Богун

Эпилог

Из них троих Юстына Годебская, она же Евгения де Мейи Ласкариг, прожила дольше всех. Бертран де Дантез ушел быстро; в том же месяце, возвращаясь во Францию, он погиб в одной из корчемных драк в Силезии, получив удар в спину от пьяного силезского шляхтича. Богун же снискал славу и почет в степях Украины. Он водил под началом Хмельницкого полки, ходил в Молдавию и на ляхов под Жванец, а когда в год от Рождества Христова 1654 гетман запродал Украину Москве, до конца выступал против Переяславской рады. Ходили даже слухи, что он, возможно, перейдет на сторону Речи Посполитой и примет королевскую булаву. Однако он остался верен Хмельницкому и сражался с таким же отважным, как и он сам, загонщиком — Стефаном Чарнецким, защищал Умань от коронных гетманов. А двенадцать лет спустя после Батога он погиб, расстрелянный, когда гетман Павел Тетеря обвинил его в измене и — что звучит как насмешка — в сговоре с Москвой.

Евгению ждала судьба совсем иная, чем кальницкого полковника. И черт его знает, была ли это действительно Евгения де Мейи Ласкариг, или же звать ее следовало Юстыной Годебской. В рядах казачества, где она играла не последнюю роль как жена полковников или любовница прославленных молодцев, она велела звать себя то Роксоланой, то Мартой, то Мартыной. Она ходила с запорожцами на татар, на ляхов, на Москву, пережила трех мужей; последнего же — атамана Ивана Сирко — бросила, связавшись с неким Орунем из Немирова, купцом, поставлявшим одалисок в гаремы великого визиря турецкого. Когда же в 1678 году Юрасько Хмельницкий напал на дом ее мужа и жестоко обесчестил находившихся там девиц, она своими интригами в Стамбуле добилась того, что вскоре Юраську задушили посланники султана. Безбожная женщина затем самовольно провозгласила себя «княгиней Сарматии», только для того, чтобы получить от турецких посланников такой же шнурок, какой полгода назад был преподнесен молодому Хмельницкому. И так вот закончилась ее история.

Конец

Историческая справка

К внимательному Читателю в предостережение и для укрепления сердца

«Богун», хотя и является романом, основанным на исторических источниках, мемуарах, письмах и книгах, не претендует на звание учебника истории. Рассказ о кальницком полковнике, его бандуристе Тарасе, несостоявшемся короле Речи Посполитой Мареке Собеском и Бертране де Дантезе говорит не о том, как было, а о том, как быть могло; не все описанные на страницах этой книги события являются исторической правдой. Поражение под Батогом, одно из самых страшных в истории Речи Посполитой, — это одна большая загадка, огромная неизвестность, над которой тяготеет заговор молчания историков и мемуаристов. О Батоге не писали ничего. От XVII века сохранились лишь обрывки сообщений, остатки воспоминаний и писем. Не упоминали об этой битве современные ей польские мемуаристы, не писали о кровавых событиях их свидетели, и даже казаки, хотя это была ведь величайшая запорожская победа. До момента полного восстановления независимости Польшей и Украиной о ней редко упоминали историки, заглушаемые коммунистической, а ранее — царской цензурой. «Богун» не появился бы, если бы не ценная книга Войцеха Яцека Длуголенцкого «Батог 1652», которая в доступной форме пытается объяснить то, что, возможно, произошло 1 и 2 июня 1652 года в лагере коронных войск под Батогом. Однако даже она не раскрывает нам тайн истории очевидным образом, так как их в действительности раскрыть невозможно, и единственное, что может сделать историк, — это выдвигать рискованные гипотезы, опирающиеся на обрывки давних писем, сообщений и преданий. Предпринимая же попытку нарушить молчание, автор обязан Читателю объяснениями. Объяснениями, являются ли персонажи и события, представленные на страницах этой книги, подлинными. Действительно ли в коронном лагере вспыхнул бунт? Заключило ли конфедерированное войско соглашение с восставшими казаками? Приговорил ли Ян Казимир к смерти коронную армию, используя Калиновского?

На данный момент у нас нет доказательств того, что так было. Мы не знаем ни одного письма или мемуара, который подтверждал бы такое развитие событий, какое представлено в романе. Однако видение событий, представленное в «Богуне», опирается на косвенные улики, на слабые упоминания в письмах и мемуарах, которые говорят об очень странных и тревожных событиях, имевших место 1 и 2 июня 1652 года в лагере коронных войск, хотя, конечно, нельзя с уверенностью утверждать, что они представляют истинную версию событий, так как часто эти сообщения содержат противоречивую информацию.

Так произошел ли в коронном лагере бунт коронных хоругвей? В свете скудных польских сообщений, собранных Длуголенцким, почти несомненно, что непосредственно перед началом битвы большая часть польской конницы отказала гетману в повиновении и покинула лагерь, основав собственный табор на лугу, перед лагерем коронных войск. Возможно, в ходе боев с татарами 2 июня взбунтовавшиеся солдаты покинули лагерь, после чего начали бежать, чтобы прорваться через окружавшее лагерь кольцо казаков и татар. До сих пор неизвестно, кто на самом деле стоял за этим бунтом, участвовало ли в нем большинство офицеров коронных войск или же его поддержали лишь немногие. В «Анналах» Станислава Темберского сохранились имена предводителей взбунтовавшихся хоругвей — это были, следовательно, Людвик Незабытовский, Ежи Баллабан, Северин Калинский и Николай Коссаковский, а не Пшиемский, Собеский и Одрживольский. Однако уже сообщение Длужевского полностью этому противоречит, так как его автор утверждает, что упомянутые ротмистры до самого конца находились при гетмане. Мы, следовательно, не в состоянии утверждать, кто на самом деле принял участие в бунте.

В свете исторических источников также несомненно, что на второй день битвы в лагере произошел бой между отрядами польской конницы и немецкой пехотой. Ибо когда начался бунт большинства отрядов польской конницы народового авторамента (гусарских и панцерных хоругвей), Мартин Калиновский вывел из лагеря иноземную пехоту и приказал ей открыть огонь по польским войскам. Гетман также укрылся в рядах иноземцев, опасаясь, что его просто изрубят собственные солдаты. Возможно, тогда и произошли регулярные бои между пехотой и конницей, после чего последовала атака казаков и татар, закончившаяся взятием ими лагеря. Известно также, что по неизвестным причинам Калиновский покинул командный пункт на восточной стороне лагеря; возможно, он не командовал во время битвы, а последними командующими этого участка были Собеский и Одрживольский, в то время как западную сторону защищал Пшиемский с пехотой иноземного авторамента. Лагерь еще можно было бы оборонять, если бы в нем не вспыхнул пожар, отгородивший пехоту от конницы. В таких условиях оборона лагеря длилась недолго, хотя, по некоторым сообщениям, пехота Пшиемского защищалась до утра следующего дня.

Заключили ли конфедерированные хоругви соглашение с казаками перед битвой под Батогом?

Опять же, ни один из исторических источников не упоминает о каких-либо контактах с запорожцами. Это кажется скорее невозможным, хотя существуют косвенные улики, указывающие на то, что под Батогом произошло нечто странное. А именно, в польском лагере было оставлено место для… казацкого гуманского полка, который должен был сражаться с Хмельницким бок о бок с поляками! Дело кажется просто невероятным, однако подтверждается в многочисленных источниках. Об участии в битве полка упоминает «Краткая летопись о войнах поляков с казаками», Веспазиан Коховский в «Истории правления Яна Казимира», а также… Марек Собеский в письме от 30 мая, в котором он сообщает, что гуманский полк предал и продался казакам. К сожалению, тайну этого странного события унесли с собой в могилу герои и жертвы битвы под Батогом.

Действительно ли в 1652 году мог произойти раскол и бунт части казацких полковников, завершившийся подписанием соглашения с Речью Посполитой?

Трудно дать на это однозначный ответ. На рубеже 1651 и 1652 годов на Украине вспыхнуло несколько бунтов против Хмельницкого. Одним из бунтовщиков был Богун; он даже уговаривал татар оказать ему помощь против Хмельницкого, который, в свою очередь, обратился за помощью к… Мартину Калиновскому и находившимся на Украине польским хоругвям. В январе же казацкий гетман послал в Москву посольство полтавского полковника Ивана Искры с вопросом, окажет ли царь ему помощь в борьбе с Речью Посполитой. Между тем, в Кремле уже был готов план захвата Украины и принуждения казаков к согласию на унию с Москвой; он, однако, не был приведен в исполнение, так как Берестечко научило царя осторожности. Тем не менее, действия Хмельницкого могли не нравиться Богуну, который не был сторонником подчинения Украины Кремлю. Дискуссионным является вопрос, был ли бы он в состоянии принять компромисс с Речью Посполитой, так как до сих пор кальницкий полковник был известен скорее как сторонник независимой Украины. Однако у нас есть очередные косвенные улики, на этот раз из 1654 года, свидетельствующие о том, что Богун отнесся враждебно к Переяславской унии, подчинявшей казачество царю. Полковник, говорят, рассматривал тогда возможность перехода на польскую сторону, так как из двух зол предпочитал Речь Посполитую, а не Москву.

Другой проблемой является то, было ли в 1652 году возможно заключение какого-либо осмысленного соглашения с казаками?

К сожалению, польские и украинские историки до сих пор не разрешили этот вопрос. Но не стоит и разбирать эту проблему; достаточно ведь убедиться, как сложилась дальнейшая история Речи Посполитой и Казачества. Сначала Украина была разделена, а все Заднепровье и Запорожье попало под власть Москвы. Затем Речь Посполитая, лишенная части земель бывшей Киевской Руси, была значительно ослаблена, что в сочетании с кризисом государства в XVIII веке привело к полному уничтожению шляхетской державы. Интересно же, что если бы Речь Посполитая попыталась в будущем вернуть себе положение державы и дать решительный отпор России, ей пришлось бы так или иначе вырвать у царей Заднепровье — а значит, каким-то принципиальным образом разрешить вопрос Украины. В конце XVIII века это было бы, вероятно, гораздо проще, чем сто лет назад, так как Речь Посполитая, как одно из немногих европейских государств, встала на путь демократических преобразований и ввела в жизнь первую в Европе и вторую после американской конституцию.

Независимо, следовательно, от того, злит это кого-то или раздражает, история показала, что в XVII и XVIII веках Речь Посполитая и Украина не были в состоянии существовать как отдельные государства, так как такое положение ослабляло их потенциал и вело к их уничтожению и подчинению захватническим соседям. Говоря коротко, отсутствие польско-казацкого соглашения и истощение своих сил в боях означали тотальную катастрофу как для Украины, так и для Речи Посполитой.

Так решило бы ли эту проблему наделение казаков шляхетством? И было ли это возможно в XVII веке?

Зная менталитет польской шляхты, можно предположить, что она с большой неохотой согласилась бы на такое решение. Ни одно из соглашений, подписанных с казаками, не шло так далеко, за исключением Гадячского договора, который, впрочем, обещал нобилитацию запорожской старшине и нескольким сотням наиболее заслуженных казаков из каждого полка. Польская и литовская шляхта ревниво оберегала свои привилегии и вряд ли согласилась бы на ушляхетствование нескольких десятков тысяч молодцев. Однако, размышляя над этой проблемой, которая, возможно, решила бы польско-казацкий конфликт, я не мог отказать себе в сравнении соглашений с казаками, а особенно Гадячского договора, с актами польско-литовских уний, и прежде всего с постановлениями, принятыми в Городле в 1413 году. По этой унии польские шляхетские роды приняли и даровали свои гербы сорока семи родам литовских бояр. Меня же весьма мучил вопрос, отличались ли литовские бояре в 1414 году настолько от запорожских казаков в середине XVII столетия, что наделение их шляхетством было совершенно невозможным? Допущение к польским гербам литвинов, которые лишь в 1385 году приняли христианство, было решением довольно необычным для Европы на исходе Средневековья. Приняв его, польская шляхта, однако, заложила основы под будущую Речь Посполитую и ее могущество. Так не могла ли она сделать того же в середине XVII века? Принципиальный вопрос заключается в том, отличались ли литвины начала XV века сильно от казаков? Конечно — запорожцы поднимали бунты и восстания, убивали шляхту, однако литвины, начиная с XIII века, так же нападали на Королевство Польское, уводили пленных, жгли села и города. Одним из постановлений Кревской унии было, кстати, освобождение всех польских пленных, находившихся в Литве. И все же, несмотря на это, литвины получили гербы и привилегии польской шляхты.

Литовские бояре, однако, скажет кто-то, были аналогом европейского рыцарства, а значит, польская шляхта, так сказать, даровала гербы равным себе. Между тем, казаки происходили в большинстве своем из плебса и простонародья. Именно поэтому паны-братья не могли даровать им свои привилегии.

К сожалению, это не совсем так. Литовский боярин XV века не был аналогом рыцаря, так как был зависим от своего князя. Лишь последующие унии привели к перенесению на Литву прав и привилегий польской шляхты, и бояре в их результате стали таким же рыцарством и шляхтой, как и поляки. Но они не были ими во время Городельской унии, так же как казаки не были шляхтой.

Наконец, дело самое важное: литвины только что вышли из язычества, так как крещение Литвы состоялось в 1385 году, за 28 лет до событий в Городле. Многие из тех, кто принимал на свои щиты польские гербовые знаки, родились, не зная знака креста; большая часть из них еще долгие годы оставалась язычниками. В отличие от них, казаки, которые не грешили религиозностью, исповедовали в значительной части православие, хотя у некоторых вера была весьма поверхностной. Но они не были язычниками, исключая, впрочем, языческую, грешную склонность к горилке.

***

Что же еще отличало казаков от литвинов? Культура? Не в обиду литвинам, сомнительно, чтобы на рубеже XIV и XV веков они повсеместно знали рыцарские обычаи, да и не имели они таких прав, как рыцари западноевропейские. Что до казаков, то, разумеется, в значительной части они были грубиянами, а демократию и политику вершили саблей, дубиной или кулаком, однако нельзя отказать им в специфическом чувстве чести, а также в том, что большинство казацкой старшины перенимало обычаи польской шляхты. В целом, однако, они не слишком отличались от литвинов.

Жаль, следовательно, что в середине XVII века казакам не даровали шляхетство, так как, быть может, новая уния, создающая одновременно очередную часть Речи Посполитой — Княжество Русское — спасла бы шляхетскую державу и позволила бы победить все более могущественную Москву. Конечно, заключение такого соглашения потребовало бы от наших предков изменения менталитета и преодоления сословных разделений. Однако на подобный великодушный жест решились ведь прапрадеды польской шляхты, даровав свои гербы и привилегии литвинам. Очень плохо случилось, что подобного жеста не хватило спустя 250 лет после Городельской унии.

Отвечая на всевозможные вопросы, предвосхищая сомнения, которые возникнут в голове внимательного Читателя, мы дошли наконец до последнего вопроса: стремился ли Ян Казимир, избранный в 1649 году королем Речи Посполитой, в 1652 году к уничтожению коронной армии? Хотел ли он создать на ее месте иноземные отряды, чтобы совершить в Речи Посполитой государственный переворот и ввести абсолютную власть короля, как во Франции или в Англии?

Снова ответим в соответствии с исторической правдой: никакие источники не свидетельствуют в пользу такого поведения короля. В 1652 году монарх отговаривал Калиновского от начала войны с казаками и преграждения Хмельницкому пути в Молдавию.

И снова, однако, остаются некоторые косвенные улики…

Ян Казимир, последний Ваза на польском троне, был одним из худших королей Польши и Литвы. Всю жизнь он действовал вопреки своим подданным, и в особенности — вопреки логике и интересам Речи Посполитой. Его неумелая политика была причиной затянувшегося конфликта на Украине, спровоцировала шведское нашествие, рокоши, конфедерации и ослабление страны. О его недостатках можно было бы написать книгу. Однако к важнейшим относились прежде всего несколько опасных фобий и навязчивых идей.

Важнейшей из них был страх перед могущественными врагами. В течение своей жизни Ян Казимир непрерывно искал врагов — обычно более могущественных, чем он сам. А когда король уже кого-то ненавидел, он не мог соблюдать умеренность — изо всех сил и не считаясь ни с чем, он стремился к уничтожению своего противника. Первым из королевских врагов стал Иероним Радзиевский — подканцлер, который позволил втянуть себя в коварную интригу короля и был приговорен к инфамии. Радзиевский бежал за границу и способствовал Шведскому потопу. Вторым из королевских врагов стал Ежи Себастьян Любомирский; приговоренный, подобно Радзиевскому, к изгнанию и инфамии, он развязал в Речи Посполитой рокош, который привел к поражению короля.

Ян Казимир принимал также политические решения, которые смело можно назвать безумными. Когда непосредственно перед Потопом шведские послы предложили ему союз и совместное нападение на Москву при условии отказа от прав на шведский трон, король не сделал этого и тем самым спровоцировал Карла X Густава на нападение на Речь Посполитую. Когда после Шведского потопа сеймы рекомендовали королю упорядочить дела, связанные с налогами и содержанием войска, Ян Казимир вздумал ввести принцип элекции vivente rege, то есть избрание наследника престола при жизни предшественника; он тратил на это время и силы, в то время как в начале шестидесятых годов было много более серьезных проблем для решения.

Ян Казимир мог быть непредсказуемым. Поражение под Батогом произошло в том числе и по его вине, так как в марте 1652 года он не смог (а может, не захотел — черт его знает) предотвратить срыв сейма Владиславом Сициньским. Это был тот самый знаменитый посол, который выкрикнул в посольской избе памятное liberum veto, после чего бежал в Прагу, не позволив тем самым продлить заседания сейма (за что еще в XIX веке в Упите показывали его останки в стеклянном гробу). Теоретически говоря, срыв десяти сеймов мог не иметь никаких последствий для Речи Посполитой. К сожалению, срыв именно этого оказался катастрофическим. Во-первых, не были утверждены налоги на войско, которое не получило жалованья и затем под Батогом взбунтовалось против гетмана Калиновского. Во-вторых, не было утверждено Белоцерковское соглашение, чего ждал Хмельницкий, который до тех пор все постановления соглашения послушно выполнял. Когда он узнал, что сейм был сорван, он решил объявить новую войну Речи Посполитой, а результатом ее стало поражение под Батогом.

Ян Казимир как единственный польский король отрекся от престола по собственной воле (Станислав Август Предатель Понятовский сделал это вторым, но под принуждением).

Подводя итог: если такой безумный план, как провоцирование гибели коронного войска, мог бы возникнуть в голове одного из правителей Речи Посполитой, то для этого лучше всего подходил бы никто иной, как именно Ян Казимир Ваза, то есть ICR.