной.

Он оперся о край барабана.

И бросил.

Он не смотрел на результат. Закрыл глаза и ждал, когда челядинцы потащат его к виселице.

Он услышал грохот, сдавленный стон, а затем стук барабанов. Толпа захлебнулась криками. Ничего не происходило. Никто его не трогал. Никто не тащил на смерть.

Дантез открыл опухшие веки. Первый из рейтаров метался в петле, когда из-под его ног выбили лестницу. Палач схватил его за ноги, придержал и потянул вниз. Умирающий захрипел, задрожал и затих.

Второго рейтара подвели к следующей виселице. Священник перекрестил его, благословил, палачи втащили его на лестницу, накинули петлю.

В ушах Дантеза, словно раскат грома, прозвучал грохот падающей на доски лестницы и скрип веревки под тяжестью осужденного.

Он посмотрел на барабан.

Шесть, пять, пять.

Он уцелел. Выжил по странному стечению обстоятельств, спасенный именно тогда, когда отрекся от собственной чести и гордости. Он глазами поискал Собеского, виновника своего освобождения, но нигде его не увидел.

Дантез пошатнулся, но его поддержали гайдуки старосты. Кто-то влил ему в горло несколько глотков горилки.

— Кавалер Бертран де Дантез, — тихо сказал юридический староста. — Милость Его Королевского Величества освободила вас от петли. Настоящим я объявляю вас свободным. Вы можете уйти, но предупреждаю, что тяготеющий над вами приговор заменен на инфамию. Вы вне закона, каждый может убить вас безнаказанно. Даю вам две недели на то, чтобы покинуть пределы Речи Посполитой, а затем велю объявить о вас по всей Руси Червоной. До Семиградья два дня пути; полагаю, вы, пан кавалер, воспользуетесь этим трактом.

— Сделаю, как велите, пан староста, — буркнул Дантез. Он глотнул еще горилки, а затем, поддерживаемый гайдуками, двинулся к лестнице, ведущей вниз, не удостоив ни единым взглядом качающихся на виселицах рейтаров.

— Пан Дантез, позвольте словечко.

Он поднял голову. Перед ним стоял его спаситель. Таинственный шляхтич, который подсунул ему ту последнюю, счастливую кость.

— Слушаю.

— Если хотите, поезжайте со мной, кавалер. У меня дело, не терпящее отлагательств.

Дантез кивнул. А затем поклонился до самой земли.

— Ведите. Я обязан вам жизнью.

Он еще раз оглянулся на эшафот, на толпу мещан и хлопов. На шляхту и челядь. Но нигде не заметил Собеского.

***

Если бы кто-нибудь позже спросил Дантеза, как они добрались до великолепного замка в Красичине, Бертран не смог бы дать никакого ответа. Из путешествия он не запомнил почти ничего. Сразу за Львовскими воротами они свернули на юг, а затем старые лесные дороги вели их через леса, горы и долины, прямо на юг. Наконец, когда уже почти стемнело, а над горами взошел круглый белый месяц, перед ними в долине Сана показался замок, словно из сна — с тонкими белыми башенками, с часовой башней, мостом и зубчатыми стенами. Свет луны и звезд отражался в прудах и разливах вокруг стен. Зрелище было так прекрасно, что Дантез, как зачарованный, смотрел на дворец и темное небо над горами. Он очнулся лишь тогда, когда копыта коней застучали по деревянным балкам моста, ведущего к замку.

Жизнь для Дантеза имела вкус старого, выдержанного десятилетиями венгерского вина.

Они въехали во двор и соскочили с коней. Незнакомец провел Бертрана по лестнице в ярко освещенные покои замка. Оказавшись в просторной антикамере, Дантез понял, что в замке проходит бал-маскарад. Француз услышал доносившуюся из главных залов музыку, разглядел сквозь щель в неплотно прикрытой двери фигуры, движущиеся в танцевальном хороводе, словно призраки или упыри. Он узнал дам, кавалеров и польских шляхтичей, наряженных в причудливые одеяния, с лицами, скрытыми под масками.

Бертран вздрогнул, когда слуги принесли им костюмы. Незнакомец облачился в просторную мантию мага, расшитую звездами, надел остроконечный колпак и маску Гермеса Трисмегиста. А Дантезу… Для него приготовили другой наряд. Ему на кафтан накинули рубаху из грубого холста, без воротника. Он чуть не лишился чувств, вспомнив, что в такой же был сегодня под виселицей. Это была рубаха смертника!

Он рванул ткань и бросил испуганный взгляд на своего спасителя, но тот властным жестом приложил указательный палец к губам. А затем Дантез содрогнулся, когда слуга принес и привязал ему к ноге обрывок палаческой веревки. Вскоре на него надели маску, изображавшую бледный и искаженный лик мертвеца. Дантезу достался костюм повешенного за ногу!

По знаку проводника они двинулись через покои. Бал-маскарад был в самом разгаре — в комнатах пили, веселились, любили, танцевали и предавались утехам, как в немецком виртхаузе[27]. Дантез протискивался сквозь пеструю толпу гостей, и в глубине души его росла тревога. Что-то ему не нравилось в нарядах пирующих. Он встречал отшельников, женщин и мужчин, переодетых в звезды, луны, аллегории справедливости, рыцарей и королей, держащих мечи, булавы и кубки. Посреди зала на троне восседал дьявол, опиравшийся одной рукой на башню. Все это что-то напоминало Дантезу. Он еще не знал что, но был в шаге от разгадки тайны.

Наконец он понял — это были костюмы из больших и малых арканов таро. Он шел сквозь толпу карт, каждая из которых могла олицетворять человеческую судьбу и предназначение; трагедию или улыбку фортуны. Дантез не мог отрицать, что костюм подобрали ему на редкость метко. Ведь он был Повешенным — картой, означающей человека наивного, верного или по-юношески влюбленного. Он шел, едва живой от ужаса, мимо Магов, Звезд, рыцарей жезлов и кубков, окруженный танцующими хороводами неизвестных персонажей.

Наконец Маг ввел его в большую угловую башню замка. Высокое, мрачное помещение освещали сотни свечей. Пламя дрожало, колебалось, бросая на стены вереницы размытых бликов и теней. А на фресках, на росписях и картинах царила госпожа Смерть.

Помещение было дворцовой часовней, и ее убранство слишком уж наглядно напоминало, сколь хрупко и бренно человеческое тело. Бертран смотрел на выходящие из могил скелеты, которые приглашали живых на танец смерти. Он видел, как смерть вела в пляс польского шляхтича, еврея, магната и епископа; как она уносила детей и стариков, юношей, солдат и разбойников.

А кроме того, она ждала Бертрана посреди комнаты.

Когда они подошли ближе, фигура Смерти поднялась с молитвенной скамьи и окинула Дантеза надменным, величественным взглядом. Лицо одинокого мужчины скрывала маска Смерти, на черной свитке были нарисованы кости скелета, даже на пальцах бархатных перчаток виднелись серебряные длинные когти. Бертран не знал, кто перед ним, однако в жестах незнакомца было столько достоинства, что он сразу почувствовал, что имеет дело с вельможей — быть может, с одним из магнатов или украинных «королевичей» Речи Посполитой.

— Ваша милость. — Шляхтич, приведший француза, отвесил низкий, церемонный поклон Смерти. — Вот человек, о котором мы говорили.

— Кавалер Бертран де Дантез, бывший придворный королевы Марии Людовики, — произнес Пан Смерть голосом, привыкшим повелевать. — Приговоренный к усекновению главы за разбой и насилие на большой дороге, каковой приговор по милости Его Королевского Величества заменен ему на вечную инфамию.

Дантез поклонился. Пан Смерть обошел его вокруг, уперев правую руку в бедро.

— Бертран де Дантез. Жертва судьбы, собственной чести и добродетели. Потеряв небольшое состояние после смерти отца, он впутался в заговоры и интриги, которые стоили ему остатков того, что у него было, — доброго имени. Бежал из Франции в Речь Посполитую вместе с Марией Людовикой и стал инфамом по вине капризной фортуны. И все потому, сударь кавалер, что вы всегда вступались не за тех. Маркиза де Бренвилье, которую вы защищали, оказалась ведьмой и отравительницей, Евгения де Мейи Ласкариг обвинила вас в разбое…

Дантез закрыл глаза. Это была правда. Черт побери, самая настоящая правда.

— Впрочем, к делу, сударь кавалер. Время уходит, а у меня есть обязанности. Бал еще не окончен. И прежде чем вы примете в нем участие, мы должны обсудить, какая роль вам будет отведена.

Дантез склонил голову, прикрыв глаза.

— Впервые в жизни судьба вам улыбнулась, пан Дантез. Сегодня утром под виселицей вы выиграли собственную жизнь. Теперь вы можете выиграть свое будущее. И вам вовсе не нужно бросать кости. Достаточно, сударь кавалер, принять карты, которые я вам предложу.

«Эти карты, — подумал Дантез, — это Смерть, Маг или Повешенный? Кто из них я?».

— Мне нужен верный и благородный слуга, — продолжал незнакомец. — Человек, которому не страшно заглянуть в глаза смерти. Вы видели ее сегодня в Пшемысле, но благодаря фортуне выбрались из ада. Теперь, пан Дантез, я предлагаю вам значительную перемену в вашей судьбе. До сих пор вы были дичью, на которую охотились. Теперь вы сами станете вожаком волчьей стаи.

Он потянулся к украшенному золотом ларцу и извлек из него два незапечатанных письма.

— Вот ваша свобода. Я могу склонить Его Королевское Величество к выдаче вам глейта, благодаря которому, несмотря на тяготеющую над вами инфамию, вы сможете беспрепятственно передвигаться по Короне и Литве. А во втором письме — ваша будущая власть. Я в состоянии обеспечить вам назначение обер-лейтенантом рейтарского полка, которым вы будете командовать в отсутствие Его Княжеской Милости Богуслава Радзивилла. А если вы будете моим верным и честным слугой, я могу замолвить за вас слово перед Светлейшим Паном, чтобы он подумал о вас при распределении вакантных староств и должностей.

Дантез слушал эти слова с сильно бьющимся сердцем. Патент обер-лейтенанта рейтарского полка. Шесть порций[28]. К тому же королевская милость, которая сулила тучные староства и королевщины. Все указывало на то, что в игре со смертью ему удалось вытащить из рукава давно припрятанного туза. Однако он не верил, чтобы судьба улыбнулась ему просто так, по доброте душевной. Ведь Дантез всегда был лишь игрушкой в руках сильных мира сего.

— Приятно слышать эти слова, милостивый пан, — сказал он. — Однако не верю, чтобы эти должности и почести проистекали лишь из доброй воли вашей милости. Я хорошо знаю, что это плата за службу. Какова же тогда ее цель? Что я должен совершить, что стоит такой награды?

Смерть и Маг обменялись взглядами.

— Речь идет об устранении некоторых особ, — сказал Пан Смерть.

— Стало быть, убийство?

— Многократное убийство, если уж мы настаиваем на том, чтобы называть вещи своими именами. Не думаю, что для вас это будет в новинку, ибо в многочисленных поединках, стычках и ссорах вы более чем доказали свое мастерство в этом ремесле, сударь кавалер.

Дантез впился в Смерть холодным, упрямым взглядом.

— Отслеживая перипетии моей жизни, вы совершили ошибку, пан, — сказал он. — Вы упустили одну существенную деталь, а именно, что я ценю свою честь так же высоко, как и свою глотку. Я не наемный убийца, которому платят за голову. Я не убиваю по приказу, не стреляю в спину. Я убил нескольких человек, но в бою, лицом к лицу. Я не гожусь на такую роль.

— Означают ли ваши слова, что вы отказываетесь воспользоваться нашей милостью?

— Если ваша милость, пан, означает, что я должен стать убийцей, то я отвечу, что моя честь не позволяет мне убивать за деньги.

Пан Смерть закашлялся, захрипел. Он присел на скамью, и Маг быстро налил ему вина в серебряный наутилус. Мужчина сделал большой глоток, раскашлялся и успокоился лишь через мгновение.

— Честь… Где будет твоя честь, когда первый же хлоп расколет тебе башку чеканом и повезет твою голову старосте, чтобы получить за нее жалкие двести дукатов?! Подумай, Дантез. До сих пор ты был лишь пешкой на шахматной доске, где сталкиваются придворные интриги. Мы предлагаем тебе роль коня, который окажет значительное влияние на исход битвы.

— Эта служба не для меня.

— Потому что ты человек чести? — в голосе Пана Смерть нарастал гнев. — Сударь, таких людей больше нет!

— Мне жаль, пан, но мою гордость не купить за иудины сребреники.

— Нет, это неправда, пан Дантез! Купить можно каждого. Это лишь вопрос достойной платы!

— Но не меня.

— А посему, — язвительно сказал Маг, — возвращайтесь, пан, на большую дорогу. Allez!

Дантез поклонился. Дверь была открыта. Он почти чувствовал идущий от нее порыв ветра. Это была дорога на тракт. Дорога к погибели. Как банита, он не имел, куда идти. В Семиградье? К туркам? В Москву?

Пан Смерть снова закашлялся.

— Пан Дантез, — тихо сказал он, и француз, уже шедший к двери, остановился. — Простите за эту встречу. Я жестоко ошибся. Я думал, что на свете больше нет людей чести; что их истребили в былые века, вырезали ударами в спину, расстреляли из ружниц и полугаков; предали, продали врагам и басурманам. Посему прошу у вас прощения за то, что сделал вам столь постыдное предложение. Соизвольте оставить себе коня, на котором вы сюда прибыли, ибо, возможно, вы последний человек чести, которого я знаю.

Дантез стоял спиной к Пану Смерть и Магу. Он тяжело дышал, чувствуя, как в нем нарастают отчаяние и гнев, как рушатся его гордость и достоинство. Ему незачем было возвращаться на большую дорогу. Он не мог жить с честью вместо талеров. У него не было сил возвращаться на распутье за смертью…

Он обернулся.

— Я согласен!

Он не видел лиц своих нанимателей, но поклялся бы, что на них появилось выражение триумфа. Они не проронили ни слова, лишь слегка кивнули.

— Кого я должен убить?

Подул ветер, снова всколыхнув пламя свечей. Маска Смерти скалила на него волчьи зубы.

Пан Смерть хотел что-то сказать, но лишь хрипел, не в силах вымолвить ни слова. Наконец он отвернулся, потянулся за чернильницей и пером, а затем нацарапал что-то на листке. Он подал его Магу, который передал записку Дантезу.

Француз бросил взгляд на неровные строчки букв и замер. Ему показалось, что он летит в бездонную пропасть.

А потом он рассмеялся холодным, безжалостным смехом.

— Панове, проще было бы зарубить короля Польши и Литвы, — сказал он через мгновение, собравшись с духом. — Что пан прикажет, то слуга и исполнит. Однако для этой задачи мне понадобится армия.

— Нет на свете армии, которая одолела бы твоих противников, — буркнул Маг.

Пан Смерть ничего не сказал. Он досуха осушил наутилус, а затем со злостью швырнул его Дантезу под ноги.

— Твоим оружием, сударь кавалер, будет не острие рапиры или шпаги, а политика. Уверяю, она столь же безжалостна и действенна, как холодная сталь.

— Не мне об этом спрашивать, однако я хотел бы знать, во имя чего вы хотите совершить столь чудовищное преступление? Я сделаю это за талеры, но вы, благородные паны? Какие побуждения толкают вас на такой поступок?

— Благо Речи Посполитой, твоей приемной отчизны, пан Дантез, — буркнул Маг.

— Люди, которых ты убьешь, — сказал Пан Смерть дрожащим от ярости голосом, — это бунтовщики и смутьяны, которые станут погибелью нашего королевства. Это собачьи сыны, взбунтовавшиеся резуны! Это сукины дети, голодранцы!

Голос Пана Смерть становился все выше. Последние слова он выкрикнул, воздев руки над головой. Маг схватил его за руку, придержал, успокоил, шепча на ухо утешительные слова. Дантез не расслышал, о чем он говорил.

— То, что я должен совершить, — сказал он, — означает нарушение договора, подписанного под Белой Церковью с казаками. Это вызовет новую войну на Украине…

— В огне этой войны мы выкуем новый облик этой страны, — прохрипел Пан Смерть. — Новую Речь Посполитую, созданию которой мешают те, чьи головы ты принесешь нам в дар.

— А что на это скажет Его Королевское Величество? Боже правый, да поляки готовы нас за это изрубить!

— Именно для того, чтобы никто, кроме нас, не узнал, ты и будешь действовать втайне, пан Дантез.

Француз молчал. На мгновение он впился взглядом в фигуру Пана Смерть. На груди магната, на тяжелой золотой цепи висело золотое изображение агнца с головой, повернутой вправо, и четырьмя рогами. Черт побери, что за странное украшение? Француз, кажется, никогда не видел ничего подобного.

— А если заговор раскроется?

— Тогда тебе останется лишь молиться о доброй смерти.

Pretium laborum non vile. Такова была надпись на перстне, на котором висел агнец. А может, золотой телец, во имя которого Дантез продал свою честь и добродетели, отринул наставления старого отца и сам лишил себя достоинства… Продал его за назначение обер-лейтенантом, за милости и королевщины. За службу дьяволу.

— А посему, чтобы не терять времени, приказывайте мне, досточтимые паны. Что я должен сделать?

— Ты поедешь на Украину, пан Дантез. Я дам тебе письма к польному гетману Мартину Калиновскому[29]. На встрече с ним ты в точности исполнишь инструкцию, которую мы тебе передадим, и отдашь гетману небольшой, но приятный подарок.

Маг вынул большой, искусно инкрустированный серебром ларец.

— Что там?

— Душа Мартина Калиновского. А здесь, — он подал Дантезу запечатанное письмо, — договор, который он непременно подпишет. А теперь преклони колено и сложи два пальца для присяги.

— Моя присяга имеет свою цену, — сказал Дантез. — Я сделаю все, что вы потребуете, однако я хотел бы, пан, чтобы вы объяснили мне мотивы, которые вами движут. Я хочу знать, что толкнуло вас на столь гнусный поступок.

— Хорошо, — ответил Пан Смерть. — А посему ты сейчас все узнаешь.

Дантез преклонил колено для присяги.

И навострил уши.

***

Была середина ночи, когда Маг вывел Дантеза во двор замка. В гуще деревьев и кустов пел соловей, тихо стрекотали сверчки. Огромный белый месяц освещал небосвод, усыпанный серебряными бусинами звезд, сорванных с волшебного ожерелья ночи. Дантез впитывал все это всей душой. Вот и перевернулась карта его жизни. Утром он был осужденным, облаченным в рубаху смертника, а теперь смело ступал по коврам и гобеленам, отправляясь с миссией, от которой зависела вся его будущая жизнь. Он не мог подвести. Не мог вернуться к одиноким странствиям по большим дорогам, к побегам и впутыванию во все новые авантюры. Он не хотел быть банитой или слугой для битья по морде. Он повернулся спиной к своему прошлому, растоптал его, вырвал из сердца.

Во дворе ждала карета, запряженная шестериком. Огромные, черные как ночь кони беспокойно фыркали, трясли головами, украшенными плюмажами, высекали копытами искры из брусчатки.

— Пан Дантез, — сказал сопровождавший его Маг, — вы не поедете на Украину один. В экипаже вас ждет слуга.

— Слуга? Пахолок?

— Кто-то куда более значительный, чем деревенский дуралей, способный лишь держать заводную лошадь. Благодаря умениям этой особы вы исполните свою миссию куда успешнее, чем если бы поехали в одиночку.

— Я не просил ни кнехта, ни почтового!

— А я уверяю вас, что это общество не будет вам неприятно. Тем более что человек этот исполнит в точности все ваши приказы.

— Лишь бы так.

— Кому в путь, тому пора. — Маг обменялся с Дантезом коротким рукопожатием. — Не подведите нас.

— Мое слово — не дым.

— Тогда с Богом, сударь кавалер!

Дантез открыл дверцу кареты. Едва он уселся на мягкие подушки, форейтор щелкнул кнутом, и вороные кони рванули с места. Экипаж покатился через ворота, проехал по мосту, окутанному липкой паутиной тумана, и свернул на большую дорогу, ведущую в сторону Львова.

Дантез удобно расположился на сиденье и замер.

В карете его ждала…

Евгения де Мейи Ласкариг.

Гадюка, предательница. Он уберег ее от насилия, а взамен она отправила его на виселицу!

Она казалась еще прекраснее, чем прежде. В бархатном французском платье с кружевами она выглядела величественнее, чем тогда, когда он увидел ее на большой дороге в карете. Ее тонкое личико, обрамленное черными волосами, походило на лик ангела. Даже синяк от удара о ступеньку кареты она сумела скрыть под толстым слоем пудры. А ведь Дантез знал, на какие поступки способна эта адская дьяволица.

— За что ты хотела меня убить?!

Она взглянула на него своими прекрасными серыми глазами. Теперь он увидел в них страх. На мгновение, с холодной улыбкой на губах, он упивался ее ужасом и растерянностью.

— Это было испытание. Только испытание, мой господин.

— Испытание?! Черт побери, оно едва не стоило мне головы! А если бы я не выбросил пять очков на последней кости? Кто бы сейчас сидел на моем месте?

— Вероятно, один из тех двоих, что болтаются на пшемысльском рынке.

Бертран молчал. Мгновение он не знал, что сказать. Прежний Дантез умирал в нем понемногу, пока он всходил на ступени эшафота, и окончательно испустил дух, когда он приносил присягу Пану Смерть. Теперь в его душе родился новый Бертран, который хотел мастерски играть свою роль. И которому нестерпимо хотелось узнать, как сладка будет месть.

— Встань!

Она поднялась медленно, с колебанием, приподняла спереди юбку и присела в реверансе, пытаясь изобразить придворный поклон.

Тогда он ударил ее по лицу. Лишь один раз. Она вскрикнула и прижала руку к щеке, которая мгновенно вспыхнула румянцем. Этого хватило, чтобы из надменной дамы она превратилась в рыдающую вертихвостку, обычную придворную девку, должную безропотно исполнять все прихоти своего господина.

Нет, все прошло слишком гладко. Дантез ни на грош не поверил в столь внезапную перемену этой змеи. Он прекрасно понимал, что прекрасная придворная снова затеяла с ним свою коварную игру. Ему это надоело, и потому он сказал то, что еще день назад не сорвалось бы с его губ.

— Разденься!

Прежний Дантез умер тогда, когда его волокли на виселицу, когда он дрожащей рукой бросал кости на барабан. Новый Дантез не испытывал сомнений, не рыдал и не молился. Благодаря этому он стал господином своей жизни и смерти.

— Нет, мой господин.

— Мне позвать форейтора и велеть отвесить тебе десять плетей по голой спине?! — рявкнул он. — Не вынуждай меня делать из тебя шлюху или потаскуху!

— Нет, мой господин, — тихо прошептала она и приложила веер к груди. — Я не разденусь.

Он вскочил на ноги.

— Сделай это сам…

Он сгреб ее в охапку, чувствуя, как сердце начинает биться все быстрее. Под нежной тканью ее платья, под сорочкой и другими слоями материи он ощутил ее тело, гибкое, как у лани. Он заключил ее в железные объятия и поцеловал в приоткрытые коралловые губы. А затем рванул кружевное декольте платья, желая высвободить пару прелестных дразнилок, но неожиданно наткнулся на сопротивление. Тогда он принялся целовать ее тонкую женскую шею, обвитую ниткой жемчуга, одновременно борясь с неподатливой тканью, позабыв, что, согласно моде, введенной при дворе Людовикой Марией, на Евгении под платьем был туго зашнурованный корсет на китовом усе.

Отчаявшийся француз схватил за перед тяжелого платья, рванул его вверх, не тратя времени на распутывание шнурков. Он хотел снять его через голову женщины. Увы, платье было пристегнуто крючками к жесткому корсету; он мгновение боролся с ним, раздосадованный, пока ему на помощь не пришли тонкие руки женщины. Наконец он стянул тяжелое от ангажантов и волют верхнее платье, но это был еще не конец. Под ним оказалась более легкая, проще снимаемая нижняя юбка, застегнутая на пуговицы. С ней он управился быстрее; тяжело дыша от вожделения, он освободил Евгению от очередного слоя шелков и кружев, отстегнул португалы; схватился за шнурки корсета, нетерпеливый и злой.

Расшнуровывая его, Дантез гадал, была ли талия Евгении затянута до предела и требовалось ли ей по утрам трое служанок, чтобы затянуть шнурки. Он возился с ними, забыв, что они были кропотливо завязаны; потерял несколько долгих мгновений, прежде чем ослабил узы и убрал с ее тела эту предпоследнюю преграду для своих ласк. Под корсетом была еще сорочка. Эту он без церемоний разорвал надвое.

Евгения стояла перед ним нагая. Дантез обнял ее стан и в тот миг понял, что видит прекраснейшую из женщин. Он быстро перешел к самой сути ars amandi. Он ласкал губами дивные впадинки ее шеи, плеч и бедер. Потаскуха не осталась в долгу. Он уже снял шляпу, украшенную страусовыми перьями, теперь стянул рубаху смертника без воротника, сбросил через голову пендент с рапирой; расстегнул несколько пуговиц атласного, приталенного вамса, а Евгения занялась остальным. Она целовала его в губы, гладила по спине и ягодицам, а затем, дыша быстро, залитая румянцем возбуждения, потянула его на себя, на атласные подушки кареты, которую обезумевшие кони несли в ночь, летя как вихрь по дорогам Руси Червоной.

Дантез блуждал губами по телу Евгении. Его возлюбленная была совершенна во всех своих чертах и пропорциях. У нее были блестящие волосы и изящно изогнутая, лебединая шея. Он целовал ее как безумный в губы, ласкал языком соски ее округлых дразнилок, сжимал ладони на чудесном заде, овладевал тем лакомым, хоть и не обещанным, кусочком между стройных бедер. Ему казалось, будто он сжимает пальцы на влажном кольце из горячего золота, ласкает его, чувствуя, как скрытый там родничок бьет все сильнее, жаждущий мгновения, чтобы вскоре до беспамятства напоить его жеребчика. Любовница выгнула дугой свое божественное тело, а затем схватила любовника за волосы и принялась водить его головой по своему телу в поисках все более сильного, чувственного возбуждения. И когда их ласки стали совсем уж безумными, Дантез придвинулся к ее нежным грудкам, а затем грубо раздвинул ей ноги. Коварная возлюбленная почти не сопротивлялась. Взяв его булаву в смоченные язычком пальцы, она направила ее кратчайшим путем к тесному, но обильно орошенному водопою любви.

Они соединились в наслаждении на подушках дрожащей кареты и совокуплялись нагие, распаленные страстью. Евгения сплела бедра на талии мужчины, в то время как Бертран ласкал ее дразнилки, проводил ладонями вдоль талии и боков, обнимал стройный стан и овладевал ее бархатной гривой черных волос, омытой эссенцией любви и желания.

Вскоре она начала кричать, кусая его жемчужными зубами в плечо. Но Дантез не закончил все так просто. Он выпустил женщину из объятий и, схватив за волосы, повернул спиной к себе, а затем овладел ею сзади в одержимом безумии наслаждения; словно дикий жеребец с подольских степей — прекрасную стройную кобылицу, созданную дьяволом на искушение благочестивых и набожных рыцарей Речи Посполитой, защитников католической веры из пограничных станиц.

Так он достиг самого пика наслаждения и замер, услышав тихий плач Евгении. Мгновение он оставался в этой позе, называемой «по-рачьи», за которую проповедники сулили сто лет ада и вдвое больше чистилища в придачу. Он застыл, прижавшись к ее спине, обнимая ладонями источник счастья и трепещущие, горячие грудки.

А потом это она села ему на колени, как дикая Саломея; обвила ногами и попыталась оседлать его, словно гибкая и проворная амазонка из древней Сарматии, то есть Польши. Он позволил ей это, утомленный и запыхавшийся. Не протестовал, когда ее губы прильнули к его губам, ни мгновением позже, когда ее влажные от пота соски коснулись его лица.

— Я езжу только… галопом, мой господин, — выдохнула она ему прямо в ухо.

Он закрыл ей рот поцелуем.

Наконец, когда после долгого наслаждения они лежали на атласных подушках кареты, потные и разгоряченные любовью, голова Евгении покоилась на его груди, и он чувствовал ее горячее дыхание на своем теле, смешанное с пьянящим ароматом волос.

Что-то давило ему в бок. Он протянул руку и нащупал инкрустированную шкатулку, которую получил от Мага. Медленно вытащил ее наверх, положил рядом с собой на сиденье кареты.

— Что это? — спросила Евгения.

— Подарок, — буркнул он, — для пана гетмана Калиновского.

Он осторожно открыл защелки и поднял крышку. Внутри было что-то блестящее и тяжелое. Мгновение он не мог понять, оружие это или украшение. Золотая, усыпанная бирюзой и рубинами палица… Дантез взвесил ее в руке, осмотрел со всех сторон.

— Это булава покойного воеводы краковского, — сказала Евгения, — гетмана Конецпольского…

— Откуда ты знаешь?

— Я была его любовницей. Резвый был, в итоге от утешения и помер. А все из-за молодой Оссолинской.

— Вот цена за душу Калиновского, — усмехнулся Дантез. — Посмотрим, Евгения, чего мы добьемся у его милости гетмана.

Она прижалась алыми губами к его уху и пощекотала его языком.

— Тебе еще многому предстоит научиться, чтобы постичь тайны политики, прежде чем ты предстанешь перед Калиновским.

— Так учи меня, Евгения. У нас еще есть на это время.

— Меня зовут не Евгения…