Братья Стругацкие (очерк творчества)

Приложение. Еще о «Хромой судьбе»

Написание книги о современных писателях иногда бывает рискованным делом. Потому что появляются неизвестные до того факты, писатели комментируют свои давние произведения, переиздают их в измененных версиях и т. д. Книгу «Братья Стругацкие (очерк творчества)» я окончательно закончил в июле 1992 года, и с того времени «стругацкология» несколько продвинулась вперед. Я решил по мере возможности отслеживать появление новой информации, характеризующей и по-новому интерпретирующей творчество Стругацких, и время от времени сообщать о новостях любителям книг Стругацких.

В этом тексте я вернусь к известной польскому читателю пока только из 3 номера «Литературы в мире» за 1988 год повести «Хромая судьба», опубликованной в журнале «Нева» в 1986 году, а затем с 1989 издаваемой вместе с введенной в текст повестью «Гадкие лебеди» (постоянно под тем же названием, теперь уже общим: «Хромая судьба»).

Необходимость дополнения прежних рассуждений об этой повести стала жгучей с того момента, как Борис Стругацкий определил[112] время ее написания: с ноября 1980 по ноябрь 1982 гг. Этой информации не было в первом издании, которым я пользовался (результат требования тогдашней, еще советской цензуры).

Стоит также остановиться на художественных и содержательных последствиях решения включить в текст «Хромой судьбы» — в качестве написанной «в стол» главным героем, Феликсом Сорокиным, рукописи из «Синей Папки» — изданного еще в 1972 году на Западе «Времени дождя» (другое название — «Гадкие лебеди»). Это решение было принято относительно недавно. Скорее всего, только в 1987 году[113]. Ведь еще годом раньше, когда — как я уже вспоминал — первая версия «Хромой судьбы» печаталась в ленинградской «Неве», в качестве фрагментов «Синей Папки» появились фрагменты первой части другой, тогда еще не опубликованной, повести «Град обреченный». И, пожалуй, она была там более к месту с точки зрения свойственного этому произведению духа абсурда. Косвенная авторская характеристика своего «тайного» произведения, которую приводит Сорокин, и то, что о художественных амбициях этого писателя (между прочим, и по запискам о его ранних «Современных сказках») мы можем сказать, указывает именно на гротеск и абсурд.

Те, кто читал «Хромую судьбу», наверняка помнят, что авторы предприняли там игру с читателем, наделив главного героя, Феликса Александровича Сорокина, некоторыми элементами биографии Аркадия Стругацкого. Много фактов совпадает — военная служба, японистика, редактирование — кроме одного, принципиального: Аркадий не стал посредственным писателем-баталистом. А информированный об этой «специальности» Сорокина советский читатель начала восьмидесятых годов автоматически должен был подозревать его в конформизме, в том, что он полностью смирился с судьбой. Обычная, посредственная баталистика (вроде сценариев Сорокина) в 1982 году ассоциировалась прежде всего с повестями Юлиана Семенова или Александра Чаковского — воспевающими преимущество советского оружия или даже заслуги Иосифа Виссарионовича.

Таким образом, Сорокин является как бы иным, более худшим, но все-таки правдоподобным вариантом развития писательского таланта Аркадия. Как бы — так как опять же не до конца… Еретический интерес к фантастике, скрытые амбиции писать «не так, как требуется» позволяют увидеть в Феликсе Александровиче что-то вроде «зеркального отражения» братьев. То, что для них было литературной ежедневностью, для Сорокина является изредка реализуемой мечтой. С другой стороны, Аркадий тоже пробовал писать соцреализм.

Игра с биографией является лишь одним из смысловых слоев произведения. Кроме того, «Хромая судьба» — это реалистическая картина жизни советских писателей восьмидесятых годов и — как и «Гадкие лебеди» — социологическое исследование судьбы писателя в условиях диктатуры. Но она говорит о другом времени, представляет не мечты и постулаты, а жизненную прозу и пользуется иным творческим методом — по-другому использует возможности литературной фантастики.

Содержащийся в «Хромой судьбе» образ жизни советских писателей комментария не требует. Обращаю лишь внимание на мощь всех институтов надзора (редакции издательств и журналов, цензура, литературная критика), неустанно заботящихся об идеологической чистоте произведений, связанную с довольно комфортабельными условиями жизни каждого из творцов. Вот метод «кнута и пряника» в чистом виде!

Стругацким удалось ввернуть и пару истин о жизни советского общества конца эпохи Брежнева, неслучайно названной позднее «эпохой застоя». Тотальный балаган в экономике, коррупция, «засекречивание» почти всего (в те годы секретной была даже московская телефонная книга). Намеки на эти явления читатель мог заметить (правда, повесть дождалась публикации все-таки лишь в годы «перестройки») во внешне невинных упоминаниях: о том, что когда-то умели очищать улицы от снега, а теперь — несмотря на специальные снегоуборочные машины — всё тонет в снегу, о выездах целых университетов в деревню, на уборку овощей, об исключении профсоюзного работника за взяточничество, о беспокойстве одного из героев — Кудинова, что он разгласил существование «секретного» института[114]. Характерно также, что вся компания пьет до потери сознания[115].

Таким образом, Стругацкие, несмотря на то что условия того времени крайне этому не благоприятствовали, старались сказать правду времени методом малых фактов и узкого объектива. Сорокин говорит об анекдотах, мелочах, ежедневных делах — хотелось бы сказать — с некоторой нарочитостью: «Я говорю о глупостях, потому что не могу говорить о большем». Таким способом они провоцировали читателя домысливать это «большее».

Но одна проблема рассмотрена здесь глубже. Та самая, что и в написанных двадцатью годами раньше (с октября 1966 по сентябрь 1967 гг.) «Гадких лебедях» — истории оппозиционного писателя в фантастической тоталитарной стране, то есть истории Виктора Банева. Как может работать писатель в условиях диктатуры.

В момент написания повести о Сорокине эта проблема оставалась жизненной, но ее уже нельзя было решать так, как предлагали Стругацкие когда-то, в «Лебедях». Опыт второй половины семидесятых годов, когда было разбито диссидентское движение (подвергая непокорных интеллигентов различным репрессиям, а позднее вынуждая их покидать страну), доказал, что — вопреки выраженным в повести о Баневе надеждам шестидесятых годов — диктатура, располагая грубой силой, прекрасно может обойтись без знаний, которые несет интеллигенция.

Ноябрь 1982 г. — это месяц окончания работы над книгой и одновременно смерти Брежнева. Но ситуация изменилась не сразу. Юрий Андропов и Константин Черненко — преемники — несмотря на попытки упорядочить экономику, не подвергли ревизии брежневские методы проведения культурной политики. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в истории Сорокина господствующим настроением является — по крайней мере, до определенного момента — стабилизировавшаяся, тихая безнадега.

Переламывает ее лишь окончание, когда «вполне реальный мир» произведения оказывается «деформированным присутствием чуда»^{{53}} (в соответствии с новой литературной программой братьев), а из этого чуда возникает совершенно практическое послание.

Вот — я напомню изложенное в моей монографии содержание произведения — Институт лингвистических исследований Академии наук СССР, куда правление Московского отделения Союза писателей направляет с рукописями своих членов, оказывается местом, где при машине, которая может предвидеть судьбу произведения, работает — он? не он? — сам Булгаков, покровитель гениев, о которых хотели бы забыть. Это он наконец наглядно убедит Сорокина, что его опасения об издании машинописи не имеют смысла, так как дело писателя — творить так хорошо, как он сможет, без оглядки на конъюнктуру, не распыляясь на пустые, пусть даже и тешащие самолюбие умозаключения. Убедит его также, что произведение будет закончено — и только в этом заключается настоящая радость.

Таким образом, в начале восьмидесятых годов Стругацкие давали в «Хромой судьбе» своим собратьям-писателям (а одновременно и всей российской интеллигенции) печальный, но мужественный совет: выполняйте свое призвание, творите и не заботьтесь о практической, издательской пользе, о славе… В творчестве вы всегда найдете утешение, а произведение само как-нибудь прорвется к читателю… Судьба «Мастера и Маргариты», изданного спустя четверть века после смерти автора, убедительно это доказывает.

Неотлучно сопутствующая братьям Стругацким на их писательском пути ирония судьбы распорядилась так, что печальный рассказ о неделе жизни Сорокина в момент издания (когда не была известна точная дата окончания этого текста) можно было прочесть как характерный для начала перестройки сильный акцент оптимизма.

Наконец, рассмотрим еще один вопрос: почему именно «Гадкие лебеди» окончательно стали содержанием «Синей Папки»? Напрашивается ответ, что, может быть, авторы хотели таким образом специально оказать почет своему «проклятому» произведению. Но это только психологическая гипотеза. Я лично думаю, что выбор именно этой повести имеет объективное, художественное объяснение. Таким образом углубляется характерологический портрет Сорокина.

Почему он так беспокоится о судьбе своего «тайного» дитяти? Не только потому, что это гениальное произведение, но и потому, что оно является воплощением его грез о себе, как писателе и человеке.

Обратим внимание на аналогии, подобия и противоречия между героями «Хромой судьбы» и «Времени дождя». Например, у Сорокина есть тридцатилетняя дочь, а у Банева — десятилетняя, и сам он лет на двадцать моложе Сорокина. Далее: он практически несокрушим физически, ведет бурный роман, работает совершенно спонтанно и «до последнего вздоха», в то время, как Сорокин уже серьезно болен, работает по 2–3 часа, а его роман, скорее всего, является последней любовью пожилого мужчины. Банева все знают, а его «переход к активности» означает вмешательство в борьбу спецслужб, в дела первостепенной важности для страны, — о Сорокине мало кто знает, а участвовать он может, самое большее, в идиотских спорах о плагиате. Расположение глав подчеркивает правильность такого рассмотрения.

Таким образом, создавая гибрид двух повестей (о Баневе и о Сорокине), который с 1989 года доступен на литературном рынке под названием «Хромая судьба», Стругацкие не совершили художественной ошибки: ее действительно можно читать не как механическое сложение, но как единое целое.