Богун

Глава VII Царствие Небесное

Запорожская измена * Пока мир стоит, не будет поляк казаку братом * Последняя атака * Пекло нас поглотит * Гнев Речи Посполитой * Златогривый * Батогская резня * Finis Poloniae * Когда король становится королем-духом * Богун и Дантез

— Герр оберстлейтенант, казаки идут.

Людвик Гиза, оберстлейтенант полка Гоувальдта, приложил к глазу подзорную трубу. Но даже невооруженным глазом он различил бы вырисовывающиеся из тумана запорожские отряды. Казаки приближались быстро — сначала пехота с аркебузами, за ней конница семенов. Ветер развевал огромную малиновую хоругвь с Богоматерью.

— Будите маршала Пшиемского! Открывать ворота!

Гиза спустился по лестнице вместе с солдатами. Мушкетеры отодвинули засовы, схватились за огромные вереи ворот. Ворота распахнулись, и оберстлейтенант с обнаженной рапирой переступил порог. Вскоре к нему подбежал запыхавшийся запорожский сотник с несколькими молодцами.

— Не стрелять! — крикнул он. — Мы идем в ляшский лагерь.

— Их милость пан маршал Пшиемский ожидает вас.

Сотник кивнул и наклонился. А затем в одно короткое мгновение схватился за рукоять сабли и, выхватывая ее из ножен, со всей силы рубанул оберстлейтенанта по голове. Гиза пошатнулся, рухнул бездыханно, а сотник махнул саблей в сторону казаков.

— Вперед, братья!

Запорожцы ринулись к воротам. Они ворвались в распахнутую браму. Стерегущих ее немцев в одно мгновение высекли саблями, перебили прикладами рушниц, чеканами и обухами. Но один из гемайнов успел ударить в набат. Его скорбный звон разнесся эхом по всему лагерю. У ворот родился крик, который вскоре зазвучал с удвоенной силой:

— Из-ме-на-а-а! Измена!

Запорожцы ринулись дальше, между шатрами, но здесь встретили сопротивление. В бой бросились хоругви венгерской пехоты, шотландцы и драгуны Пшиемского. Те дали мощный отпор. А затем на запорожцев ударила волошская конница Рущица, разнесла их на саблях, погнала прочь, села на шею бегущим…

Собеский, Пшиемский и Одрживольский замерли, услышав выстрелы, лязг сабель и звуки боя у ворот лагеря. Быстро, как молния, к ним подлетел один из драгун.

— Ваши милости, казаки к воротам пришли, притворившись, что с миром идут! И хотя знамя вывесили, вырезали немцев и драгун!

— Иисус, Мария! Как это? — крикнул Собеский.

— Горе нам, — сказал Одрживольский.

Пшиемский ничего не ответил. Его лицо побелело, руки, сжимавшие булаву, судорожно стиснулись.

— Не может быть!

К ним подлетали все новые посланники.

— Милостивый пан… Казаки! Идут! От Буга!

— От Ладыжина!

— Окружили нас!

— Фашины несут и лестницы! Пушки тянут.

Собеский схватился за голову.

— Как это?! Как это возможно?! Мы ведь подписали соглашение…

— Соглашение? Приговор нам и коронному войску! Бейте меня, панове, ибо моя это вина! — взревел Пшиемский. — Все это Богун и полковники сделали лишь для отвода глаз. Чтобы мы из лагеря не ушли раньше времени…

— Бей их, во имя Божье! — воскликнул Незабытовский. — В последний раз мы доверились голодранцам. В последний раз сели за переговоры! Не может быть мира с резунами! Пока мир стоит, не будет казак поляку братом.

— Мы не оборонимся в лагере…

— Лучше умереть, чем позволить язычникам и голодранцам над нами властвовать!

— По хоругвям! — крикнул Пшиемский. — Ваши милости возьмете конницу и венгерскую пехоту, пойдете на восточную сторону, чтобы защищать шанцы и редуты. Я иду на западную, к редутам, беру командование над немцами и шотландцами! В случае чего приду вам на помощь!

Они повернулись и разъехались по своим хоругвям. Время было самое подходящее.

Туман редел; с минуты на минуту можно было ожидать атаки. Собеский и Одрживольский быстро заняли позиции перед редутами, занятыми венграми. Перед польской конницей открывалась большая, плоская, спускающаяся к реке степь, по которой клубились туманы. Солнце вставало из-за холмов — с минуты на минуту испарения могли рассеяться, открыв вражеские войска.

Казаки шли на лагерь со всех сторон. Жупаны, сираки и свитки молодцев маячили в туманах серыми и зеленоватыми пятнами, небольшие коньки конницы бодро фыркали, позвякивая мундштуками. Молодцы двигались обычным, глубоким, десятишереножным строем запорожской пехоты. Они несли рушницы, копья и аркебузы, фашины и «кобылицы» для защиты от конницы. Они шли нескончаемым хороводом, огромной толпой, простирающейся от края до края степи — грязные и оборванные, порой в одних рубахах или нагие до пояса, многие босые, исхудавшие, с глазами, горящими диким огнем. Они шли без передышки, как огромная морская волна, готовая одним ударом смести польские редуты и отряды.

— Вперед, и ровно! — крикнул Богун.

Кальницкий полк шел в первой волне, готовый открыть огонь, жаждущий мести ляхам; солдаты лишь ждали знака полковника.

Солнце поднялось выше. Туманная пелена, скрывавшая степь, начала распадаться на отдельные клубы и исчезать, словно по мановению волшебной палочки. И когда она совсем рассеялась, казаки содрогнулись, увидев, что ждало их перед укрепленными редутами, ощетинившимися стволами пушек и фальконетов.

Гусария стояла, словно крылатая стена. Ряды товарищей и слуг сияли в июньском солнце блеском доспехов, серебристыми перьями, кистями и плюмажами. Блестели наплечники и наручи, усыпанные самоцветами стремена, нагрудники, украшенные гусарскими крестами и ликами Богоматери, прикрытые шкурами рысей, леопардов и тигров. А затем поднялся ветер; зашелестел в море прапорцев и багряных знамен.

Богуна пробрала дрожь, когда он увидел среди тумана и дыма красноставского старосту. Марек Собеский сидел на коне, боком к своей хоругви, одетый в простой зеленоватый жупан и серую делию. На фоне серебристых гусар он выглядел почти как обозный служка. Как самый недостойный из почтовых. Но видимость была обманчива. Ротмистры и поручики польские всегда одевались скромно, чтобы не выделяться из толпы. Зато в руке Собеского сверкала булава из чистого золота.

Мгновение они смотрели друг другу в глаза… Богун и Собеский. Несостоявшийся гетман русский и несостоявшийся король Речи Посполитой трех народов. И в это одно мгновение Богун подумал, сколько великих дел, сколько славных побед они могли бы одержать вместе… Бить сукиных детей московских, прусских и имперских, басурман турецких и татарских… Но было уже слишком поздно. Все это должно было пойти на смерть. На погибель…

Собеский кивнул булавой, и тогда вспышка огня озарила редуты. Картауны, октавы и шланги рявкнули басом. Со свистом и грохотом ядра врезались в ряды запорожской пехоты, прорывая в них кровавые борозды, разрывая людей на куски, подбрасывая вверх останки. А затем Собеский опустил булаву в сторону казацких рядов.

Гусария двинулась. Сперва шагом, стремя в стремя, потом все быстрее.

— Вперед! Вперед! — крикнули ротмистры и поручики.

Гусария пошла рысью. И на расстоянии ста шагов перешла вскачь, а затем в галоп. Шум крыльев донесся до самых казацких рядов, но прежде до них дошел звук куда более страшный: нарастающий грохот тысяч копыт, свист воздуха, рассекаемого клинками, и храп гусарских скакунов.

Богун перекрестился, повернулся к молодцам, дрожащим и испуганным.

— Держите строй, братья! Вместе, ибо поодиночке вам ляхов не одолеть!

А затем лес копий склонился к конским головам, опустился с шелестом и трепетом. Гусария понеслась в карьер, в самом страшном и быстром беге коней, словно бронированная лавина, скатывающаяся с холмов на казацкие отряды!

Вспышка огня пронеслась вдоль рядов запорожской пехоты. Кое-где польский строй дрогнул, упал конь, свалился всадник. Но времени уже не было…

Гусария ворвалась в ряды запорожцев, словно вихрь, валящий молодой лес. В мгновение ока она смела перед собой казацкую конницу и пехоту, раздавила и растоптала их с треском ломающихся копий. А затем, прежде чем ее натиск иссяк, над головами рыцарей засверкали серебряные молнии польских сабель и палашей.

— Бей! Убивай!

Ураган, неудержимый, страшный, обрушился на смятенные казацкие ряды. Кальницкий полк в одно мгновение рассеялся, изрубленный и искромсанный саблями. Богун внезапно очутился в толпе молодцев, его толкали, гнали в сторону реки. Напрасно он взывал к разуму, колотил казаков булавой по головам и спинам. Кто-то схватил поводья его коня, кто-то хлестнул скакуна по заду, вывел его из битвы.

Казаки бежали по всей линии. При виде атаки гусарии обратились в бегство черкасский и корсунский полки, смешались друг с другом, устремились к реке, к Четвертиновке и Ладыжину; семены прятались по кустарникам и оврагам, а гусары рубили их без устали и милосердия, повергали и преследовали, пока трубы из лагеря не отозвали погоню.

А затем, когда всадники рассеялись, когда принялись возвращаться в лагерь, среди дыма и пыли сверкнули стволы мушкетов Гоувальдта и Бутлера. Отряды немецкой и шотландской пехоты Пшиемского пришли на помощь польской коннице. Они дважды выпалили в дым и пыль, а затем ринулись на казаков с палашами и рапирами.

Битва была окончена.

***

— Хмельницкий и Богун разбиты!

Калиновский понурил голову. Лишенный звания, охраняемый в своей собственной ставке, как пленник, он не мог и мечтать о том, чтобы снова встать во главе войска. Его отчаяние усугублял тот факт, что, хотя Пшиемский и ротмистры создали конфедерацию, за что грозила виселица, они все же были силой, с которой должен был считаться и король, и сейм. А гетман знал, что все это должно было закончиться соглашением с войском, так же, как заканчивались давние и прошлые союзы, рогачевская или львовская конфедерация. Калиновский знал, что на июльском сейме, на котором, вероятно, будет поднят этот вопрос, не будет недостатка в его врагах, хотя бы в Ланцкоронских, которые будут кричать против него. А если бы конфедератам удалось одержать победу над Хмельницким, что никогда не удавалось Калиновскому, это был бы конец мечтам о великой булаве и, в будущем, о… короне.

Гетман поднял голову. Драгуны, охранявшие покои, куда-то запропастились. На страже стоял лишь один солдат. Тем временем где-то в голове Калиновского зародился шепот. Все громче, все настойчивее. Гетман улыбнулся, узнав голос Альтемберга. Он встал и подошел к драгуну.

— Вина, — прохрипел он. — Принеси вина.

— Ваша милость, приказов не имею…

Одним движением Калиновский выхватил у него из ножен кинжал, а затем вонзил прямо в сердце. Драгун дернулся, захрипел, но рука гетмана удержала его на месте. Калиновский выпустил безвольное тело стражника, позволил ему тихо опуститься на землю, а затем вышел из шатра. Лагерь был окутан дымом и испарениями после выстрелов. Из шатров и лазарета доносились стоны раненых. По улицам мчались драгуны на конях, к редутам везли возы и ящики с порохом и ядрами.

— Конец, — прошептал гетман. Он обходил раненых, шатры и возы, пробирался по лагерным улицам, словно дух — бледный, дрожащий от ненависти, глядя на всех страшным, лихорадочным взглядом.

Он остановился у табора. Заметил сложенные стога сухого сена… А рядом — открытые, неохраняемые возы и ящики с боеприпасами, полные бочонков с порохом.

Он рассмеялся страшным, хриплым смехом. А затем потянулся за тлеющей бочкой со смолой.

— В пекло, — прошептал он. — Пора в пекло, пан Пшиемский!

Словно ударил гром, когда с ужасающим грохотом и вспышкой взорвались возы с порохом и ящики с гранатами. Огромный сноп огня взметнулся высоко вверх, содрогнулся, опал, и тогда ветер понес над лагерем снопы искр и пламя. Быстро загорелись телеги, шатры и деревянные блокгаузы[58]. Огромная стена огня поднялась между редутами и люнетами, занятыми немецкой пехотой, и позициями конницы, разорвав, словно пополам, польскую армию. В лагере началась суматоха, поднялся крик, из пламени вылетали обезумевшие кони, тащившие горящие возы, выбегали вслепую обожженные, вопящие люди.

Богун остановился, запыхавшийся, израненный, покрытый кровью и потом. Улыбка триумфа исказила его лицо.

— Вот знак от Бога! Вот надежда на победу! Братья! На лагерь! Бей ляхов!

***

Пшиемский замер, увидев, что произошло в таборе. Стоя на валу редута, он смотрел на пылающий лагерь, на бегущую челядь, на взрывающиеся возы с порохом, горящие шатры, стога сена и соломы. Пламя отрезало их от конницы Собеского и Одрживольского, подбиралось все ближе, уже лизало откосы редутов. Среди немецкой и шотландской пехоты поднялся ропот, затем — крик ужаса.

Казаки шли на них со всех сторон. Приближались из оврагов, выныривали из лесов. Они перли вперед, как неудержимая волна, которая одним своим величием должна была затопить укрепления, шанцы и редуты.

— Сто-о-о-ой! — скомандовал Пшиемский. — К орудиям!

Пушкари и фитильщики под предводительством Кшиштофа Гродзицкого бросились к пушкам, быстро и ловко подкатили их на артиллерийские лафеты, зажгли пальники, факелы и пакляные кисти. Пшиемский медленно подошел к самой большой пушке. Сорокавосьмифунтовая колюбрина «Змей», отлитая в варшавской литейне Людвика Тыма, украшенная гербами Орла и Погони, уже ждала его. Генерал взял у пушкаря пальник, ласково похлопал по бронзовому стволу орудия. Оглянулся на своих людей.

— Готовь оружие!

Немецкие и шотландские полки вышли на валы с заряженными мушкетами и аркебузами. Солдаты как один положили стволы на форкеты. С глухим треском опустили курки на полки, не мешкая, вставили в них фитили.

Казаки уже вышли на склон, ведущий к польским позициям, а затем пустились бегом. От надвигающихся рядов запорожской пехоты донесся крик, рев победы, исторгаемый из тысяч глоток.

Пшиемский приложил фитиль к запалу. «Змей» рявкнул огнем, застонал бронзовым басом и дернулся назад от отдачи. Огненный шар врезался в ряды запорожской пехоты, разрывая людей на куски, калеча, сея вокруг окровавленными останками. Он срикошетил от каменной земли, пронесся над головами наступающих и срубил древко огромной малиновой запорожской хоругви с архангелом.

Пушки рявкнули огнем как одна. Ядра ударили в сбитую массу черни, делая в ней прорехи, подбрасывая в воздух мертвые тела, забрызгивая кровью землю и молодецкие свитки. Казаков это не остановило. Они ринулись к шанцам с грохотом тысяч ног, захлебываясь криком и диким воем. А когда вышли уже на последний клочок равнины, им в глаза взглянули тысячи черных стволов мушкетов.

— Feuer[59]! — скомандовали оберштеры.

Мушкеты и аркебузы грянули ровным залпом. Вспышка огня пронеслась вдоль сомкнутой линии немецкой и шотландской пехоты. Свинец пробороздил ряды запорожцев; полки на мгновение остановились в беге, когда сотни, тысячи тел в одно мгновение рухнули на землю.

Казаки ответили достойно. Они выстрелили дважды, сквозь пороховой дым и испарения. А затем ринулись бегом к валам. В одно мгновение сотни лестниц с размаху опустились на них, и тысячи молодцев начали взбираться на гребень шанцев.

Немцы и шотландцы схватились за палаши, сабли и рапиры. А затем на них обрушилась запорожская лавина. Они сражались врукопашную на валах, бились с казаками не на жизнь, а на смерть, но запорожцы оттесняли их все дальше от укреплений. Лишь грозные шотландцы не уступали поля, хоть кровь и заливала им глаза, хоть вдоль вала вскоре образовалась целая груда мертвых тел и стонущих раненых, они с яростью прорубали себе дорогу клейморами. Руки их слабели от убийственной работы. Но они бились с остервенением, сражались в безумии, сбрасывая казаков с валов, отрубая руки, хватающиеся за края палисада.

Запорожская пехота полностью накрыла валы. Молодцы взбирались по лестницам, карабкались наверх, крича, кусаясь, рубя саблями, стреляя в упор из аркебуз и рушниц. И побеждали. Медленно их перевес увеличивался.

— К редутам! — крикнул Пшиемский. — Отступать к редутам!

Битва была проиграна. За их спинами стояла страшная стена огня и дыма, а перед ними — море казацких голов, которое вторгалось все дальше и дальше вглубь валов.

Шотландцы и немцы отступали, прорубая себе дорогу палашами. По меньшей мере половина мушкетеров легла костьми на поле боя у валов, а остальные с трудом пробивали себе путь к отступлению.

Четвертькартауны и октавы из редутов выстрелили прямо в клубящуюся толпу противников. Шотландцы и немцы добежали до укреплений, ворвались внутрь, закрыли ворота. И это был конец. Окровавленные запорожские полки окружили их плотным кольцом. Рев победы вырвался из всех казацких глоток.

— Это конец! — крикнул Пшиемский Кшиштофу Гродзицкому. — Беги, ваша милость! Переоденься в обозного слугу!

— Мы все здесь умрем! — мрачно произнес Циклоп. — Всех нас ждет один конец. Прощай, пан Пшиемский. А если я в чем-то перед тобой согрешил, то прости меня!

— Как на небе, так и на земле.

Шотландцы и немцы вонзили в землю палаши. На короткое мгновение солдаты падали друг другу в объятия, прощали обиды, делились последними бурдюками воды и горилки, в последний раз пожимали друг другу руки.

А затем загремели пушки, взметнулись вверх языки пламени. Казаки ринулись на штурм.

***

Собеский знал, что все потеряно. Весь лагерь был в огне, пламя отрезало польскую конницу от оборонявшей редуты и шанцы пехоты Пшиемского. Сквозь дым он видел, что там идет бой, а немцы и шотландцы бьются у валов врукопашную, отбивая штурмы казацкой пехоты. Было видно, что редуты долго не продержатся без помощи. Но подмога не могла к ним пробиться!

Будущий король Речи Посполитой сидел на Златогривом, с булавой в руке, среди гусарских товарищей, среди встающих на дыбы от ужаса коней, под грохот выстрелов, ржание скакунов, стоны умирающих, крики солдат, растоптанных конскими копытами.

Казацкие полки шли в атаку. Но на этот раз запорожцы двигались в сторону польского лагеря под прикрытием двух таборов. Молодцы несли огромные «кобылицы» и деревянные «козлы», прятались за гуляй-городами, вели таборные возы с навозом и песком, соединенные в ряды, скрепленные веревками и цепями. За этими укрытиями прятались стрелки, ведшие непрерывный, безжалостный огонь. Пули из рушниц и аркебуз убивали коней, вонзались в щели доспехов, высекали искры на гусарских нагрудниках, пробивали кольчуги панцерной конницы. Трижды польские хоругви атаковали подвижные казацкие позиции. Трижды они ударяли саблями по «кобылицам» и возам. И каждый раз отступали, оставляя груды трупов. Чтобы сломить запорожский строй, Собескому нужна была пехота. А немцы Гоувальдта и шотландцы Бутлера были отрезаны за стеной пламени.

— Не выдержим! — крикнул Одрживольский Собескому. — Спасайся, милостивый пан!

— Я не буду бежать! — сказал Собеский. — Мне приятно умирать рядом с вами!

— Казаки смыкают ряды. — Одрживольский указал булавой на затянутый дымом выстрелов луг. — Еще есть время для бегства.

— А ты, пан-брат?

— Я уже один раз бежал из-под Цецоры. Тогда я дал себе слово, что никогда больше!

— Милостивый пан. — Покрытый кровью, забрызганный грязью Дантез снял шляпу перед Собеским. — Там, слева, есть прорыв. Бери гусарию! Пробивайся!

— Дантез? Ты еще жив?

— Господь Бог позволил. Ваша милость, доверься мне, я поведу!

— Я не буду бежать!

— Пан Марек, твой долг — донести шляхте о том, что здесь произошло. Ян Казимир нас предал, отдал на смерть! Ты должен об этом рассказать! И самому стать… королем!

Собеский огляделся, посмотрел на поле, усеянное трупами, на покрытых пылью и кровью товарищей, на лежащих костьми крылатых рыцарей. Он уперся руками в бока и стоял так, как последний правитель уничтоженной, окровавленной войнами Речи Посполитой, рядом с бунчуком и королевской коронной хоругвью.

— Хорошо, — сказал он. — Я вернусь и отомщу за вас!

Поредевшая гусарская хоругвь сорвалась с места. Земля загудела, когда они ворвались в пороховой дым выстрелов. Казаки заметили их сразу, взяли на прицел. Град пуль посыпался на роту, но гусария уже неслась как вихрь, сметая все на своем пути. Так они доскакали до запорожских возов, за которыми прятались стрелки. Дантез был прав! С этой стороны не было ни «кобылиц», ни гуляй-городов, только обычные, не накрытые кузовами телеги.

Запорожцы выпалили им почти в лицо. Кое-где застонал человек, рухнул конь. Но времени уже не было. Хоругвь на полном скаку налетела на возы, обезумевшие скакуны взвились… и перескочили через них.

Гусары пронеслись как буря через табор, расталкивая чернь и молодцев конскими грудями, топча копытами, пробиваясь через возы и ватаги черни. Наконец они вырвались на луг у самой реки, вышли словно из пучины прямо на яркий свет солнца. Хоругви и знамена затрепетали живее, ветер зашелестел в гусарских крыльях. Они были свободны…

Всадники свернули на север, выскочили за заросли и дубравы, помчались прямо к солнцу, вдоль крутого откоса, который на деле был краем оврага.

Едва они проскакали сто шагов, как на край оврага высыпала казацкая пехота. Они увидели море серых и зеленоватых свиток, меховых капюшонов, колпаков и выбритых голов. Лес аркебуз, рушниц и полумушкетов опустился вниз.

— По коням! — взревел Собеский. — Прорвемся!

Скакуны помчались на предельной скорости, несясь, словно крылатые птицы.

Запорожцы дали огонь. Первый, второй, третий ряд по очереди преклоняли колени, уступая место следующим. Низким басом рявкнули полковые пушки пехоты…

Собеский низко пригнулся к конской шее. Рядом свистела и выла смерть. Валились с седел крылатые рыцари, визжали раненые и убиваемые кони. Когда он поднял голову, то не увидел вокруг себя никого. Рядом мчались лишь скакуны без всадников. Куда ни кинь взгляд, он видел пустые терлицы, седла и луки, окровавленных скакунов, подседелков и дзянетов.

Собеский был не один. Рядом на аргамаке скакал Дантез.

— Бегите, ваша милость! — крикнул он. — Орда!

Собеский оглянулся. Со стороны казацкого лагеря за ними уже мчалась татарская туча.

— Ваша милость! — крикнул француз. — Я их задержу! Ты уходи!

— Стой! — крикнул Собеский. — Стой, Дантез…

Француз остановил коня. Аргамак заржал, вскинул голову, но послушно повернул назад. Дантез схватил рапиру, а затем ринулся на приближающихся татар.

— Vive la Fra… — успел он только крикнуть.

Он врезался в ордынцев, исчез, пропал среди татар.

Собеский мчался вперед как на крыльях. Он быстро отстегнул и бросил прочь карминную делию, сбросил колпак, чтобы облегчить скакуна.

— Лети, Златогривый… Лети к свободе, — прошептал он коню на ухо.

А затем пуля, выпущенная из фальконета, упала почти под ноги скакуна. Златогривый прыгнул вбок. Собеский вылетел из седла, рухнул на землю… Златогривый мчался дальше вместе с остальными конями. Еще мгновение — и склон оврага расступился. Скакуны вылетели на холм, проскакали дубраву, а затем перед ними раскинулась широкая степь, залитая светом солнца. Гусарские кони, боевые скакуны, вскормленные на усыпанных цветами лугах Великой и Малой Польши, мерины и подседелки из мазовецких захолустий, анатолийцы и дзянеты с магнатских конных заводов Руси Червоной и Подолья, мчались по степи со Златогривым во главе. Конь Собеского вытянул вперед голову и гнал вскачь через травы и будяки. На бегу у него ослабла подпруга и нагрудник, соскользнула и упала терлица с чапраком, лопнул нахрапник, расстегнулось подголовье трензеля, мундштук выскользнул изо рта, освобождая коня от хозяйской руки. Златогривый вырвался с поля битвы, из резни и огня. И бежал, как вольный дух Польши, пока не растворился в испарениях и туманах, пока не растаял в лучах зари…

***

Богдан-Зиновий Хмельницкий, гетман войска запорожского, сощурил раскосые, налитые кровью глаза. Улыбка скривила его тонкие губы.

— Это твоя победа, Юрек, – сказал он Богуну. – Славно ты с ляхами справился. Ты можешь быть уверен в награде.

Богун не ответил. Не говоря ни слова, он бросил к ногам гетмана булаву Калиновского из чистого золота. Сзади него запорожцы бросили в кучу коронные знамена. Хмельницкий кивнул. Сегодня он был на редкость трезв. Судя по всему, Выговский не дал ему пить с самого утра.

— Что мне делать с пленными? – спросил кальницкий полковник.

— Вот видишь, – тихо проговорил Хмельницкий. – Какой был смысл слушать ляхов и вести с ними переговоры? Ведь они все предатели. Ты спрашиваешь, что делать с пленными? Я тебе скажу: мертвая собака не кусается. Режь всех[60]. Нам они ни к чему!

— Что вам даст убийство поляков?

Если ты, Выговский, расправишься с ними, то навсегда оттолкнешь Украину от Речи Посполитой. Она этого не забудет. Никогда уже ты, или любой запорожский гетман не подумает, что Украину снова можно с короной связать.

Потому что у меня самого иногда возникают такие мысли о том, чтобы вернуться и поклониться королю, как я это под Зборовом учинил. И тогда я не знаю, биться ли головой о стену, то ли пленнику голову срубить приказать, или же напиться с отчаяния. А вот, когда мы покончим с пленными, то не будем биться, как в апоплексии, между Польской Республикой и нашей свободой или иностранным правителем. Вот и конец, и не будет больше мира с ляхами. В этом одном я уверен. Так что давай, перережь им всем глотки!

— Я не стану этого делать.

— Не стаешь? Вот видишь, а они бандуриста твоего, Тараса Вересая, на кол всадили! Вот такие они, ляхи. Ты к ним искренне, а они с камнем за пазухой.

— Как же так? - вскрикнул Богун. Колени подогнулись под ним, а через обозначенное шрамами лицо пробежала судорога. - Так я же его почти усыновил!

— А ляхи его убили, - сказал Хмельницкий, злорадно улыбаясь. - И станешь ли ты сейчас жалеть псам ляшской похлебки?

Толстый Нурадин Солтан, сидевший в углу палатки, прекратил жевать финики и выплюнул их на ладонь одному из рабов.

— Аллах Акбар! - со злостью прорычал он. - Я хорошо слышал? Так ты, проклятый и вероломный гяур, хочешь забрать мой ясыр?!

— Я заплачу за каждую голову. – Хмельницкий неожиданно сделался вежливым. – Сто тысяч дукатов за всех ляхов.

— Я не возьму их, — просопел татарин. – Мы не убиваем беззащитных.

— Я хорошо ногайцам заплачу, — пробормотал казачий гетман. – И еще добавлю десять тысяч.

— Наличными? Сейчас?

— Только донышка из бочек выбью.

— А мне, – сказал Богун, – тоже нужен один живой пленник. Я сам заплачу тебе за него. Хорошо заплачу.

— Кто тебе нужен?

— Красноставский староста Марек Собеский.

— Как я его узнаю?

— У него на пальце серебряное кольцо с гербом Янина: на красном поле рыцарский щит, а наверху шлем с павлиньим хвостом.

— Хорошо, Юрек, – сказал Хмельницкий. – За Викторию награда тебе все-таки положена. Поезжай к ногайцам и передай им, что пришло время с ляхами кончать.

***

Целый день их гнали по бескрайней степи. Стражники не давали никому передышки, жестоко погоняли нагайками отстающих, добивали раненых и падавших от изнеможения. Армия Хмельницкого шла на Ямполь старым путем, шедшим от Чигирина до Ясс. Далеко позади, среди туманов и прибрежных лугов, оставалось кровавое поле Батогово, усыпанное трупами, которые теперь стали добычей волков и ворон. Наведывались сюда и крестьянами, но более дикими, чем звери, были резуны-поножовщики с реки Буга, которые пробирались сюда украдкой, чтобы пограбить трупы. Там теперь под их лапами лежало сейчас могущество Речи Посполитой; в пыли и грязи валялись гусарские крылья и хоругви, шляхетские перстни и кольца, бунчуки и сабли... Пшиемский, Собеский, Корицкий и Гродзицкий шли в толпе своих соратников: кавалеристов, гвардейцев и солдат иностранных полков. Раненые, покрытые засохшей кровью, они шли и шли…

- Лишь бы только орда ясыр поделила, и тогда уж хорошо будет, — простонал Корицкий. - Я знаю Ахмета, буджацкого татарина, потому что это же мой собрат. Он нас спасет.

— Тише, - буркнул Циклоп Гродзицкий. - Сейчас ясир поделят, потому что вон уже новые татары едут!

Казаки и ногайцы замедлили ход и дали уставшим пленным остановиться. К стражникам подходили все новые и новые группы ордынцев. Собеский наблюдал, как они разговаривали, кричали и угрожали. А потом вновь прибывшие двинулись в сторону пленников.

Четверо татар подъехали ближе - их предводитель в чалме, кольчуге и тулупе устремил на Гродзицкого свои черные раскосые глаза.

— Аллах! – воскликнул он, поглаживая свое толстое тело. – Мирза Гродзицкий! Забрать его!

По его сигналу стражники рванулись вперед, схватили и вытащили Циклопа из толпы изможденных пленников[61]. Его быстро подняли и посадили на лошадь. Один из них надел на спину шляхтичу старый, потертый тулуп, другой снял с его головы шапку и заменил ее на татарскую меховую. В мгновение ока, не успел никто опомниться, как ордынцы поскакали прочь от пленных.

— Что черт возьми, это значит? – спросил Пшиемский. Ему никто не ответил. Ногайцы начали подгонять колонну к дальнейшему шествию. Однако время от времени к пленникам подъезжала группы татар, и забирали по два-три человека – обычно выбирая тех, кто был в одежде побогаче. Сажали всех на лошадей и... одевали по-татарски.

— Ваши милости, ваши милости! – окликнул их знакомый голос.

Собеский посмотрел по сторонам. К ним сквозь толпу пленных проталкивался длинноволосый мужчина в разорванном, окровавленном кафтане.

— Дантез?! Да благословен будешь Господом Богом! Ты жив?

— Разве это жизнь, ваши милости?

— Вы хоть убили кого-нибудь?

— Я даже не успел защититься своей рапирой. Они накинули на меня аркан, как на собаку и скрутили. Но сейчас не время говорить об этом. Ваши милости, нам нужно выбираться отсюда.

— Но как? На крыльях?

— Господа, казаки только-что пришли к татарам. Они кричат, что собираются вырезать всех заключенных.

— Этого не может быть, — сказал Корицкий. – Татары пленников не убивают. Нас же ради выкупа взяли…

— А ты что, русский язык знаешь?

— Они по-польски вопили, чтобы ордынцы их понять могли.

— Поживем-увидим!

Казаки и татары пригнали их на луг возле зарослей высохшей речушки. Собеский увидел, как оттуда выезжает величественный отряд во главе с огромным мужчиной с косыми черными бровями и длинными седыми усами. Это был Богдан Зиновий Хмельницкий! Казачий гетман указал на пленных булавой. – Вот эти!

— Алла! Алла! – раздались многочисленные голоса.

Из-за деревьев и из-за высоких трав выскочили вооруженные люди. Они были без лошадей, и на них не было доспехов или дорогих одежд. Одетые в шкуры и вывернутые наизнанку тулупы, они напоминали скорее стаю диких животных, чем на воинов Орды. Староста сразу же узнал их это были ногайцы - самые свирепые и беспощадные из татар.

Как буря, заметались они среди пленных и начали сечь, бить, разбивать головы саблями и булатом, пробивать копьями… Пленники растерялись и хотели бежать, но убегать было некуда. Линия конных татар приближалась с тыла и с боков. И тогда из головы колонны раздался страшный, пронзительный крик сотен глоток:

— Иисус и Мария!!! Господи! Спаси!

Татарские сабли безжалостно резали ляхов, хлестали их по лицам и рукам. Пленники падали, пытались от них прикрыться или убежать. Иногда они оказывали отчаянное сопротивление, их скученность и объятия разрывались силой. Татарские сабли рубили ляхов без жалости, хлестали по лицам и рукам, даже во время молитвы.

— Господи! Иисус! – крики громко разносились над полем бойни.

Ногайцы обезумели, услышав эти крики. Они начали убивать молящихся. Они резали глотки, рубили шеи, головы и разбивали рты, когда те шептали имя Спасителя.

— Ваше Величество, гетман Войска Запорожского! - завопил Пшиемский, заметив, что Хмельницкий подъехал к месту казни и теперь был на расстоянии с половины выстрела из лука. – Не проливайте христианскую кровь напрасно! Не теряйте сыновей короны без причины! Не навлекайте гнев Божий на Украину на веки вечные!

Хмельницкий холодно посмотрел на него, затем указал на него булавой. Солдаты бросились навстречу генералу и, ударив его кистенями, повалили на землю. А потом еще начали колоть его копьями и остриями сабель, забивать маслаками насмерть.

Собеский не стал ждать. Лихорадка выжала из него все силы, и он чувствовал, что едва может стоять на ногах. Повернувшись к Дантезу, он вытащил из-за пазухи, испачканный кровью, свиток бумаги.

— Это Батогское соглашение, подписанное Коронным Войском. Возьмите его, так как я вижу у вас больше удачи, чем мозгов. А если выживете, отдайте его казакам. Отдайте Богуну и скажите ему... Скажите, что это было последнее предательство казаков. Дети и внуки отомстят за нашу кровь... И скажите еще... Хотя, нет, … ничего больше не говорите...

Собеский пошел навстречу палачам. Он остановился и уперся руками в бока, когда татары подбежали к нему.

— Стойте, сукины дети! — крикнул он. — Я — король Речи Посполитой! Знаете ли вы, на кого руку поднимаете?!

Первый татарин опустил взгляд.

Собеский с изумлением заметил, что тот смотрел на… его руки. Потом ногаец поднял правую руку на уровень лица и взялся левой за указательный палец. «Иисусе Христе, что бы это могло значить?!»

«Хочет какой-нибудь перстень, — пронеслось в голове Собеского. — Ему, наверное, нужен мой перстень с Яниной. А ведь я надел перстень на палец Тарасу, когда его в могилу клали…»

Он поднял руки, показывая, что на них нет ничего ценного. Жестокая улыбка скривила губы ордынца. Он бросился на шляхтича с занесенной саблей.

Собеский не стал ждать. Он ринулся ему навстречу, упал, перекатился, бросился под ноги татарина, подсекая его. А когда тот упал, вскочил ему на спину и вырвал саблю-ордынку у него из рук!

— Идите сюда, чубарики! Псы вонючие! — крикнул он остальным. — Подходите отведать королевской крови!

На него набросились сразу четверо. Первого он встретил ударом наотмашь, расколов татарскую голову, увернулся от удара и пырнул следующего ордынца прямо в живот.

Двое оставшихся отскочили. Конные татары схватились за луки. Марек Собеский опустил оружие, устремил взгляд куда-то вдаль; его взор унесся на запад, к границам Речи Посполитой.

Стрелы со свистом пронеслись в воздухе и вонзились ему в грудь. Собеский пошатнулся, но на ногах устоял. Татары выстрелили еще раз, и еще…

Шляхтич упал навзничь, кровь хлынула из его ран, запятнала жупан, растеклась по черной земле Украины.

Взгляд короля устремился вверх, к безоблачному небу, на котором солнце клонилось к закату, к небосводу, где пребывала Матерь Божья, взиравшая с высоты на землю.

Тарас взял его за руку. Помог встать и поклонился.

— Ну что, милостивый пан, — сказал он, — дальше пойдем вместе.

***

— Батько, какой-то казак хочет с тобой говорить!

— Казак? — Богун поднял голову и посмотрел на Сирко налитыми кровью глазами. Он пил с самого утра, пытаясь заглушить в себе горечь и отчаяние. Горечь от того, что ляхи предали его так жестоко, так подло; отчаяние от того, что все было потеряно с самого начала. Он сделал основательный глоток паланки. С тех пор как Собеский вынул пулю из его бока, он снова мог пить без меры. И даже почти перестал плеваться кровью. — Чего он хочет?

— Письмо принес.

— Давай его сюда!

Сирко отошел от полковника. Богун полулежал, опершись на седло, растянувшись на попоне, и смотрел на предвечернюю подольскую степь.

Казак, которого привели к Богуну, был оборван, как нищий попрошайка. Его сукмана свисала клочьями, в сапогах зияли дыры. Он низко надвинул на глаза меховую шапку, из-под которой выбивались длинные светлые волосы. Его лицо, хоть грязное и небритое, было еще молодым. Он не носил ни усов, ни бороды, как братья-запорожцы, поэтому Богун с удивлением взглянул на него. Незнакомец вел за собой хромающего бахмата, через спину которого был перекинут большой, тяжелый тюк, завернутый в холстину.

Казак поклонился Богуну и снял шапку. Богун вздрогнул, удивленный, когда длинные волосы пришельца развеял ветер. Это был не низовец! Это не был ни один из его слуг, ни кто-либо из знакомых.

— Ты кто?!

Пришелец сунул руку за пазуху и извлек свернутый в рулон пергамент с тяжелой военной печатью. Он подал его кальницкому полковнику. Богун развернул бумагу; он не мог ее прочесть, но когда взглянул на печать польской военной канцелярии, когда увидел подписи комиссаров военного союза, крестики, поставленные казацкими полковниками, он замер, задрожал, сжал бумагу в руке.

— Что это… Что это такое? — спросил он не своим голосом.

— Это Батогское соглашение, — сказал незнакомец. — Не помните? Вы подписали его в церкви в Тараще с депутатами коронных войск.

— Не было никакого соглашения… Ведь…

— Запорожские депутаты сложили головы. Однако прежде они присягнули на соглашении, привезенном ляхами.

— Так оно существовало? Как так?

Вся кровь отхлынула от лица Богуна. То, что привело его в смертельную ярость, оказалось неправдой. А значит… это означало, что…

— Кто убил полковников?! — воскликнул он и вскочил на ноги. Он схватил незнакомца за свитку на груди и сильно встряхнул. — Кто ты? О чем здесь вообще речь?! Так было соглашение? Если да, то кто повесил в церкви моих товарищей? Пшиемский? Калиновский?! Хмельницкий?!

— Казацкие депутаты подписали в Тараще Батогское соглашение. Однако потом, когда посланник ляхов уехал, их убил кто-то, не имевший ничего общего с коронным рыцарством. Так что, сударь полковник, Собеский и Пшиемский никого не предавали. Они не совершали столь гнусного обмана. Убийство было делом рук того, кто хотел, чтобы между вашими народами никогда не было согласия.

— Кто это сделал?

Незнакомец отступил к коню, а затем перерезал ремни, поддерживавшие тюк, и столкнул его на землю. Узел глухо стукнулся. А затем незнакомец развязал ремни, распахнул верхнюю часть мешка, явив молодую, черноволосую, связанную и с кляпом во рту женщину.

А потом он низко поклонился.

— Это сделал я, сударь казацкий полковник. Я, Бертран де Дантез, самолично послал эту женщину и моих рейтаров, чтобы не допустить заключения соглашения. Они опоздали и не смогли помешать подписанию пергаментов, однако убили всех казаков и бросили тень подозрения на ляхов… Мы виновны в этом преступлении. И теперь мы отдаемся в руки вашей милости.

Богун в отчаянии схватился за голову, … затем за саблю.

— Этого не может быть… Что ты говоришь?! Почему ты это сделал? Почему ты нас поссорил и отдал на растерзание коронную армию? Зачем ты повесил в церкви запорожцев, что подписали соглашение с Речью Посполитой?

— Я сделал это, потому что был… глупцом, сударь полковник. Я позже понял свою ошибку, хотел ее исправить. Но, слишком поздно.

— За то, что ты сделал, ты умрешь в муках! Собачий сын, я тебя гвоздями набью, на кол посадить велю, конями разорву! — прохрипел Богун. — Ты познаешь, что такое смерть и страдание. За каждого убитого молодца адские муки терпеть будешь! Я тебе на это мое, казацкое слово даю! Слово Богуна!

— Я прошу о милости.

— Как ты мог… За что? Почему?

— Европа — это шахматная доска, на которой великие мира сего: короли, их роды и династии разыгрывают бесконечную партию. И как в шахматах, пешки падают, а короли, даже прижатые к стенке, никогда не теряют своей власти. Для великих мира сего вы — пешки, вы — казаки, поляки и литвины. Вот, партия подходит к концу, вот роды и династии готовы к соглашению, чтобы стереть с карты мира Речь Посполитую, которая для них — лишь уродливый выродок Люблинской унии, зачатый вопреки здравому смыслу. Ибо, как говаривал ученый муж Декарт: cogito ergo sum — я мыслю, следовательно, я существую, а то, что разумом объяснить нельзя, - того и нет. Нет Речи Посполитой, ибо не может существовать государство, которым правят потомки… рыцарей. Не может действовать держава, которая возникла не в результате кровавых завоеваний, а унии и примирения Польши и Литвы. Раз существование Речи Посполитой и ее шляхетского народа противоречит мировому порядку, то следует сообща приложить руку к ее разделам. Между тем, Батогское соглашение, которое вы подписали, и уния трех народов были бы страшной угрозой для правителей Европы. Вот, возникла бы держава странная и непредсказуемая, некие соединенные штаты трех народов, основанные на… вольности, то есть польском своеволии. Допустить этого ни один правитель Европы не мог. И потому меня выбрали для исполнения этой неблагодарной роли.

— Кому ты служишь? Дьяволу, курфюрсту, Москве? Шведам?

— Я служил до сих пор королю польскому Яну Казимиру, который хотел отдать вам на растерзание коронное рыцарство.

— Зачем? Ей-богу, ничего не понимаю!

— Чтобы сделать из Речи Посполитой absolutum dominium, государство, где единственным солнцем, что согревает подданных, является король. А в этом ему как раз и мешала шляхта и состоящая из нее коронная армия. Это король предал Пшиемского, Собеского, свой народ, свою страну, а не ляхи предали тебя, сударь полковник. Это я сделал так, что Хмельницкий вырезал рыцарство польское и русское.

— Зачем ты согласился служить королю?

— Ибо он вытащил меня из-под виселицы. И дал надежду, которую я давно утратил.

— И зачем ты пришел ко мне? Я тебе не отпущу грехи!

— Я пришел отдать свою жизнь. Убей меня, сударь полковник, ибо я обрек на смерть достойных людей, граждан Речи Посполитой, которые были последними людьми чести на этом паршивом свете. С тех пор как я понял, кому служу, я не могу нести свое бремя. Я жду смерти. Молю лишь, — прошептал Дантез, — о быстрой кончине.

Богун взвыл. Он выхватил саблю, замахнулся, и Дантез, словно предчувствуя, что произойдет, упал на колени, понурив голову.

Удар не последовал. Богун раскашлялся, захрипел, начал плеваться кровью. Сабля выпала из его руки. Он пошатнулся и упал бы, если бы к нему не подскочили казаки и не подхватили его, принявшись вливать ему меж зубов горилку.

Прошло мгновение, прежде чем Богун пришел в себя. Он взглянул на стоящего на коленях в грязи Дантеза, а затем прикрыл глаза.

— Хватит уже смертей, — буркнул он. — Нет у меня сил. Садись на коня, плюдрач, и поезжай, куда глаза глядят. Возвращайся во Францию и забери с собой воспоминания о том, что ты сотворил. И рассказывай всем, какие варвары ляхи и казаки, глупец… Иди уже! Не хочу тебя видеть.

Дантез кивнул. Он медленно поднялся и взял коня за узду. А затем ушел в степь, прямо на заходящее солнце.

Богун с трудом поднялся и указал на лежавшую на земле женщину.

— Забрать ее в табор! И стеречь как зеницу ока!

Полковник отошел от становища. Он хотел побыть один. Сел в степи, а затем вытащил акт унии. Он не умел читать, однако вгляделся в ровные строки письма. В груди он чувствовал боль, в висках стучал пульс. Вот он держал Батогскую угоду. Угоду, что приносила мир Божий на Украину.

И все напрасно.

Побледнел и, казалось, еще больше поседел кальницкий полковник. Черты его заострились, руки дрожали, губы сжались, обнажая клыки. Он молча смотрел на степь Украины, а его губы шевелились, словно он шептал какую-то давно забытую песнь. Ветер вырвал у него из пальцев сверток бумаг и понес его в Дикие Поля.

— Все потеряно, — прошептал Богун. — Все насмарку. И за что?! За что?! Разве я не простил врагам моим? Разве мы должны умереть, разве должна погибнуть Украина и Речь Посполитая? Разве мы должны истребить друг друга? И ради чего? На потеху Москве, шведам и немцам? Отче наш, за что ты нас так караешь? Не довольно ли тебе нашей казацкой крови? Что мы еще должны сделать, чтобы ты взглянул на нас благосклонным оком? Как нам молить тебя о помиловании?

— Я не буду, — сказал он, вставая. — Семены! — крикнул он своим людям.

Все вскочили на ноги.

— Возвращаемся, — тихо сказал он. — На Украину!