Братья Стругацкие (очерк творчества)

Заключение

Наши рассуждения близятся к концу. О развитии творчества Аркадия и Бориса Стругацких сегодня ничего более сказать нельзя. Конечно, в любую минуту может быть напечатана какая-то неопубликованная доселе рукопись, а также существует возможность, что не все публикации и малые произведения последних лет добрались до меня, наконец, Борис может дальше писать книги один. То есть мои выводы могут потерять актуальность. Однако избежать такого риска невозможно, когда пытаешься рассмотреть творчество современных авторов. Все-таки в конце нужно поставить точку.

Я хотел бы еще, заканчивая наше рассмотрение, кратко проинформировать о ситуации в советской НФ восьмидесятых годов, а также рассказать о последних произведениях наших героев — спорных попытках угнаться за недавними переменами.

Итак, Стругацкие по-прежнему не стремились понравиться… Они активно участвовали в противостоянии начинающих адептов НФ с официальными органами и старшими фантастами, поддерживаемыми этими органами. Спор был связан как с общей политической ситуацией, так и с отдельными отношениями в сфере издания science fiction, которые являлись отголосками событий семидесятых годов.

Как я уже упоминал, возможности публикации фантастики в то время были существенно ограничены, поскольку оставались в восьмидесятые годы на уровне периода 1960–1968 гг., хотя количество пишущих НФ значительно выросло. Вдобавок к этому, в единственном последовательно сохраняющем верность этому жанру издательстве — в «Молодой гвардии», а именно в его «фантастической» редакции, в 1970–1980 гг. и последующих годах практическое руководство захватили две неофициальные писательские «группы», так называемые «московская школа» и «сибирская школа». Первая — непосредственно управляющая — специализировалась в НФ на «исторической» тематике, а ее спекуляции на тему «что было бы, если…» имели однозначный идеологический оттенок, как, например, приобретшая дурную славу книжечка Юрия Никитина «Далекий светлый терем» (Москва, 1985), «где мы видим» — я цитирую одного из ядовитых рецензентов — «под стенами Трои Ахиллеса, названного „старославянским героем, который позже оказался в древнегреческом пантеоне“, который размышляет о проблемах этногенеза арийских племен и превосходстве монотеистической религии»^{{146}}. А имеющие поддержку в своих провинциальных издательствах, но охотно публикуемые в «Молодой гвардии» и принимаемые там с распростертыми объятиями «сибиряки», пером главного критика группы Александра Осипова привыкли искать корни своего творчества в особенном «духе» сибирской земли — одновременно исконно русской и преуспевающей в «претворении в жизнь коммунизма»^{{140}}.

В семидесятых годах можно обнаружить также и зачатки позитивных явлений. Прежде всего, свердловский журнал «Уральский следопыт» вырос тогда до ранга серьезного популяризатора и мецената НФ, которым оставался и далее, впрочем, и форма публикуемой в восьмидесятых годах фантастики уже не была столь фатальной. Кроме Стругацких, публиковали других неплохих писателей среднего поколения, вышла «Лунная Радуга» Сергея Павлова, книги Владислава Крапивина и молодого Олега Корабельникова — называю лишь авторов, не упоминавшихся ранее. Однако summa summarum дошло до того, что в восьмидесятых годах десятки уже постаревших «молодых», целое новое поколение[103] фантастов СССР безуспешно добивалось возможности опубликоваться. «Молодая гвардия» популяризировать их не хотела, да и не могла, потому что ее возможностей хватало на десяток книг отечественной фантастики в год (что, впрочем, составляло аж 2/3 «ежегодной продукции» НФ на русском языке в СССР — не считая переводов и переизданий). Большинство остальных издательств или традиционно избегало фантастики (по крайней мере, той, которая «для взрослых»), или была ограничена в своих желаниях Госкомитетом по делам издательств, полиграфии и книжной торговли РСФСР. Этот орган, консервативный и программно неприязненный к фантастике как таковой, во-первых, не допускал увеличения количества издаваемых книг научной фантастики, а во-вторых, если уж давал разрешение, то поддерживая вышеупомянутые «школы». Так складывалось потому, что он пользовался услугами узкого, монополизировавшего в масштабах республики оценку присылаемых для публикации рукописей, коллектива внутренних рецензентов — а они были связаны именно с этими группами.

По крайней мере, такой образ окостенения, застоя и «руководства» одной группировки нарисовали братья сначала в распространенном среди московских любителей НФ «открытом письме», а затем в опубликованной на страницах журнала «Уральский следопыт» необычайно острой, прямо называющей фамилии виновных, статье^{{48}}. Добавим, что ответ «Молодой гвардии» был столь же бесцеремонным…

Стругацкие, а также иные авторитеты: Кир Булычев, недавно умерший Дмитрий Биленкин, Еремей Парнов, вместе с «молодыми», сгруппированными вокруг ежегодного семинара фантастики (названного «малеевским» по месту, в котором он впервые собрался в 1982 г.), которых возглавлял автор повести «Игоряша Золотая Рыбка» (1985) Виталий Бабенко, — составляли одну из воюющих сторон. «Фантастическая» редакция «Молодой гвардии» вместе со своим Советом фантастов, Комитет, «московская» и «сибирская» школы, несколько ветеранов пятидесятых годов, таких, как Александр Казанцев, — другую. «Молодых» поддерживало также большинство клубов любителей фантастики, которые начиная с 1981 г. массово возникали при домах культуры, комитетах комсомола, заводских многотиражках — кому где удастся. В 1982 году их было около 40, а шестью годами позднее — уже 180[104]. О температуре кипения спора можно лишь догадываться, ибо велся он больше в учреждениях и на совещаниях, лишь в исключительных случаях — как в статье Стругацких — проникая в прессу (см., напр.^{{{138, 139, 141, 144, 150, 151}}}). Но наверняка температура была высокой — косвенным доказательством этого является исчезновение дискуссии на тему сущности НФ и другой литературной фантастики. «Молодые», как правило, отстаивали ничем не стесненное право писателей science fiction касаться любой проблематики, а «старые» в сущности были соцреалистическими консерваторами. Но уже никто не пытался переубедить своих противников — когда в 1986 году «Литературная газета» организовала новую критическую дискуссию о фантастике, большинство текстов являло собой не теоретические рефлексии, как бывало когда-то, а один громкий вопль о невозможности публиковаться, о позиции издателей, о престиже жанра, который сопровождался солидной порцией сетований. (Nota bene: принявший в этом участие Борис не позволил себе поддаться общему настроению и свое выступление посвятил вопросам писательского ремесла.)

Возможно, вышеописанные притязания писательской «молодежи» будут успокоены в результате политических и экономических перемен; окрепнут новые кооперативные издательства, государственные — под бременем финансовой необходимости — уже отбросили (или отбросят раньше или позже) доктринальные возражения против популярной литературы… В самом деле, то, что споры «старшего» и «младшего» поколений могут в перспективе оказаться предзнаменованием перемен, формирующих завтрашний облик российской НФ, не отменит того факта, что — если посмотреть с другой стороны — этот спор был самой что ни на есть обычной «борьбой за стулья». Вся перебранка — это, возможно, лишь отдельный эпизод более серьезных политических разногласий, в которых Аркадий и Борис Стругацкие, «писатели-граждане», не могли не принять непосредственного участия.

Доказательством этого является их повесть «Отягощенные злом, или Сорок лет спустя», которую можно рассматривать как реакцию на изменяющуюся общественно-политическую ситуацию или как свидетельство творческих поисков.

Во время ее написания произошла неслыханная вещь: о постыдных делах советского настоящего и прошлого начинали говорить открыто! Польза, возникающая для литературы от расширения сферы ее свободы, — очевидна, но упразднение некоторых цензурных запретов вызывало и некоторые трудности: особенно для писателей, которые научились писать «не впрямую». Не могли не оказаться в затруднительном положении и Стругацкие, для которых умение обходить ограничения стало de facto одним из фундаментов их стиля.

Чем заменить столь милые читателю «эзоповские» аллюзии? Как не «захлебнуться» свободой, не начать торопливо, беспорядочно заполнять страницы наблюдениями обо всем том, о чем писать доселе было нельзя? Кроме того, из возможности открыто давать общественные советы вытекает тот фатальный факт, что их ценность становится легко проверяемой. Проверки «говорить напрямую» можно попросту не выдержать — может оказаться, что, по сути, говорящему и нечего сказать. А даже если и есть — велик риск натолкнуться на протест. Скрытые указания читатель воспринимал на основе авторского внушения, имея значительную свободу при анализе и интерпретации текста, в силу обстоятельств он начинал видеть в нем то, что хотел видеть. Теперь же он видит однозначные истины, конкретные рецепты, и ему легче их отбросить.

Всё это — опасности разного ранга. Например, не справиться с последней — это вовсе не позор, но может оказаться и поводом для хвалы. «Захлебнуться» — это не слишком большая неосторожность, обычно такая проза быстро устаревает. Поэтому я без тени смущения свидетельствую, что Стругацкие не устояли против соблазна и по-детски развлекались упоминаниями о наркотиках и об Афганистане, пародированием политической риторики, высмеиванием прессы, комсомола и бог знает чего еще. Не удержались они и от того, чтобы «похулиганить», вволю используя жаргонные выражения. Однако, если бы братья написали скучную повесть, а тем более такую, которая пытается поучать общество, но не сообщает ничего интересного, то это свидетельствовало бы, по крайней мере, о том, что при изменившихся условиях печати нашим авторам грозит тяжелый творческий кризис. В действительности «Отягощенных злом…», в отличие от многих других произведений Стругацких, нельзя прочесть «на одном дыхании».

Повесть, как и «Волны гасят ветер», формально была апокрифом из будущего, — на этот раз изданной в середине XXI века книгой Игоря К. Мытарина, в которой собраны два документа, снабженные авторским предисловием. Первый — это дневник Мытарина школьных лет, излагающий драматические события, произошедшие с 10 по 21 июля 2033 года. Молодой лицеист ассистировал в то время своему учителю — незаурядному педагогу, Георгию Анатольевичу Носову, принимавшему активное участие в этих событиях. Второй — это таинственная рукопись «ОЗ» восьмидесятых или девяностых годов двадцатого столетия, содержащая воспоминания Сергея Корнеевича Манохина. В начале июля 2033 Носов вручил ее Мытарину. В повести тексты документов чередуются. Мытарин «разделил» рукопись «ОЗ» на фрагменты в соответствии с тем, как он читал ее по несколько страниц тогда, в июле, и поместил эти фрагменты между записей дневника. Такая компоновка, как и личные качества Мытарина, должны провоцировать читателей XXI века (это значит: провоцируют нас) на поиск общего смысла в цепочках событий, изложенных в обоих документах. Иными словами: вымышленный Мытарин составил свою книгу так, как это некогда любили делать Стругацкие.

Оба документа — хотя и с диаметрально разных позиций — могли застать врасплох любителей Стругацких.

Рукопись Манохина продолжает традиции «Мастера и Маргариты», что, впрочем, уже было в советской фантастике восьмидесятых годов[105]. Работая над ней, братья обратились к религиозным и библейским мотивам, которых раньше не использовали. Жаждущий научного успеха астроном Манохин согласился служить сатане[106], который в поисках людей, знающих, «для чего они существуют на свете»^{{{9, 18}}}, «Человека с большой буквы»^{{{9, 91}}} посетил Советский Союз и в таинственном здании принимает чудовищные экземпляры фанатиков. Спутником Демиурга является таинственный Агасфер Лукич — апостол Иоанн и Вечный Жид одновременно (выступающий при этом в комедийном амплуа нэповского афериста), который под прикрытием должности страхового агента скупает «особые нематериальные субстанции, независимые от тела»^{{{9, 38}}}, называемые также «религиозно-мифологическими представлениями, возникающими на основе олицетворения жизненных процессов организма»^{{{9, 39}}}, то есть человеческие души в обмен на исполнение глубочайших желаний носителей этих субстанций.

Эта чисто условная, полная литературных аллюзий (Булгаков, Ильф и Петров, Гоголь и т. д.) фабула попросту дает Стругацким возможность создания сатирической галереи портретов убогих личностей, исповедующих априорные идеи, — портретов человеческих типов, распространенных в сегодняшней России. Например, внимания заслуживает пансионер Демиурга Марк Парасюхин — великоросс-антисемит в черном костюме, с портретом «святого Адольфа» в комнате^{{{9, 148}}}. Его Стругацкие заставляют испытывать особенно компрометирующие приключения.

В рукописи «ОЗ» Стругацкие отважились также на новую версию евангельских событий. Но представленный здесь несколько шокирующий образ Христа, провоцирующего собственную поимку в надежде, что он сделает крест действенной трибуной для провозглашения своих истин, на мой взгляд, решительно уступает концепции Булгакова. Включение этой истории в книгу попросту не представляется до конца оправданным, поскольку ее мораль формирует смысл целого произведения не в большей степени, чем это делало бы любое другое обращение к Евангелию.

Если рукопись Манохина является неожиданностью, так как содержит новые (но только в творчестве Стругацких) мотивы, то дневник Мытарина в свою очередь удивляет возвращением братьев к провозглашаемым четверть века ранее футурологическим идеям и к уже архаичному теперь жанровому образцу. При этом идея, на которой строится конструкция реалий, на фоне которых протекает действие, блистательна.

Действительность дневника отвечает на вопрос: каким был бы СССР, жители которого получили бы некоторые демократические свободы?

Вообразим себе социалистическую страну, то есть такую, где, конечно же, поддерживается господство коммунистической партии — но исключительно в силу гигантского морального авторитета этой организации. Государство разбито на несколько локальных территорий, с полным самоуправлением, управляемых властями, избранными на демократических выборах. Вообразим себе социалистическую страну, граждане которой без преград и в зависимости от своих взглядов объединяются в формальные и неформальные организации со свободным доступом к прессе и телевидению, а также имеют право на нестесненную, активную демонстрацию своего мнения общественности другими средствами. Государство, где происшедшие на данной территории события по-разному комментирует несколько местных газет различной ориентации, где могут проходить манифестации и пикеты — а милиция попросту следит за порядком, где идет свободная игра политических сил, основанная на таких принципах, что, например, ортодоксальные коммунисты способны сосуществовать с людьми, предпочитающими спокойную личную жизнь.

Не преувеличивая, можно сказать, что Стругацкие сконструировали образ общества, используя множество конституциональных постулатов, провозглашаемых перед окончательным распадом во всей Восточной Европе. (Здесь я вынужден добавить, что авторы, вводя реалии меньшего веса, несколько промахнулись «во времени» — СССР Anno Domini 2033 слишком напоминают США шестидесятых и семидесятых годов с характерными «войнами» хиппи и мотоциклистов, наркотиками и сексуальной революцией.)

Но этого идеала для Стругацких уже было мало, они готовы были дискутировать на эту тему. Именно из событий, описанных в дневнике, вытекает, что демократия — это недостаточная форма общественной организации: власть «большинства» может легко переродиться в диктатуру посредственности, тупости и примитива.

Дело в том, что общество 2033 года — это переходная форма. Появляются в ней зародыши чего-то качественно нового (попросту — коммунизма). С одной стороны, в форме расширения элитарной системы обучения педагогических кадров, в соответствии с рецептами «Возвращения» всесторонне образованных, которые были бы способны позже таким же образом воспитывать общество. А с другой — в форме так называемой «флоры», или групп молодежи, практикующих полную терпимость в повседневной жизни.

Дневник — это имеющий отчетливый евангельский привкус[107] рассказ ученика «педагогического лицея» (это именно один из будущих воспитателей человечества — у него уже даже появляются способности «коммунистических сверхлюдей»), который, ассистируя обожаемому учителю, наблюдает и не всегда компетентно описывает его борьбу против политических интриг, направленных против лицеев, а также акцию (ей Носов также противостоит) общественного примитива, направленную против «флоры».

Усилия Носова заканчиваются поражением — словно Христос из рукописи «ОЗ», не сумев никого переубедить в своей правоте, как и его великий предшественник, он сознательно решается на отчаянный поступок. В последней сцене он сидит вместе с учениками у костра этих новых «хиппи» и ждет прибытия милиции и добровольцев, которые намерены «удалить заразу» из округи. Мы узнаем также, что лицеи будут закрыты — таким образом происходит по крайней мере временное уничтожение «зародышей будущего».

В своей повести Стругацкие не только рассчитывались с современниками и критиковали определенный «образ жизни». Они также представили историю, мораль которой в очередной раз в их прозе доказывала превосходство социотехники над стихийным развитием, убеждала, что «сознание определяет бытие» (а не наоборот), что людей — прежде, чем их освобождать — нужно воспитывать.

Конечно, Стругацкие знали, как много зла было сделано при реализации подобных рецептов. Поэтому они снабжают мораль предостережением: в деле общественной перестройки следует соблюдать принципы уважения человеческого достоинства, свободы и жизни; тень этического прагматизма, отступление от морали милосердия, оправдывание великими целями используемых средств заканчивается на практике отрицанием того, чего хотелось достичь.

Это предупреждение братья провозгласили уже в рассказе «Шесть спичек», оно прошло красной нитью почти во всем их творчестве. В рассматриваемой повести оно выражено с помощью параллелизмов в обоих мотивах. Аналогии заключены не только в новозаветных аллюзиях. В рукописи «ОЗ» эпизодически появляется Носов, а в дневнике ловец душ, Агасфер Лукич. Нет смысла излагать здесь подробности, но эти факты должны, видимо, подтолкнуть читателя к тому, чтобы он посмотрел на Носова по-другому — как на кого-то, столь же охваченного великой идеей, но не впадающего в грех фанатизма. Георгий Анатольевич даже во имя своего дела не соглашается на моральные компромиссы. Течение событий показывает, хоть это и сказано ясно, что сделка о его душе не была заключена…

Я думаю, мы можем вернуться к поставленным в начале рассмотрения вопросам. Сравнительно просто выяснилось, почему «Отягощенные злом…» (правда, теперь это название стало двузначным?) достаточно тяжело читаются. Будучи наполовину утопией, повесть не могла иметь четкого действия — ведь описание хлопот Носова имеет целью не развлечь читателя или дать характеристику Носова как литературного героя, а показать данную модель общества и проанализировать поставленную социологическую и моральную проблему.

Остается еще вопрос важности самого посыла произведения (если я правильно его прочитал).

Я лично сомневаюсь, что можно совместить подчинение людей воспитательным действиям в общественном масштабе и моральную чистоту. Ведь это первое всегда будет связано и с социотехническими манипуляциями, и с самоуверенностью манипулирующего. Что это именно он обладает истиной, что имеет право воспитывать. Не будучи политологом и историком, я не могу, конечно, должным образом раскрыть эту первоочередную проблему, но, кажется, можно согласиться, что именно демократия, об опасностях которой предостерегают Стругацкие в новейшей повести, не вызывает сомнений такого рода: она попросту позволяет людям править, как они хотят, не забивая себе голову тем, правильно ли они идут к идеалу.

С другой стороны, убеждение в пользе воспитания общества, в том, что «сознание определяет бытие…», всегда было первостепенным элементом русского и советского мышления о социализме со всеми историческими приключениями этого мышления…

Что ж… трудно удивляться тому, что Стругацкие сохранили веру в идеал, на котором они были воспитаны, — хотя в принципе всю свою жизнь посвятили борьбе с противоречиями этого идеала. Однако это не отменяет того факта, что в тот момент, когда уже многое указывало — разумно довериться стихийности развития человеческих обществ, и когда даже правящая элита советского государства уже попыталась привить в своей стране элементы этой стихийности, — Стругацкие неожиданно заняли позицию умеренного консерватизма, что, впрочем, им быстро поставили на вид; о реакции же обиженных националистических кругов легко было догадаться[108].

Наиболее ощутимый удар, однако, нанесла этой повести история. Через два года после публикации СССР перестал существовать, и сомнительно, что читатели «Отягощенных злом…» вообще еще интересовались проблемами будущего социализма, с таким вниманием рассмотренными в утопической части произведения.

События лета 1991 года лишили актуальности также и публицистическое содержание последнего, законченного в апреле 1990 г. произведения братьев — их сценического (sic!) дебюта, комедии «Жиды города Питера…». В нем Стругацкие выставили суровый счет подавляющему большинству своего поколения, «назвали рабов рабами»[109]. Замысел, на котором основана фабула, немного напоминает «За миллиард лет до конца света»: несколько пятидесятилетних интеллигентов получают повестки, предписывающие им прибыть «с документами и сменой белья» в определенные места города, что является очевидным преддверием ссылок или иных массовых репрессий. Повестки высылает таинственная «Социальная Ассенизация», их содержание указывает на различные «провинности» адресатов («Богачи города Питера…», «Жиды…», «Политиканы…»), отсюда легкий «фантастический налет» этого в принципе уже совершенно реалистического произведения. Все взрываются возмущением — и покорно упаковываются, обосновывая это «волей народа», невозможностью бегства и т. д. Спасения ищут в милиции, у «высокопоставленных» знакомых, даже в КГБ. Но никому и в голову не приходит проигнорировать повестку или вступить в противоборство. Подчинение любому распоряжению является для них чем-то обязательным, не подлежащим сомнению. Ничего не меняет осознание того, что это — конец перестройки, гласности, реформ, — ведь этого ожидали… Однако распоряжения будут отменены, а одновременно поколение двадцатилетних покажет, что оно не заражено рабством. Его представители побьют человека, который разносит повестки, — покажут властям, что они не останутся безнаказанными[110].