Братья Стругацкие (очерк творчества)

Глава II. На службе пропаганды

На дворе, скорее всего, 1957 год. Молодые писатели несут свою первую книгу в издательство Детгиз, которое издаст ее после сравнительно небольших пертурбаций, уже награжденную на конкурсе министерства просвещения РСФСР. Может быть, обсуждают свои творческие замыслы? Они не могут предвидеть, что в течение пяти ближайших лет опубликуют одиннадцать рассказов и четыре крупных повести. Сомневаюсь, что они ясно предугадывали, чем станет их любимый вид литературы в конце текущего и в начале будущего десятилетия, но я уверен, что, как и тысячи молодых людей в СССР, они смотрят в будущее с оптимизмом.

1953–1964 годы, период правления Никиты Хрущева, были в советской истории важным временем. Именно тогда СССР стал мировой державой и обрел промышленную мощь. Но это был и момент еще больших обещаний, оглашения грандиозных планов, пробуждения надежд.

Именно тогда же, на переломе шестидесятых, после долгих лет прозябания на обочинах литературной жизни, научная фантастика стала объектом непосредственного интереса гигантской махины Союза писателей СССР, прессы и партийных издательств, то есть «идеологического фронта». Результатов не нужно было долго ждать. За десять лет с 1957 по 1967 гг. текущая издательская «продукция» русской советской НФ возросла по сравнению с предыдущими 15 годами в три раза[19]. Она пользовалась несравнимо большей заинтересованностью критики, которая в советской литературной действительности чаще всего исполняла функции непосредственного представления взглядов партийного руководства, хотя бывали и исключительные случаи различия во мнениях.

Главной издающей НФ силой стала «Молодая гвардия», небольшая «фантастическая» редакция которой под руководством также пишущего Сергея Жемайтиса и Белы Клюевой дала свет практически всем вновь появляющимся в СССР подвидам НФ, предприняла издание многотомной серии новинок «Библиотека советской фантастики» и 15-томной «Библиотеки современной фантастики», знакомящей с мировыми достижениями. Издательство «Мир» занялось переводами (серия «Зарубежная фантастика»), «Детская литература» традиционно пропагандировала НФ для молодежи (серии «Библиотека приключений», «Библиотека приключений и научной фантастики» и др.), издательство «Знание» — НФ, популяризирующую науку (с 1963 г. «Знание» издает собственный альманах). Что касается периодики, то фантастику наиболее охотно помещали «Техника — молодежи» и «Знание — сила». Серьезные литературные или научно-литературные издания типа «Литературной газеты», «Вопросов литературы» и т. д., а также центральная пресса и литературные ежемесячники (так называемые «толстые журналы») публиковали, скорее, рецензии. Чтобы не слишком приукрасить картину, добавлю, однако, что наиболее серьезные высокохудожественные государственные издательства фантастику в шестидесятых годах не печатали, что свидетельствовало о наличии в писательской среде известных сомнений относительно эстетических возможностей этого вида литературы. Не удались и попытки создать специальный журнал фантастики.

Кроме активно работающих представителей двух направлений фантастики «ближнего прицела», то есть Александра Казанцева, Георгия Гуревича, Александра Шалимова, которые сумели приспособиться к новым требованиям, и издавна специализирующегося в фантастическом политическом памфлете Лазаря Лагина, а также «отца» новой НФ — Ивана Ефремова, на переломе пятидесятых и шестидесятых годов дебютировала многочисленная плеяда литературной молодежи: Георгий Мартынов (ровесник Ефремова, но дебютировал в 1955), Генрих Альтов (1961), Илья Варшавский (1964), Евгений Войскунский и Исай Лукодьянов (1961), Север Гансовский (1963), Геннадий Гор (деб. в фантастике в 1961), Ариадна Громова (1962), Анатолий Днепров (1962), Михаил Емцев и Еремей Парнов (1964), Валентина Журавлева (1960), Ольга Ларионова (1965), Владимир Михайлов (1962), Игорь Росоховатский (1962), Владимир Савченко (1959). Дебютировавшие формально в 1958 году повестью «Извне» Стругацкие выросли в лидеров этого поколения. В эти же годы впервые в советской истории НФ появились профессиональные литературоведы и критики, для которых она стала объектом постоянного или довольно длительного интереса: Кирилл Андреев, Евгений Брандис, Владимир Дмитревский, Анатолий Бритиков, Юлий Кагарлицкий, Борис Ляпунов, Всеволод Ревич, Юрий Рюриков.

Новое поколение, будучи под впечатлением фактов, революционизирующих науку и технику, оставалось под обаянием проблем космонавтики, физики, электроники и кибернетики, генетики и биологии. Оно проявляло реформаторские стремления в литературе — его интересовала не только технологическая фантастика, но и социальный памфлет, юмореска, попытки использовать опыт великой русской классики в анализе психологии персонажей. Некоторые из этих писателей даже начали разрабатывать конкурентный по отношению к ортодоксальным подходам специалистов взгляд на суть литературной фантастики, — но лозунг «фантастика — это литературный прием» не сразу обрел звучание. Поначалу была охотно принята «рука помощи» старших братьев — старые литературные образцы и предложения государственных покровителей. Для тех же, кто не хотел больше оставаться в кругу популяризации политехнических знаний и поэтики «малой мечты», примером и образцом была «Туманность Андромеды».

Ефремов, ученый-палеонтолог, автор фантастических рассказов и исторических повестей, написал роман с серьезными философскими претензиями, новаторской по тем временам формы и чрезвычайно «современной» тематики: о жизни коммунистической Земли, объединенной и являющейся членом галактического союза цивилизаций — «Великого Кольца». Во время работы писатель сначала разместил действие в районе 5000 года, затем приблизил время коммунизма на тысячелетие, а после запуска первого искусственного спутника Земли вообще заменил точные определения дат «на такие, в которые сам читатель вложит свое понимание и предчувствие времени»^{{{125, 7}}}. К этой книге я еще вернусь, но уже теперь замечу, что она была написана буквально «с учебником марксизма» в руках — в ней представлены не только будущая техника и будущие «социальные конфликты», что уже входило в традиции НФ, но и быт, и психология людей такие, какие, по мнению создателя романа, могли бы возникнуть в условиях, более способствующих развитию человеческой личности, существенно отличающихся от сегодняшних. Пример.

Один из героев, Мвен Мас, самовольно проведший эксперимент, закончившийся смертью товарищей, решает удалиться на Остров Забвения, где живут люди, которые психологически не способны выдержать высокие требования, предъявляемые в те времена. Уже на острове он встречает девушку, которую преследует агрессивный мужчина, «пережиток прошлого». Мвен Мас защищает девушку. Начинается стычка: «Мвен Мас пошатнулся. Ни разу в жизни он не встречался с рассчитанно безжалостными ударами, наносимыми с целью причинить жестокую боль, оглушить, оскорбить человека. <…> Но Мвен Мас уже овладел собой. <…> Он припомнил все, чему его учили для битвы врукопашную с опасными животными», — и через минуту: «— Прочь с дороги! — Мвен Мас не шелохнулся. Наклонив голову, он уверенно и грозно стоял перед Бетом Лоном, чувствуя прикосновение вздрагивающего плеча девушки. И эта дрожь наполняла его ожесточением гораздо сильнее, чем полученные удары»[20] (курсив мой — В. К.)^{{{125, 233–235}}}.

Эпизод иллюстрирует тезис о возможных последствиях коллективного воспитания, дает меру эмпатии и общественного инстинкта коммунистического гражданина.

Чтобы выполнить свою задачу, Ефремов должен был или хотя бы частично отказаться от авторских разъяснений, или постоянными комментариями превратить роман в эрудированный трактат. Он выбрал первое решение, доверился аналитическим способностям читателей: большинство узловых проблем писатель старался или (как выше) показать «на примере», или объяснить устами людей будущего, не имеющих потребности (кроме конкретных случаев) давать самим себе исчерпывающие разъяснения. Таким образом, он создал подробный и пластичный образ фантастического мира, говорящий «сам за себя», лишь на фоне которого может протекать действие, решающее глубокие проблемы или служащее развлечением. Этот образ является признаком современной НФ, отличающим ее от уэллсовско-верновской утопии, где фантастический элемент является не второстепенным фоном, а первостепенным объектом повествовательного описания, недвусмысленно исполненного в познавательно-педагогических целях. Образ фантастического мира до сих пор не мог сформироваться в советской НФ. Подобная революция в истории вида, как «переход количества в качество», может произойти лишь при массовом распространении книг НФ — иначе писатели, заимствующие друг у друга идеи, не отважатся на столь серьезный труд, и не возникнет соответственно широкая литературная публика, которой «можно доверять», которая поймет без комментариев суть фантастических образов.

Ефремов мог себе это позволить еще и потому, что в содержании написанного им отталкивался от всем известной в СССР идеологии, но все равно это удалось ему лишь частично, так как совсем отказаться от описаний он не смог, а «точки зрения» персонажей вопреки психологическому правдоподобию часто были подобны современным (иногда для упрощения лекций, там, где их не удалось избежать, а иногда потому, что поэтика романа подчинялась общим принципам соцреализма, и поведение героев — напр., склонность к ораторству — должно было соответствовать поведению в других современных романах). Несмотря на то что «Туманность Андромеды» была решающим шагом в сторону новых перспектив научной фантастики в СССР, она осталась еще утопией старого типа, по крайней мере, социальной утопией, так как технологические проблемы Ефремова не интересовали, и сфера техники «Туманности…» последовательно представлена как часть «фона» действия. Утопиями еще оставались произведения, непосредственно продолжающие мысль Ефремова (напр., «Каллисто» (1957) и «Каллистяне» (1960) Мартынова, «Мы — из Солнечной системы» (1965) и «На прозрачной планете» (1963) Гуревича, «Возвращение» Стругацких), но к концу шестидесятых годов работа была выполнена.

(Отметим отчетливую связь с решениями XX съезда и противостоящий сталинистскому взгляд на окружающую среду.)

Но этот фантастический «мир» никогда бы не сформировался в советской НФ, никогда бы она не стала не то что популярной, но попросту читаемой в Польше и западных странах, если бы не ясно выраженное голосами критиков и совпадающее с кампаниями XXI (январь 1959 г.) и XXII (октябрь 1961 г.) съездов желание партийного руководства: пишите о Коммунизме, представляйте Коммунистическое Будущее! Как это ни парадоксально, но никто — ни в правительственных кругах, ни среди читателей, ни даже среди писателей, по крайней мере, поначалу, не считал эту тему в точном значении этого слова фантастической. Наоборот: это должно было быть в полном соответствии с принципами соцреализма «отражение действительности в ее развитии». Объективное, сбывающееся в общем и буквально.

По мнению большой группы критиков-консерваторов «научность» фантастики, толкуемая как исполнение простодушно понимаемых познавательных заданий и непосредственная доступность вытекающих из этих заданий результатов, по-прежнему является обязательной на любом смысловом уровне произведения — от мельчайшей научно-фантастической идеи до последнего идеологического нюанса — и этим принципиально отличает советскую НФ от западной. «Смотрите, какая получается стройная концепция. Англо-американская фантастика становится все менее научной (менее научной — ненаучной — антинаучной, все та же логическая цепочка). <…> В то же время советская делается все более научной. В такой концепции на первый взгляд есть даже определенный идеологический смысл»^{{{104, 276}}}, — иронизировал имеющий другое мнение и хорошо знакомый со словом «антиреализм» Всеволод Ревич. Писать о Коммунизме для консерваторов значило лишь сменить тему — художественная футурология вместо инженерии. И смириться с отказом от явно бессмысленных ограничений, касающихся времени и места действия. После старта спутника (1957 г.) и полета Гагарина (1961 г.) абсурдом было бы выступление против «космических фантазий», о которых цитированный выше О. Хузе с удовлетворением писал, что они, «к счастью», уже почти исчезли из издательств СССР. Хотя и здесь не обошлось без сопротивления. В 1958 г. на Всероссийском совещании по научно-фантастической и приключенческой литературе писатели старшего поколения запротестовали против того, чтобы «фантастику гнали кнутом за границы Солнечной системы»^{{{65, 264}}}. С. Сартаков грубо напал на «Туманность Андромеды»:

В. Немцов, выражая беспокойство о педагогической, прагматической ценности литературы, был все же более осмотрителен:

Однако сохранить столь отчетливо консервативные позиции было трудно, поскольку все чаще приходили сообщения о необычных достижениях науки и все сильнее возбуждался общественный энтузиазм от прекраснейших образов будущего. Емко — если речь идет о «космической теме» — выразил это Евгений Брандис:

Также и речи не могло быть о каких-нибудь пятнадцатилетних (или несколько больших) «границах», об описании лишь технических изобретений, о суживании круга читателей до молодежи и требованиях абсолютной точности предсказаний в социальной сфере. Хотя и тут бывало по-разному. Например, сам Ефремов утверждал, что хотя точность предвидения ближайшего будущего и мизерна, однако, если иметь дело с тысячами лет и руководствоваться методологией марксизма, она существенно возрастает. Следует заметить также, что по мере усвоения консерваторами пожеланий партийного руководства, они создают все более подробные нормы толкования темы «Коммунизм», нарушить которые прогрессивный писатель не имеет права. И по мере того, как очередные выступления объясняли, какой будет грядущая эпоха, литературные критики начинают все лучше видеть, чего в ней не может быть.

Говоря коротко: реакция традиционно мыслящих литераторов на лозунг «писать о Коммунизме» имеет свою историю. На совещании 1958 года — как это видно из приведенных мнений Сартакова и Немцова (когда существовала только одна достойная внимания реализация — «Туманность Андромеды» — космической и коммунистической тем, связанных воедино) — была сдержанной. Годом позже для умеренного консерватора Брандиса сочинительство о грядущей эпохе имеет привкус освобождения от нормативных ограничений:

Но уже в 1960 году на совещании по научной фантастике, организованном Союзом писателей СССР, о том, что «для воспитания народа в коммунистическом духе <…> для нас было бы очень важно получить сегодня множество произведений, в которых было бы показано, как будет достигнут коммунизм в ближайшие годы, как возникнет само коммунистическое общество и как потечет его дальнейшее развитие»^{{68}}, — говорил В. Сытин, не самый консервативный литератор, для которого «социальная фантастика» была столь же «научной», как и «технологическая» или «биологическая», и в этом он видел ее право на существование.

После XXII съезда КПСС в 1961 г. снова появилось и совершенно вульгарное понимание роли НФ. Проявилось оно, например, в редакционном вступлении, которое «Техника — молодежи» предпослало своей анкете «Говорят фантасты — разведчики будущего», где среди прочего утверждалось, что

А сейчас я должен вернуться к цитате В. Ревича о «научности» фантастики. В связи с атакой на «теорию предела» возникла необходимость по-новому обозначить границу между буржуазной и социалистической фантастикой. Раньше все было просто: если произведение не толкует о вещах, реально претворяемых в жизнь, значит — «витает в облаках», не имеет познавательной ценности, является антиреалистическим. «Реально» означало «идут исследования в лабораториях». И только вторым критерием была верность принципам марксизма-ленинизма. Третьим — соответствие наукам, признанным правоверными. Теперь же начал действовать «полет мечты», слишком много дисциплин вернулось в науку (физика, признающая теорию относительности, кибернетика, генетика), чтобы можно было рисковать, чтобы делать оценки, исходя из научных симпатий писателей. Актуальным критерием идеологической чистоты произведения должна была остаться лишь верность диалектическому материализму.

Марксистская философия понимает историю человечества как неустанное развитие производительных сил, соответственно воздействующее на изменение форм собственности и далее на все сферы права, быта, искусства, религии и в конечном счете — на личности отдельных людей, учитывая, однако, тот факт, что некоторые элементы изменяются настолько медленно, что могут показаться вечными. С этим считались далеко не все, но тем не менее было замечено, что западная фантастика, даже если серьезно занимается будущим, мало что может сказать об изменении форм собственности и других основных общественных институтов.

Таким образом, во взглядах на фантастику произошел поворот на 180 градусов. Несколько лет назад вредное подчинение капиталистическим идеологиям заключалось в том, что фантастические элементы мира в некоторых произведениях были мало похожи на элементы реальной действительности, — теперь же беда тому, у кого будущее слишком приближено к настоящему (конечно, следует учитывать и частичное изменение предмета фантазирования: от изобретений и технических приборов к общественным мотивам). Хорошо, если критик действительно более-менее придерживался принципов марксизма в оценке, как например Владимир Дмитревский, который так писал в 1959 году о детской повести В. Мелентьева «33 марта», описывающей приключения пионера, случайно перенесенного в будущее:

Неизмеримо хуже было, когда за дело брались горячие головы, распространяя новые принципы оценки на проблематику личности героя, забывая о том, что диалектика говорит об изменяемости всего в философском смысле, а не для практических нужд общественной инженерии. Вот мнение одного из участников дискуссии в «Неве», В. Е. Львова:

Львов считал «пережитком», к примеру, чувство ревности.

Суждение подобного рода распространилось настолько, что любое дерзкое и более совершенное в художественном отношении произведение НФ могло быть принято в штыки прессой, критикой. Человек — существо сложное, добро и зло перемешаны в нем пропорционально, литературный герой без изъянов и пороков, совершенно не похожий на нас, отодвигает книгу за границу добротной литературы. В случае с советской НФ на переломе десятилетий оказалось, что все действия, которые могут поднять ее литературный уровень, на основании обязательного в то время психологического реализма могут подлежать обжалованию. То же касалось и языка. Аргумент «так не будут себя вести, думать, говорить… люди при Коммунизме» мог пасть всегда, если герои «вели себя, думали, говорили», как мы.

Стругацких это задело, хотя поначалу и в ограниченной степени, так как в 1957–1960 годах их творчеству сопутствовали стремления двух видов: психологические или социально-психологические (и это принесло некоторые трудности, как только стремления проявились отчетливее) и популяризаторские, реализация которых была неблагоприятной с той точки зрения, что толкала писателей в сторону менее модной технологической фантастики, — разумеется, это не должно оцениваться с доктринальной точки зрения, хотя и так случалось.

Рукопись «Страны багровых туч» лежит в издательстве, когда в январе 1958 г. авторы публикуют в журнале рассказ «Извне», а позже — рассказы «Шесть спичек» и «Спонтанный рефлекс». Следующий год приносит «Испытание СКР», «Забытый эксперимент», «Частные предположения» и «Поражение». Все это, кроме «Спонтанного рефлекса», дополненное рассказом «Глубокий поиск», составило сборник «Шесть спичек» (М.: Детгиз, 1960) и является свидетельством научных и политехнических интересов. Предметом популяризации братья избрали прежде всего кибернетику. Как будет вести себя, «думать» робот, запрограммированный столь универсально, что способен к самостоятельным поступкам («Спонтанный рефлекс»)? Как мог бы выглядеть полностью автоматизированный космический корабль, предназначенный для исследования и сбора биологических образцов на многих планетах, высланный более развитой, чем наша, цивилизацией, и как могло бы проходить его посещение Земли («Извне»)? Какие устройства будут использоваться для первых разведок на планетах, о которых заранее нельзя сказать ничего определенного («Испытание СКР»)? Отвечая на такие вопросы, Стругацкие присоединились к международной плеяде знатоков роботехники, став одними из немногих предтеч темы в СССР[21].

«Забытый эксперимент» и «Частные предположения» строили умозаключения о теории относительности. Первый рассказ выдвигал идею взгляда на время как на материальный процесс, который сопровождается накоплением и высвобождением энергии. Второй иллюстрировал перевертыш «парадокса близнецов». Этот парадокс гласит, что при скорости, близкой к скорости света, на борту космического корабля проходят годы, в то время как на Земле — десятилетия. Стругацкие предположили, что при полете с субсветовой скоростью и постоянным ускорением ситуация бы зеркально изменилась, и предложили соответствующую историю о космонавте и его возлюбленной.

«Поражение» рассказывало о фантастической «эмбриомеханике», испытании так называемого «Яйца», которое в зависимости от программы может развернуться в какое-то устройство или, например, здание. В «Эдеме» (1959) Лем назвал что-то подобное «механическим зародышем». «Глубокий поиск» описывал подводную охоту на большого кальмара, который нападал на китовое стадо. Возможно, эту идею авторы позаимствовали у Артура Кларка[22] — «Большая глубина» (The Deep Range, 1957) могла попасть в руки Аркадия. «Шесть спичек» затрагивали проблемы парапсихологии. К этой группе следует прибавить и рассказ «Чрезвычайное происшествие» (в котором речь шла о небелковой жизни) из сборника «Путь на Амальтею». Изданный также в 1960 г., он содержал, кроме заглавной повести, продолжающей приключения героев «Страны багровых туч», и «Чрезвычайного происшествия», еще два «космических» рассказа («Ночь в пустыне», «Почти такие же») менее политехнического характера, написанные, — как и все остальное в сборнике — скорее всего, позже, чем рассказы из сборника «Шесть спичек».

Содержимое «Шести спичек» имеет типичные для технологической фантастики недостатки, связанные с трудностями ввода популяризируемого материала, хотя следует признать, что Стругацкие старались вносить разнообразие языковыми средствами и обосновывать ходом действия каждый случай использования объяснений, как можно реже пользуясь услугами рассказчика, но несмотря на все уловки, моменты разъяснения встречающихся участникам событий загадок так или иначе представляют собой разнообразные реализации одной схемы: разбирающийся в научной или инженерной проблематике специалист доступно растолковывает проблему заинтересованному профану, так как эта схема отражает единственно возможное в научно-популярной беллетристике отношение между читателем и автором.

Сюжеты чаще всего использовали обычно употребляемые образцы популярной литературы: ученые пробираются к двигателю времени в эпицентр зоны давнего ядерного взрыва, в которой встречают мутантов и необычные физические явления; инспектор (но не полиции, а Управления охраны труда) проводит следствие по делу таинственного случая в Центральном институте мозга; космический корабль становится объектом «вторжения» небелковых существ, питающихся воздухом «мух», и космонавты уничтожают их… Но одновременно за рассказами тянулся шлейф структур производственной литературы; проводимый эксперимент или сделанное открытие таит в себе необычайные возможности, является переломом в истории науки или промышленной отрасли, что обозначалось картинами, подобными этой:

В этих рассказах еще можно найти остатки милитаристской атмосферы «Страны…», но лишь изредка они играют в них важную роль. Чаще муштра, воинственное настроение проявлялись в мелких подробностях: командах, ответах «Так точно!» и т. п.

Популяризация или показ спекулятивного мышления не исчерпывали, однако, притязаний авторов. Каждое из произведений сборника «Шесть спичек» кроме технологической представляло проблему психологического или морального свойства, причем теперь трудно сказать, на какую из них читатель должен был обратить более пристальное внимание. Характерно, что при переиздании в 1986 г. некоторых из этих рассказов^{{41}} писатели удалили большинство описаний техники, оставляя без изменений или расширяя фрагменты, касающиеся другой сферы интересов. Так как трудно подозревать имеющих мировую славу и дефицит времени творцов в переработке ранних текстов, появляется предположение: не отдали ли они в печать первоначальные версии, «исправленные» некогда редакторами.

Рассказы «Шесть спичек» и «Забытый эксперимент» продолжают представлять «конфликты при Коммунизме», обращаясь к «Стране багровых туч» и — более отчетливо — к «Туманности Андромеды». Мвен Мас, как я уже упоминал, проводил трагически закончившийся эксперимент без разрешения. Без дурных намерений… он не уведомил Совет, так как знал, что ему предложат, чтобы избежать риска, отложить опыт до тех пор, когда построят более мощную установку, а он не хотел ждать. Его поведение не объяснялось личными амбициями или попыткой кого-то опередить, он действовал для общего блага, и никто не стоял за Мвеном Масом. Подобный «конфликт хорошего с лучшим»[23], то есть столкновение оправданного энтузиазма и столь же оправданной осторожности людей, стремящихся к одной и той же цели и не представляющих (как это было в «Стране…», а также во всем жанре производственного романа) противоположные общественные силы, иллюстрировало следствие по делу в Институте Мозга. Проводящий исследования ученый, обнаруживший, что облучение мозга новым видом излучения вызывает у подопытных животных удивительные способности, поскольку не мог узнать от них, что они чувствуют, — сам подвергся облучению и в конце, экспериментируя дальше, «надорвался», пытаясь усилием воли поднять шесть спичек. Директор и сотрудники института считают его героем, у инспектора — другое мнение:

Вопреки обычаю соцреалистической литературы конфликт, несмотря на словесную победу инспектора, на самом деле остается неразрешенным. В конце рассказа авторы «подмигивают» читателю, вспоминая, что и инспектор в молодости дал увлечь себя нетерпеливости. Таким образом, столкновение взглядов подытоживает извиняющий знак вопроса, подчеркивающий отсутствие антагонизма в конфликте.

А вот в рассказе «Испытание СКР» Стругацкие приблизились к очень существенной моральной проблеме.

На испытания роботов неожиданно прибывает сам Антон Быков (внук Алексея), капитан готовящегося к межзвездному путешествию корабля, и предлагает одному из программистов, Акимову, принять участие в экспедиции. Неписаный кодекс людей коммунистического общества не предполагает возможность отказа, и Акимов соглашается, хотя даже и не задумывался о таком повороте дела, тем более что надеялся после испытаний начать спокойную семейную жизнь с любимой женой, которую теперь он должен навсегда покинуть. Драма Быкова — это драма ответственности и власти. Он знает, что Акимов — единственный возможный кандидат, и что предложение ломает ему жизнь, но у него также нет другого выхода.

В последней опубликованной редакции рассказ заканчивается на этой трагической развязке. К сожалению, в версии 1960 года, где Быков легко соглашается зачислить в состав экипажа и жену, поставленной de facto проблемы не осталось, а тема тяжести и ответственности власти исчезла, так что «Испытание…» не вышло за рамки технологического рассказа. И если Стругацкие тогда вообще думали о каком-то бунте против правил жанра, об отказе от принципов хеппи-энда, то им этого не позволили. А может быть, не думали?[24] Впрочем, теперь уже не так важно, исходило ли давление, которому они подверглись, от редакторов или таилось внутри них самих.

Тем, что составляло в произведениях из «Шести спичек», а особенно из «Пути на Амальтею», доказательство развития писательского мастерства братьев, была их сосредоточенность на вопросах душевного состояния: реакции на опасность и психологии героического действия.

Уже журнальный дебют начинающих фантастов создавал впечатление, что больше всего интересовало их — если изъять описания техники, — то же, что и любого писателя-реалиста, в наиболее часто понимаемом у нас значении этого термина, писателя-психолога. «Извне», «повесть в трех рассказах», показывала историю «посещения», изложенную с трех точек зрения:

— группы офицеров, нашедших во время туристической вылазки лежащего на пустынном плато мужчину — космического «зайца», как это выяснится позже (рассказ, взятый отдельно, является при этом простым, без претензий, эпизодом из жизни провинциального гарнизона на Дальнем Востоке);

— археолога, который сильно испугался, увидев исследовательские автоматы пришельцев;

— другого археолога — того, который, оказавшись на месте посадки инопланетян, отважился на беспрецедентный поступок: проник в автоматический посадочный модуль, чтобы установить контакт с теми, кто его выслал.

Другое большое произведение — заглавная повесть сборника «Путь на Амальтею», героями которой стали повзрослевшие на десять лет Быков, Крутиков, Юрковский, Дауге и два молодых космонавта, представляло следующую ситуацию. Корабль, спешащий с продовольствием для станции на спутнике Юпитера, которой угрожает голод (очередной реликт производственной повести — действие завязано на мотиве промышленной аварии), уже находясь на орбите Юпитера, попадает в метеоритный рой и с поврежденным двигателем начинает тонуть в атмосфере гиганта. Всем грозит смерть, только ценой наивысших усилий экипаж и пассажиры избегают приговора судьбы. И опять Стругацких интересует реакция героев и их психологическое состояние. Чтобы отразить это наилучшим образом, писатели в обеих повестях используют различные способы:

— внутренний монолог:

— или метафорическое описание:

— по возможности, психологическое состояние при переживаниях столь драматичных, усложненных, что их нельзя назвать напрямую или даже охарактеризовать их переносным образом, писатели пытались выразить описанием внешности субъекта, коротким диалогом, вставками замечаний рассказчика, что приводило к некоторой похожести на развлекательную прозу воспитанных на бихевиористической психологии американцев:

Эти приемы имели свои последствия для философского звучания концепции личностей персонажей. Они указывали на ее неоднозначные, иррациональные элементы, существование которых не признавали теории социалистического реализма — в соответствии с ними человек гораздо проще. И если, в конце концов, не удивительно, что никто не имел претензий к «Извне» (во-первых, «Шесть спичек», опубликованные в издательстве для детей, критика обошла молчанием, а во-вторых, героический «заяц», современный человек, еще далекий от идеала, возможно, и мог быть немного странным), то трудно понять, почему не было попыток атаковать «Путь на Амальтею» с этой стороны. Тем более что не прошло безнаказанно для Стругацких «преступление» гораздо меньшего калибра.

— продолжал недовольный читатель, таким образом указывая на несомненную идеологическую ошибку Стругацких, допускающих — по его мнению — мысль о сохранении в XXI веке «религиозных пережитков». Окончание заметки также было любопытным:

Другой защитник идеала, автор письма в другую редакцию, написал яснее:

Сразу же замечу, что все «крепкие» словечки автор вырвал из контекста, чаще всего шутливого.

Видимо, даже столь незначительное «отклонение» (обращение к обычной лексике) от быстро формирующейся нормы в столь деликатной теме «человека коммунизма» встретилось с острым осуждением не только полуанонимных «читателей», но и публикующих вышеупомянутые заметки редакций, а значит, и организаций, стоящих за ними. Можно вообразить себе раздражение братьев. Ведь их работе сопутствовала та же, что и у их коллег, главная цель. Как убеждают позднейшие высказывания Стругацких[25], сомневаться в искренности которых у меня нет ни малейших оснований, самым важным для них в то время было сконструировать правдивый образ коммунистического будущего и живущих в нем людей. Стремление к психологическому анализу своего настоящего не должно было противоречить хотя бы художественной футурологии, как это явствует из следующего рассуждения:

Эти неслыханно оптимистичные заявления, выходящие из возможности внутреннего совершенствования человеческой единицы и общественного прогресса, прозвучали в уже цитированной здесь дискуссии, материалы которой публиковались в «Неве» в 1962 году, то есть тогда, когда Стругацкие уже закончили писать «Стажеров», повесть, которая начинает новый, особенный этап их творчества. Но если принять во внимание тот факт, что наши писатели — как и все остальные послевоенные и более ранние литераторы Советского Союза — были воспитаны на диалектике и прекрасно знали стирающую понятия настоящего и будущего теорию социалистического реализма, то вышеприведенные слова можно считать отчетливым высказыванием мысли, прозвучавшей годом раньше в ответе на анкету «Советской культуры». Вопрос анкеты звучал так: «После полета Гагарина что вы считаете фантастическим?»:

Так писали Стругацкие или сразу после начала работы над «Стажерами», или до этого. Потеряв интерес — видимо — к пропаганде научно-технических идей. В этом нет ничего удивительного, так как они только что закончили книгу «Возвращение» (работа над ней заняла весь 1960 год), в которой поместили огромное количество таких идей, и у них мог возникнуть вопрос: «Что еще можно выдумывать, как долго и зачем?» Впрочем, главная цель этих писательских усилий была серьезной. Авторы дали увлечь себя всеобщему энтузиазму и решили выполнить заказ партии, поспорить с «Туманностью Андромеды», представить собственное видение коммунизма.

«Возвращение (Полдень, XXII век)», жанр которого авторами был определен как «повесть», формально представляло собой цикл из 19 рассказов, сгруппированных в три части. Связующим звеном были прежде всего персонажи; в повести излагались отдельные эпизоды из жизни Сергея Кондратьева и Евгения Славина, космонавтов 2017 года, известных нам по двум рассказам, вошедшим в сборник «Путь на Амальтею», которые — перескочив с большой скоростью какой-то пространственно-временной барьер — возвращаются на Землю в 2119 году, почти через век после расчетного срока. Они акклиматизируются в новой действительности и знакомятся с новым миром, а вместе с ними и читатель. Их судьбам посвящена большая часть новелл первой части — «Возвращения». Героями остальных являются, главным образом, люди, современные XXII веку. Четверо мальчишек из одной комнаты школы-интерната: Геннадий Комов — Капитан, Поль Гнедых, Александр Костылин и Михаил Сидоров по прозвищу Атос; эпизоды из их жизни позволяют хорошо познакомиться с обществом будущего, его моральными и другими проблемами — с «Благоустроенной планетой» (название второй части) Землей и познанным Космосом, на протяжении полувека, потому что мальчики взрослеют. Можно бы сказать, что стареют, если бы не 120-летняя, нормальная для того времени продолжительность жизни человека. В нескольких рассказах представлен также космонавт-десантник необычайной отваги и осторожности, благородный, честный, добродушный и смешной, обладающий необыкновенными интуицией, авторитетом и личными странностями Леонид Горбовский.

Новую повесть связывают с «Шестью спичками» отсылки к представленным там героям и фактам. Два рассказа, «Глубокий поиск» и «Поражение», вошли в «Возвращение» после незначительной косметики. Более того, в подавляющем большинстве эпизодов повести применен тот же, что и в рассказах из сборника, художественный прием: действие вращается вокруг технического устройства, изобретения или научного открытия, в то время как вводимый при случае «человеческий» мотив вносит проблематику, добавляющую новую грань темы: человек будущего, его нравственность и склад ума, и общество, в котором он живет. Трудно установить причины этого. Или Стругацкие еще не представляли себе с точки зрения правил композиции и писательской техники иное произведение, нежели производственно-фантастическое, то есть описание техники или производственные перипетии постоянно казались им единственно возможным материалом для фабулы и действия НФ-произведения безотносительно к тому, какие проблемы они хотели над ними надстроить? А может быть, их умение проводить психологический анализ не развилось еще настолько, чтобы мысли и существенные поступки героев занимали все «информационное пространство» произведения? Может быть, они думали, что элементы фантастического мира «Полдня» все еще требуют разъяснений, толкований, описаний? Во всяком случае, страницы заполнили — кроме событий — устройства, аппараты, открываемые явления и научно-фантастические факты, в нагромождении которых терялась важнейшая мысль.

Чего там только не было! Путешествуя самодвижущимися дорогами, без спешки и неудобств можно было посетить любое место планеты (нонсенс с экономической точки зрения, но хорошо иллюстрирует лозунг «Все для блага человека»); на огромных фермах разводили созданных генетическим искусством чудовищ — «мясных коров»; разводили также китов. И дальше: гигантский компьютер «Коллектор Рассеянной Информации», способный по стершимся «информационным следам» реконструировать образы прошлых событий, типа сражений динозавров; первая попытка «обессмертить» человека с помощью записи информационного содержимого его мозга; проводимые с использованием парапсихологических способностей «ридеров» поиски параллельных миров; биологическая цивилизация на далекой Леониде; штурм планеты Владиславы в поисках руин «чужих» городов; первые, необычайно удачные контакты с жителями других миров; будущая школа; уже знакомая эмбриомеханика. Я назвал только те технические, социологические, космологические и иные идеи, вокруг которых — если не по существу, то хотя бы в формальном, композиционном отношении — «вращается» действие эпизодов. А что говорить о десятках технических и общественных изобретений, входящих в состав фантастического фона, описываемых мимоходом? Вместо того чтобы подсчитывать все это, попробую сосредоточиться на главных контурах будущего мира и чертах живущего в нем человека, ведь в конечном счете братья стремились создать целостное видение этого мира, скорее всего. И здесь не обойтись без обращений к книге Ефремова и пропагандируемой тогда теории коммунизма, составлявших существенный контекст выступления Стругацких.

Приведенные в определении коммунизма, провозглашенном на XXII съезде[26], условия и черты коммунизма можно поделить на следующие группы:

— экономические условия, которые могут обеспечить столь мощное развитие производительных сил (в частности, кибернетики и автоматики), чтобы залить человечество доступными для всех благами;

— общественные изменения (ликвидация классов и прослоек, замена государства самоуправлением, основанным на самодисциплине);

— последствия экономических и социальных перемен для жизни отдельных личностей (всестороннее развитие каждого, воспитание в людях естественной, крепкой потребности в труде).

Последнюю группу вопросов и определение коммунизма и, наверняка, другие официальные документы освещали довольно скупо, а создать на их основе конкретный образ будущей жизни мог далеко не каждый. Отсюда и внезапный интерес ответственных органов к НФ, на который с готовностью ответили Стругацкие и другие фантасты, поскольку исполнение иллюстрационных заданий нельзя назвать особенно трудными. Вот, например, как была решена задача изображения жизни при изобилии благ, описания поведения человека, лишенного чувства собственности (нет смысла собирать вещи, которые общедоступны).

Ефремов в «Туманности…» проиллюстрировал психологически-бытовые последствия высокого благосостояния эпизодом переезда Дара Ветра. Он, зная, что где бы он ни оказался, получит в распоряжение все, что ему нужно, меняя место жительства, брал с собой лишь личные фотографии, реликвии. Стругацкие попросту позаимствовали этот мотив, дополнив его более оригинальной идей, так называемой «Линией Доставки», поставляющей в квартиры продукты по тому же принципу, по какому действует бесплатный водопровод.

Весьма многочисленные детали в обоих произведениях напоминают о том, что изобилие позволит освободить людей от забот о хлебе насущном, добавит свободного времени, а технический и научный прогресс улучшит их здоровье и продлит жизнь (Ефремов возлагал надежды на развитие медицины, Стругацкие придумали «биоблокаду» — универсальную вакцину, безгранично усиливающую защитные силы организма), всех освободит от неприятной, нудной физической работы, оставляя лишь умственную и творческую (Стругацкие наполнили свой мир роботами, в более ранней «Туманности…» их меньше, зато больше автоматизированных фабрик). Однако коммунизм не ограничивался только богатством и развитием науки.

При коммунизме также не просто будут уничтожены общественные классы, так называемое разделение на собственников средств производства и эксплуатируемых. В соответствии с законами диалектики он должен быть «отрицанием отрицания», следующим за антитезисом и тезисом синтезом, то есть происходящим на бесконечно высоком цивилизационном и техническом уровне возвращением к первобытному существованию, когда люди — несмотря на то что вымирали от голода, — были равны между собой, универсальны (каждый мог делать все то, на что было способно целое человечество) и — хотя и почти полностью зависели от природы — свободны от навязанных позднее самим себе ограничений. Отрекшись от древнего равенства и свободы, человек стал вести организованную войну с естественной средой, и война эта, как казалось советским идеологам перелома пятидесятых и шестидесятых годов, уже, уже приближается к окончательной победе. Еще только одно поколение!.. В основном она уже выиграна…

Целью, стало быть, является избавление от того, что уже сыграло свою роль, из необходимого инструмента превратилось в оковы: социальных неравенств, делений, производственных специализаций, общественных и экономических ролей, всей социальной, политической, бытовой и культурной надстройки, чтобы с бесконечно возросшей мощью вернуться в доисторический «золотой век», создать как бы общеземную племенную деревню или растянутые на весь мир, с автоматами вместо рабов, Афины времен Перикла. А значит, полное изменение условий жизни, структуры общества, обычаев и личностей людей. Что за поле для выступления фантаста! Например, система органов и способы осуществления «власти».

Ефремов, которому весьма важно было ясно представить эти вопросы, решился, усиливая этим утопический компонент романа, на непосредственное описание в лекции одной из героинь:

Стругацкие же, «Возвращение» которых в большей степени, нежели «Туманность…», является технологической, а не социологической утопией, и которые, как правило, попросту описывали технику, размещая общественные изобретения в виде фантастического фона, избегая авторских разъяснений, разбросали информацию об устройстве мира будущего, синтез которой складывается в следующую картину. Во главе стоит Мировой Совет, которому подчиняются или с которым сотрудничают Советы меньшего уровня: Экономические Советы континентов и Совет Космогации, а также другие, не упоминаемые в тексте. В их состав входят различные Комитеты (напр., Комитет по охране животного мира иных планет, Комитет по внеземным ресурсам) и Комиссии (напр., Комиссия по контактам с иными цивилизациями, Комиссия по изучению следов деятельности иного разума в Космосе); их окружают консультативные, типа Академии Здравоохранения, или чисто научные органы (Академия Космозоологии, Институт Физики Пространства).

В обоих произведениях бросается в глаза отсутствие каких-либо исполнительных органов, особенно связанных с использованием силы. Здесь вообще не присутствует понятие «Власти» (то есть основанного на правовом авторитете отдачи распоряжений и их исполнения под угрозой использования принуждения). Есть лишь управление определенными производственными или научно-исследовательскими процессами, где право на отдачу распоряжений кем-либо дает только его личный авторитет исследователя и организатора, а необходимость выполнения приказов и соблюдение запретов — внутренняя солидарность, повиновение добрым традициям и чувство ответственности. Обе книги дают многочисленные примеры напряженной и дисциплинированной деятельности рабочих групп и отдельных личностей в соответствии с принципами, о которых говорил Ленин: с переходом от социализма к коммунизму

Остается еще проблема ошибок и наказаний за них. Люди будущего, совершившие предосудительный поступок, наказывают себя сами. Мвен Мас после неудачного эксперимента вынес себе такой строгий приговор, что пришлось защищать его от самого себя. А вот как выглядит в «Возвращении» реакция жутко измученного (9 дней без сна) мужчины, ошибка которого нарушила важный эксперимент:

В случае серьезной провинности и упрямом непризнании ошибки наказывает — вплоть до исключения из своих рядов — коллектив. Так поступили с Сидоровым, который воспользовался тем, что командир корабля потерял сознание, самовольно высадился на планете и этим чуть не погубил корабль и его экипаж.

Общество полной свободы и благосостояния может поддерживаться в порядке и целостности лишь при высокой сознательности его граждан. Единственной побудительной причиной к труду становится потребность в нем, поскольку каждый получает все, что пожелает, безотносительно к его производственным заслугам. Совесть — единственная гарантия порядочности. Самозабвение в работе и высокий моральный уровень — таким главными чертами наделили Стругацкие человека будущего. Впрочем, свои взгляды они выразили и непосредственно:

Ясно, что существование таких людей может быть гарантировано лишь при совершенной системе воспитания и образования. Нельзя поручать это делать непрофессионалам, а потому и в «Туманности Андромеды», и в «Возвращении» детей воспитывает государство, хотя родители и могут в любой момент встречаться с детьми. Ефремов видел будущую школу подобной обычному сегодняшнему техникуму-интернату. До 17 лет молодежь должна получить в ней жизненный и практический опыт, а также теоретические знания. Этап обучения заканчивается сдачей в течение трех лет своеобразного экзамена, совершением 12 «подвигов Геракла». Например, сын председателя Совета Звездоплавателя за полтора года должен был поочередно выполнить следующее: расчистить и сделать удобным для посещения нижний ярус пещеры Кон-и-Гут в Средней Азии, провести дорогу к озеру Ментал сквозь острый гребень хребта, возобновить рощу старых хлебных деревьев в Аргентине, выяснить причины появления больших осьминогов в области недавнего поднятия у Тринидада, собрать материалы по древним танцам острова Бали, подобрать исполнительниц и создать ансамбль. После этого ему назначат следующие шесть заданий. На основании результатов этих работ будут определены его способности, и он будет направлен на двухлетние высшие курсы по избранной специальности, по окончании которых 22-летний юноша станет полноправным членом общества. Далее он будет уже сам решать, где работать и какие дополнительные дисциплины изучать, чтобы стать универсальным специалистом. Универсализации будет также способствовать периодическая смена рода деятельности.

Стругацкие были более утонченными: их «школа» — это большой, окруженный парком «малый мир», где в отдельных помещениях проживают по четверо молодых людей, а их познанием мира управляет, используя самые современные технические методы и огромный, как правило, жизненный опыт, один (на четверых) учитель, который надолго, даже когда они станут взрослыми, останется их консультантом. Процесс обучения заключается в формировании в равной степени ума, тела и характера, при этом он должен учитывать юношеские интересы, игры, и ни в коем случае не ломать личности ученика. Постоянная смена занятий и управление ими педагогом, всегда имеющим для этого много времени, позволяет ученикам впитывать огромное количество знаний без вреда для других сторон развития и без ограничения молодой личности, без комплексов и стрессов. Ничего удивительного, что они вырастают искренними, отважными, свободными, у них прекрасное настроение, держат себя с достоинством.

Затем человек становится хозяином своей судьбы. Ищет, иногда неоднократно меняет занятия, но не как у Ефремова — в полуобязательном порядке, а до тех пор, пока не найдет дела, которое будет ему по душе. А пока не найдет, чувствует себя несчастным, чуть ли не больным, как Поль Гнедых, который очень долго искал свою профессию — охотника на животных далеких планет. Впитанная потребность в работе и любовь к ней так сильны, что в определенных, предельных ситуациях ее выполнение является лекарством от сильнейших треволнений — примером этого служило еще поведение героев «Пути на Амальтею».

Что же в таком случае будет с семьей? Детей она не воспитывает, а ее хозяйственные функции исчезли с окончательной победой общественного разделения труда… Классики марксизма не оставляли сомнения в том, что «индивидуальная семья перестанет быть хозяйственной единицей общества. Частное домашнее хозяйство превратится в общественную отрасль труда» (Ф. Энгельс. «Происхождение семьи, частной собственности и государства»^{{{57, 21, 78}}}), а Ленин в «Великом почине» подчеркивал: «Настоящее освобождение женщины, настоящий коммунизм начнется только там и тогда, где и когда начнется массовая борьба <…> против этого мелкого домашнего хозяйства, или, вернее, массовая перестройка его в крупное социалистическое хозяйство»^{{{59, 29, 396}}}. Должен заметить, что вышеизложенные мнения вовсе не были направлены против моногамии. Наоборот: именно любовь должна была стать исключительной основой супружеских связей.

Ефремов с разгону ликвидировал понятие брака и даже передачу фамилии по наследству — его герои носят «имена» и «фамилии», выбранные произвольно (Дар Ветер, Низа Крит, Веда Конг и т. д.). Стругацкие, верные мысли Энгельса, брак и традиционные фамилии оставили, а что касается ликвидации «домашнего хозяйства», то иллюстрированию этого явления даже посвятили отдельный рассказ, о том, как Славин, женившись, хотел приготавливать пищу дома, хотя все другие столовались в ресторанах. Проблема заключалась в том, что он жил «в деревне», куда еще не подключили «Линию Доставки», поставляющую готовые кушанья. Несмотря на протесты жены, Славин заказывает домой кибернетическую кухню, предназначенную для автоматического приготовления пищи в походах, в малых столовых и т. д., а так как в доме нет кухонного помещения, тащит ее в ванную, при этом не только не может ее запустить, но даже не понимает, что по ошибке получил стиральную машину.

В своем коммунистическом мире братья повествуют также еще и об остаточном различии между городом и деревней, ибо сказано: «Правда, в лице крупных городов цивилизация оставила нам такое наследие, избавиться от которого будет стоить много времени и усилий. Но они должны быть устранены — и будут устранены…» (Ф. Энгельс. «Анти-Дюринг»^{{{57, 20, 308}}}) Герои «Возвращения» не испытывают неудобств от «проживания в деревне» при почти уже всеобщей автоматизации, легкости коммуникации и перемещения, города же напоминают парки, что тем более заслуживает внимания, если учесть, что Ефремов, чей роман в гораздо большей степени несет отпечаток сталинской эпохи, явно недооценивал эту проблему, поскольку у него «строители <…> поднимали свои творения на высоту более километра»^{{{125, 157}}}.

Вершиной пирамиды, фокусом, в котором собирались наиболее существенные линии образа идеального мира «Туманности Андромеды», был выдвигаемый в ней «тип» героя, идеал коммунистического человека. Даю слово Ю. Рюрикову:

Слово в кавычках напоминает рассуждения Маркса о «частичном рабочем», какой возникает при чрезмерном разделении труда, когда односторонняя специализация приводит к утрате наиболее ценных человеческих черт. Универсализм и гармония ефремовского человека — это результат уничтожения при коммунизме разделения труда. В то же время «человеческое отношение к другим людям», которое заключается в отношении к другим, как к самому себе, в уважении чужих чувств, развитой эмпатии и полном отсутствии эгоизма, возведенное в ранг общественного обычая, является ключевым понятием коммунистического общества.

Воспитанный в таких условиях человек не является с нашей точки зрения нормальным, обычным человеком:

Принимая во внимание различия в научных интересах, отличия в изображении философских положений, имеющих одинаковый источник, наконец, разницу в писательских темпераментах — мы утверждаем, что Стругацкие (не в деталях, но в основном) довольно верно шли по следам Ефремова. Похожие цели и исходные тезисы предопределяли эту верность. То же самое было и с идеалом человека, по крайней мере, до определенного момента. Герои «Возвращения» так же гармоничны (мотив совершенного физического развития станет у Стругацких одним из любимых[27]) и универсальны, хотя — как я уже уточнял — не меняют занятия слишком часто. Универсальны по-ефремовски они лишь после окончания школы.

Тем не менее полное несогласие с «Туманностью Андромеды» выразилось у Стругацких в том, что определяло эстетические ценности романа, то есть в области психологического и характерологического анализа героев. Ефремов с типично соцреалистическим безразличием к эстетике экспериментировал «до конца», действительно пытаясь представить отличающуюся от сегодняшней психику, не обращая внимания на то, что неправдоподобие мышления в восприятии читателя сделает персонажей плоскими, бумажными. Вот как, например, он пытался «образно» показать мышление будущих людей исключительно в категориях диалектики:

Характерно, что в польском переводе этот перл диалектического восприятия мира опущен.

Похожие фрагменты можно подобрать для иллюстрации всех отмеченных Рюриковым особенных свойств психики и чувств.

Стругацкие в вопросах психологии и писательского душеведческого ремесла хотели остаться «консерваторами» и даже вымыслили соответствующую футурологическую теорию не качественных, а количественных изменений, ведущих к будущему идеальному обществу (то есть не возникновение совершенно «нового» человека, а распространение «хороших» людей в соответствии с нашими сегодняшними нормами), которая могла защитить их от упреков в отходе от идеологии. Выигрывала от этого и читательская привлекательность их текстов. Они могли сделать часть персонажей носителями комизма, давать им различные характеры (оригинал, зануда, глупец), касалось это прежде всего эпизодических персонажей. Однако излишняя привязанность к вопросам психики была и опасной. Она поставила на их творческом пути ловушку, которую не смогли обойти многие социалистические писатели. Ведь если существенной гарантией создания коммунистического общества является воспитание людей настолько добрых, мудрых, сознательных, чтобы они захотели соблюдать его законы (а именно так часто считали советские марксисты), то трудно ответить на вопрос: «А что будет, если человек по своей натуре не является добрым, или добро и зло представлены в нем в равной мере?»[28]

Окончание «Возвращения» было еще, в соответствии с правилами, оптимистичным, но уже содержало и сомнения[29].

После первой части, в которой изображена «завязка действия», второй — описывающей подробности мира развитого коммунизма, шла третья и последняя, подводящая итоги, под названием «Какими вы будете». Она состояла из трех эпизодов: «Свидание», «Поражение» и собственно «Какими вы будете»[30].

«Свидание» рассказывало о трагическом, случайном контакте с космонавтом другой цивилизации, которого застрелил охотник Поль, думая, что перед ним зверь; тем не менее это событие в любом случае открывает новую главу в истории человечества.

«Какими вы будете» завершало повесть. Трое приятелей: Кондратьев, Горбовский и Славин, беседуют о дальнейшей судьбе человечества, в результате чего на последней странице книги появились слова:

В скором времени писатели захотят заглянуть в это посткоммунистическое будущее, вот только этот образ идеального общества и всемогущего (но очень, очень беспомощного) человека будет исполнять в их произведениях и качественно, и идеологически другие функции. А пока их целью станет выяснение некоторых неясностей, о которых в последней части также упоминается, но уже не в тираде персонажа, а в двух очень метафорических историях.

Первую из них рассказывает Горбовский. Это байка о том, как он встретил путешествующего во времени потомка, для которого ничто уже не составляло трудностей, и задал ему вопрос:

Другая история — в рассказе «Поражение».

Речь в нем идет о том, как исследовательская группа на одном из Курильских островов испытывала «механозародыш», из которого должен был «развиться» жилой купол. Механизм действия был следующим: соответствующее устройство перерабатывало естественный материал, на котором располагался «механозародыш», в пластмассу, из которой строился купол. Ученые разместили «Яйцо» — как выяснилось позднее — над японским подземным складом времен II мировой войны. Машина, не зная, с чем имеет дело, стала заливать артиллерийские снаряды горячим пластиком, и произошел мощный взрыв. Значит, «мертвые тоже могут бороться и даже наносить поражение»?^{{{2, 288}}} Так звучал вопрос, заданный главным героем «Поражения».

Если перевести эти притчи на неметафорический язык, можно сказать, что Стругацкие наметили для себя цель поразмышлять о существовании ограничений человеческой натуры и о силе современного общественного и политического зла.