Богун

Глава VI Начало бедствий Королевства

Покаяние Его Милости Даниэля Чаплинского, подстаросты чигиринского * Что значит I.C.R., или Почему это является началом несчастий Королевства Польского и Великого Княжества Литовского. Похороны Тараса * Нобилитация post mortem * Месть дьявола Барановского * Присяга Богуна

Даниэль Чаплинский[56], поручик панцерной хоругви народового авторамента, а четыре года назад подстароста чигиринский по милости ясноосвещенного Александра Конецпольского, нес свой крест уже четыре года… С того самого мига, как выгнал с хутора в Суботове Богдана Хмельницкого, когда велел своим татарам избить почти до смерти Тимофея, когда, наконец, обвинил старого казака в измене и отнял у него Елену.

Если бы он только знал, что Хмельницкий уже тогда вел переговоры с королевскими посланниками! Если бы догадывался, что Запорожье должно было готовиться к войне с Турцией! Хмель, сломленный обвинениями в измене, бежал на Сечь и поднял казаков на борьбу, разбив войска Речи Посполитой под Желтыми Водами и Корсунем. И все это по его вине — Даниэля Чаплинского. Ни с того ни с сего пан подстароста чигиринский стал самой проклинаемой особой в Речи Посполитой. Ему приписывали на сеймах и сеймиках провокацию бунта. Его головы требовал Хмельницкий на комиссиях и при заключении соглашений. Чаплинский мог бежать, хоть в Пруссию, хоть в Империю. Мог забиться в какой-нибудь угол и переждать бурю, но не сделал этого. Он вступил в войско, бился с казаками, первым выбрался из осажденного Збаража, везя письмо королю. В конце концов он стал поручиком панцерной хоругви, и товарищи, и старшина ценили его мужество. Однако облегчения он не познал.

Каждый раз, когда он видел трупы, резню, сожженные города, вырезанные села — возвращались воспоминания четырехлетней давности. «Это все моя вина, — шептал он сам себе. — Это я все устроил…». Он шел по трупам и крови. И потому вез теперь в сакве Батогскую угоду, которая должна была снять страшное бремя с его сердца.

Старшина ждал их у заброшенной церкви. Чаплинский подъехал к воротам и соскочил с коня.

— Слава Богу.

— На веки веков!

Поручик вошел в церковь, склонил голову и перекрестился. А затем подошел к царским вратам, где стояла казацкая старшина. Он поклонился и положил на стол перед ними запечатанный документ.

— Вот Батогская угода, подписанная маршалом и членами военного круга конфедерации коронных войск.

— Ну, так и договорились мы, — процедил сквозь желтые зубы Баран. — Проверьте, все ли там как надо.

Гроицкий и еще один казак — видно, сусцептант, а может, писарь из канцелярии Выговского, — взяли письмо и принялись читать.

— Согласились ляхи, чтобы ноги собачьих сынов иезуитов в княжестве русском не было. И на Академию Киевскую дотацию дают. А нам — шляхетские привилегии!

— А где Богун?

— Хмельницкий его на совет позвал.

— Стало быть, пан Чаплинский, — сказал Гроицкий, — мы подписываем угоду, а ты забирай бумагу в лагерь. Я дам тебе сорок семенов, чтобы в пути с тобой беды не случилось.

Гроицкий взял перо и поставил размашистую подпись на обеих копиях соглашения.

— А я за себя и за Богуна подписываю, — буркнул Баран.

— Как это: за Богуна? — запротестовал Чаплинский. — Подделать хочешь его подпись, сударь полковник?

— А кто узнает, которая подпись моя, а которая Богуна? — спросил Баран, ставя на соглашении два крестика. — Мы простые казаки. Коллегии в Диких Полях кончали, не в Киеве.

Следующий крестик, хоть и неохотно, поставил Пархоменко. За ним нацарапал неразборчивую подпись по-русски Савва Савич. Чаплинский забрал копию письма, сунул за пазуху. Вздохнул с облегчением. Свершилось.

— Завтра на рассвете придем под лагерь с полками присягать соглашению, — сказал Гроицкий. — Знаком будет хоругвь с Богородицей. Забираю, стало быть, угоду и возвращаюсь. Челом бью, ваши милости.

— Бывай, пан Чаплинский. Отвези добрую весть в лагерь!

Чаплинский повернулся и вышел из церкви, предварительно поклонившись Христу. Мгновение спустя раздался стук копыт его коня. Баран обернулся, затем положил на стол под иконостасом и царскими вратами акт Батовской унии. Солнце уже скрылось за лесами, и лишь вверху, под деревянным сводом, догорали последние, красные отблески дня.

Неожиданно вокруг церкви заржали кони. Кто-то крикнул, за окном раздался глухой стук падающего тела. Баран медленно повернулся к воротам.

Со звоном шпор внутрь вошли оборванные, угрюмые фигуры польских солдат в потрепанных жупанах, рейтроках и выцветших делиях. За ними вошли черные рейтары. Они остановились на пороге. Их взгляды скрестились.

— Ваша милость из лагеря? — спросил Баран. — Оставили что-то?

Шляхтич, стоявший во главе поляков, улыбнулся холодно, страшно, безжалостно. Его рука в железной перчатке потянулась к рукояти сабли.

— Подождите, детки мои, — прошептал он. — Накормлю я вас сегодня досыта. Да-а-а. Знаю, что вы жаждете…

— Пан шляхтич, что вы?

— Где акт Батовской унии?

Полковник черкасский наклонился, его губы сжались, обнажая зубы. А затем он схватился за рукоять ордынки.

***

На коллоквиум с маршалом конфедератов и полковниками Дантез шел со спокойной душой. Разумеется, его ждал отнюдь не дружеский диспут за пивом и горилкой. Француз ожидал худшего — взрыва гнева конфедератов, пыток, а может, даже и смерти. Все зависело от того, в каком настроении были паны шляхтичи. А настроение часто зависело от количества выпитого меда и вина.

Бертран не лил слез над своей судьбой. Вот уже раз, под виселицей в Пшемысле, он выскользнул из объятий костлявой любовницы. Он не был уверен, удастся ли ему это во второй раз, но все же был настроен оптимистично. Ведь, как говорили в Польше: бог троицу любит. А он избежал смерти всего лишь в первый раз. Конечно, если считать все битвы и поединки, которые он пережил, набрался бы не один, а по меньшей мере десяток черточек. Ну да что ж — и так ему было дано пожить дольше, чем он предполагал. По крайней мере, один раз он обманул смерть, так что готов был встретить ее с поднятой головой. В общем-то, не впервой.

В гетманской канцелярии собрались важнейшие полковники коронного войска. Был здесь и маршал Пшиемский, и Одрживольский, Собеский, Гродзицкий, Друшкевич и многие другие. Они едва помещались за столом. Дантез без тени волнения смотрел на суровые усатые лица, испещренные шрамами, на блестящие глаза, на бритые по-рыцарски головы. Он учтиво поклонился маршалу и печально улыбнулся Собескому.

— Пан полковник Бертран де Дантез. Вы были доверенным слугой и пособником гетмана Калиновского, которого по решению военного круга конфедерации мы арестовали за измену и безумие, когда он хотел использовать коронную армию для частной войны с Хмельницким. Посему вы останетесь под стражей, пока мы не выясним все это дело на ближайшем, чрезвычайном сейме. Однако тем временем случилось нечто ужасное, что подтверждает наши догадки о существовании заговора или же о государственной измене. Некто передал казакам планы лагеря под Батогом и компут коронной армии. Предал нас и отдал на смерть от рук Хмельницкого!

Пшиемский бросил на стол начерченный на бумаге план лагеря. Дантез взглянул на него и печально улыбнулся.

— Посему спрашиваю, видела ли ваша милость эти бумаги, а если да, то знаете ли, кто передал их казакам?

Горькая улыбка не сходила с губ Дантеза.

— Да, — сказал он, глядя Пшиемскому прямо в глаза. — Я видел эти карты. Однако, прежде чем я что-либо скажу, панове, поручитесь мне вашей честью, что не изрубите меня на куски после того, как услышите. Горяча кровь в вас, паны поляки, а я хотел бы еще немного насладиться вином и женщинами.

— Этого я обещать не могу. Однако… — Пшиемский сделал паузу, — …даю nobile verbum при свидетелях, что если вы в этом замешаны, мы не убьем вас здесь, но вы предстанете перед судом Речи Посполитой. В данном случае, перед судом сеймовым, который справедливо рассудит вашу вину.

— Слова вашей милости мне вполне достаточно, — сказал Дантез.

— А посему говорите, сударь кавалер. Кто нас предал. Кто выдал Хмельницкому и Богуну планы лагеря?!

Дантез набрал воздуха в легкие. Он не мог выдержать взгляда польских шляхтичей, поэтому опустил глаза.

— Это я, не хвастаясь, и сотворил.

— Что?!

— Как это?!

— Измена! Предательство!

— На погибель!

Полковники закричали, повскакивали с мест, а самые горячие схватились за сабли. К счастью, их сдержал Пшиемский. А точнее, сделали это его драгуны с заряженными мушкетами.

— Как же так… — простонал Одрживольский. — Почему вы это сделали? Почему отплатили Речи Посполитой предательством за гостеприимство?

— Я знаю, что то, что я скажу, изумит вас или и вовсе приведет в ярость, — продолжал Дантез. — Однако я действовал не один. Я лишь верный слуга вельможного пана, который спас меня от смерти, дал назначение оберстлейтенантом и послал в ваш лагерь с миссией — отдать на растерзание казакам все коронное рыцарство. Для этого я должен был втереться в доверие к гетману Калиновскому, пообещав ему давно желанную великую булаву, и склонить его к атаке на казаков. Затем же моей целью стало помочь Хмельницкому, чтобы он без труда расправился с коронной армией. Мой господин вынес вам приговор. Я должен был стать Мастером Злодеем, Калиновский — моим подмастерьем, а Хмельницкий — палаческим мечом!

Гвалт, который поднялся после этих слов, был слышен даже на майдане. Перо в руке писаря сломалось пополам — он тут же схватил следующее, но не мог обмакнуть его в чернила. Наконец, он погрузил перо до самого оперения, снова сломал его, опрокинув чернильницу… Он не мог писать.

— А посему, пан Дантез, кем был ваш господин? Назовите нам его имя!

Дантез задрожал. Настал самый страшный миг.

— Мой господин, который желал вашей смерти… Это…

Его взгляд метнулся влево, к столбам, поддерживающим свод. На одном из них висел большой портрет. Он изображал могущественного пана с воинственным взглядом, облаченного в роскошный карминный жупан, в делии, отороченной соболями и горностаями. На его гордо поднятой голове чернел соболиный колпак с золотым эгретом. А с шеи свисала… золотая цепь с изображением агнца… Святейший, испанский и императорский орден Золотого Руна, жалуемый исключительно князьям чистой крови и суверенным правителям. В Речи Посполитой был лишь один муж, один вельможа, величайший из всех панов, который мог его носить… Это был…

— Тот, кто предал Речь Посполитую, — сказал Дантез дрогнувшим голосом, — кто отдал на смерть коронное рыцарство, — это Ян Казимир Ваза. Ваш король, избранный на элекции в год от Рождества Христова 1649. Ваш суверен. Он потребовал крови и шляхетских глоток. Его Королевская Милость обрек вас на погибель.

Стало тихо. Так тихо, что слышно было тяжелое дыхание коней, стоявших на майдане, окрики стражи и скрип перекатываемых возов.

— Не может быть.

— Нет, — прошептал Собеский. — Это невозможно!

— Лжешь, ваша милость!

— Доказательства! Какие у вас доказательства?!

— Я присягал Его Королевской Милости два месяца назад в замке в Красичине. Взамен я получил назначение оберстлейтенантом, на котором стоит королевская подпись, — объяснил Дантез. — И, наконец, панове, почему человек вроде меня стал бы предавать коронное войско, если бы за этим не стояли королевские приказы? Что такого мог бы дать мне Хмельницкий за планы лагеря? Бочку дегтя? Дворец на Украине? Разве у казаков остались какие-то дворцы, кроме тех, что они отняли у русских панов? Скорее уж я хутор бы получил на Украине!

Буря, разразившаяся после этих слов, казалось, сотрясла до основания гетманскую канцелярию. Полковники кричали, вопили, размахивали саблями. Некоторые плакали, уронив голову на руки. Другие стояли с открытыми ртами, ошеломленные. Молния, ударь она в середину шатра, не произвела бы большего впечатления, чем слова Дантеза.

— Если это правда, — сказал Пшиемский, который единственный сохранял спокойствие, — то… горе нам, ваши милости. Ioannes Casimirus Rex подписывается Светлейший Пан. ICR[57], стало быть. А должно быть: Initium Calamitatis Regni!

— Это невозможно… Невозможно… — повторял Одрживольский.

— Говори, сударь кавалер. Говори, почему так случилось. Что обещал себе Ян Казимир Ваза после этого предательства? Почему он хотел отдать нас на смерть?!

Дантез пошатнулся. Сквозь пустоши и выжженные степи своей памяти он вернулся в тот миг, когда в часовне красичинского замка разговаривал с Паном Смерть. То есть с Яном Казимиром, великим князем русским, прусским, мазовецким, инфлянтским…

— Король хочет построить новую Речь Посполитую. Новое королевство Польши и Литвы, в котором он установил бы absolutum dominium. Наш господин завидует Людовику-Солнцу, императору и правителям Испании. Завидует даже Кромвелю, который является жестоким тираном и в Англии по своей воле жжет и казнит. Но король Ян Казимир знает, что величайшей преградой в его устремлениях является шляхетский народ Речи Посполитой. А последний его оплот — это армия Короны Польской; рыцарство, которое может взбунтоваться против короля. Посему наш господин решил предать вас и отдать на растерзание казакам. И все для того, чтобы на будущем сейме потрясти Речь Посполитую и показать, что коронные рыцари неспособны защитить страну от врага. Тогда сейм дал бы ему деньги на войско иноземного авторамента, которое будет послушно королю. Ян Казимир хотел заменить рыцарскую конницу польскую, гусарию и панцерных, иноземным солдатом, ибо, имея такую силу в руках, он бы развязал гражданскую войну, разбил шляхту и уничтожил вашу шляхетскую вольность. Навсегда.

Пшиемский опустил взгляд.

— Это звучит так страшно, что даже… правдоподобно.

— Ибо это правда. Что я могу подтвердить перед сеймом и сенатом. И перед любым судом Речи Посполитой.

Собеский обвел взглядом суровые лица полковников и ротмистров.

— Ян Казимир предал нас, словно псов неверных, а за нашу кровь, за Речь Посполитую пролитую, даровал нам смерть.

— За что?! — простонал старый Одрживольский. — За что все это? За мою седину и шрамы? За столько лет службы?

— За политику, — буркнул Пшиемский. — Ибо есть в Европе вещь, которая зовется политикой ясноосвещенных монархов и их династий. И во имя этой политики жертвуют людьми чести, подсыпают яд в кубки, вонзают в спину кинжалы и запирают в Бастилии. Вот и мы — коронное рыцарство — стали не нужны Его Королевской Милости. Только кто будет за нас Речь Посполитую грудью защищать? Немецкие и французские плюдрачи, что за сребреник в лагерь врага перейдут?

— Если я могу что-то сказать, — спокойно произнес Дантез, — то осмелюсь утверждать, что любой правитель в мире приговорил бы вас к смерти. Будь то Людовик или Филипп, Кромвель или Фридрих. Вы совершенно не вписываетесь в их картину мира. Ибо вы — свободные люди… Граждане, что ставят правителей и свергают тиранов. Вы, паны польские, хотите править Речью Посполитой, а не просто быть подданными. И как таковые, вы представляете смертельную угрозу для любого властителя. Его Королевская Милость хочет быть как Людовик-Солнце, который и есть государство и все, что к нему относится. Но он не видит, что по воле шляхетского народа ему довелось править свободными людьми, которые сами хотят устанавливать свои законы. И не понимает, что, властвуя по воле шляхетского народа, он не должен опасаться тайного нападения, предательства, засады и коварства, ибо если кто-то и выступит против него, то на сейме или сеймике, как свободный человек, а не замышляя измены, заговоры и интриги.

— Ранами Христовыми, почему ты говоришь все это? Почему не утаил столь страшную правду? — взорвался Одрживольский. — Смерть лучше твоих слов!

— Самая горькая правда лучше, чем жизнь во лжи. Я — ничтожный человек, — глухо сказал Дантез. — Некогда я был мужем чести. Но меня предали и приговорили к смерти. Из страха перед виселицей я отрекся от всего, во что верил. И взялся за столь гнусную миссию. Я согласился быть вашим палачом. Я совершил столько зла, что… не хочу вам больше лгать. Тем более что, как вы видите, все мои интриги пошли прахом.

— И зачем ты это говоришь? Ищешь нашей милости?

— Общаясь с вами, пан маршал… я понял, что вы… вы такие, каким я был прежде. Что я вижу в вас отражение того, во что когда-то верил. Когда я приехал в Польшу, я думал, что вы — cum barbaris, что это дикая страна между Москвой, Швецией и Бранденбургом. Но теперь, когда я узнал вас, я утверждаю, что вы подобны моим великим предкам, что погибли от английских луков и имперских аркебуз под Азенкуром и Павией, в войнах и бунтах. Вы — последние рыцари этого мира. Даже наряды у вас рыцарские… И головы вы бреете, как наша давняя шляхта.

— Не льсти нам, плюдрач! — холодно сказал Пшиемский. — За то, что ты сотворил, тебя ждет суд сеймовый. А потом — быть может, и палач с мечом. Не время сейчас для любезностей, пан француз. Лучше душу Богу препоручи. И молитву прочти, добрый тебе совет!

— Я прошу лишь об одной милости.

— Слушаю.

— Если дойдет до битвы, я хотел бы… встать в бой рядом с вами. Хотя бы в рубахе смертника и без доспехов.

— Не может быть!

— Ваши милости, — шепнул Собеский, — он ведь сказал нам все. И вдобавок спас мне жизнь в битве. Окажем ему милость!

Полковники зашептались. Пшиемский тихо вздохнул.

— Если дойдет до битвы, в которой будут решаться судьбы всех нас, я позволяю, чтобы ты встал в бой рядом с его милостью паном Собеским.

Дантез поклонился до самой земли.

— А до тех пор ваша милость останетесь под стражей. Вывести!

Дантез поклонился еще раз. Он двинулся к выходу в сопровождении драгун Пшиемского. Лишь теперь в шатре поднялся шум.

— За то, что совершил Ян Казимир, мы имеем право требовать его отречения! Ваза должен сложить корону! — крикнул трясущийся Одрживольский.

— Созовем генеральный круг войска!

— И выберем собственного кандидата на элекцию! — сказал бледный Пшиемский.

Дантез внезапно остановился как вкопанный. А затем обернулся, растолкал драгун и пал на колени перед Пшиемским.

— Ваша милость! — воскликнул он. — Ваша милость!

— Что, черт побери, случилось?!

— Велите задержать… Евгению… Мою потаскуху. И пана Барановского! Они хотят спутать вам карты, напасть на казаков, с которыми вы говорили в церкви.

Пшиемский быстро взглянул на него.

— Хоругвь Барановского вышла из лагеря три дня назад в разъезд. Если до сих пор не вернулась, то уже и не придет, ибо нас со всех сторон обошли казаки. А что до Евгении, не беспокойтесь, ваша милость. Если она даже и сбежала из лагеря, ее схватят запорожцы или орда. Она никогда не доберется до Барановского.

— Как бы вы не ошиблись, пан генерал.

— Я не ошибаюсь, ибо соглашение мы уже подписали. Час назад вернулся его милость Чаплинский и привез нам бумагу, подписанную Богуном и старшиной войска запорожского. Как видите, казаки целы и здоровы.

***

Был вечер, когда они опускали тело Тараса в могилу на холме. Когда солдаты хотели закрыть крышку, Собеский остановил их и положил на грудь юноши расколотую бандуру.

— Спи, Тарас, — прошептал он. — Спи, и пусть приснится тебе Украина. Ты был молод и хрупок, и все же совершил то, чего гетманы, государственные мужи и вельможи совершить не могли. Хлопом ты родился, но свободным покинешь этот мир. Ибо я, Марек Собеский, шляхтич польский, допускаю тебя после смерти к моему гербу.

Он снял с пальца серебряный перстень с Яниной и надел его на палец Тараса.

Солдаты с глухим стуком надвинули крышку и опустили гроб в яму. Поп молился и благословлял его крестом. Староста красноставский преклонил колени. Он читал молитву почти беззвучным шепотом, вслушиваясь в глухой стук земли, падающей на гроб. Этот звук был так зловещ, так угрюм, что Собеский не мог его больше выносить. Он перекрестился, встал и отошел. Он чувствовал пустоту в сердце, так сильно ему не хватало Тараса. Это не должно было… не должно было закончиться так страшно…

Депутаты от хоругвенного круга ждали его у коней. Когда он подошел ближе, они сняли шапки и колпаки.

— Милостивый пан…

— Да… — Он поднял голову и посмотрел им прямо в глаза.

— Паны полковники и товарищество решили требовать отречения короля. Мы выбрали нашего кандидата, за которого отдадим голоса на элекции… Мы выбрали вас… ваша милость.

Собеский замер. Все сбывалось в точности…

«Король… мой пан золотой… — прошептал ему на ухо Тарас. — Подними корону золотую, пока ее не разорвали на куски… Спаси Речь Посполитую, убереги ее от падения…»

— Хорошо, — хрипло произнес Собеский. — Да исполнится пророчество.

***

— Эй, иди сюда!

Никто не ответил на зов, повсюду царила глухая тишина.

— Напились, что ли?! — буркнул Богун. — Погодите, сам проверю.

Кальницкий полковник с трудом соскочил с коня. Он схватил факел и направился к разрушенной церкви. Переступая порог, он наклонился, отдавая поклон всем святым. Оказавшись в мрачном помещении, он выпрямил спину и тут же ударился лбом о пару свисающих с потолка ног…

Он поднял факел и увидел сначала босые ступни, потом шаровары, затем рваный, окровавленный жупан, а выше, над световым барабаном, через который проникал свет луны, его взгляд наткнулся на широко раскрытые, остекленевшие глаза висельника.

Баран Худой висел на балке среди икон и образов святых. Богун двинулся к иконостасу. По пути он освещал все новые мертвые, распухшие, израненные лица, зрачки, затянутые бельмом смерти. У образа Христа Пантократора качался Савва Савич. Рядом, опираясь окровавленным лбом на образ святого Иоанна Крестителя, висел Гроицкий. Над диаконскими вратами качались окоченевшие ноги Пархоменко. Из его груди торчала рукоять левака. Богун схватил ее и вырвал одним движением.

Это было оружие немецкой пехоты на службе Речи Посполитой.

Оружие солдат Пшиемского!

Стены церкви и иконы были изрезаны свежими ударами сабель и палашей. Святые образа покрывала едва засохшая кровь, тут и там виднелись черные пятна пороха от близких выстрелов. Лишь икона Божьей Матери с Младенцем сияла слабым светом. Слезы текли из ее глаз…

— Сюда-а-а-а!

Казаки ворвались в церковь, услышав голос полковника. Ужасное зрелище сковало им кровь в жилах, потом они начали кричать, бегали как одержимые, светили факелами, хватались за сабли.

— Измена! Измена! — кричали они все громче.

Богун оперся о стену. Он бы осел на пол, но его поддержали молодцы.

— Ищите акт угоды!

Казаки принялись обыскивать трупы, шарить по углам церкви. Ничего не нашли.

— Нема, батько.

— Панове, — сказал Богун. — Вот вы видите, как платит Речь Посполитая за наши старания о мире… Все было обманом, имевшим целью перерезать глотки нашим полковникам!

— На погибель ляхам! — взревели молодцы. — Резать ляхов!

Богун выпрямился — страшный, дрожащий, неудержимый. Он подошел к иконостасу и рухнул на колени перед иконой Богоматери с младенцем.

— Мати, Божия Родительница, Пресвятая Пречистая. Ранами Христа, Сына Твоего, клянусь тебе и вам, панове, что измена не останется без отмщения! Да поможет мне в этом Отец Небесный и все святые. Будем бить ляхов, панове-молодцы, без милосердия! Страшно будем бить!

Он поднялся с колен, поддерживаемый казаками, а затем подошел к Савичу. Взял и поцеловал его мертвую руку, а потом обнял ноги висельника.

— Согрешил я, братья, — всхлипнул он. — Доверился ляхам неверным и вас на смерть привел. Но знайте, что кровь ваша не напрасно пролита, а за голову каждого из вас я велю тысячу ляшских снести. Буду их убивать так, чтобы они знали, что умирают. Буду их на колья сажать, на ветвях вешать. Буду их за конем таскать, а ты, Божья Матерь, будешь свидетельницей, что месть я свершу! Да поможет мне Матерь, Божия Родительница!