Братья Стругацкие (очерк творчества) - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Войцех Кайтох (ч. notes)

Примечания

1

Я не рассматриваю здесь научные работы Бориса и статьи по японистике и ориенталистике Аркадия, а также переводческую деятельность обоих. Пользуясь случаем, должен заметить, что в произведениях братьев можно обнаружить большое количество мотивов, связанных с культурой Японии, однако я недостаточно компетентен, чтобы в полной мере исследовать эти мотивы. — Прим. авт.

2

По этой же причине я уменьшил и количество примечаний. — Прим. авт.

Библиография в русском издании несколько изменена. Оставлены лишь те позиции, цитаты из которых приведены в тексте. Первая цифра в квадратных скобках указывает номер источника, вторая — страницу. — Прим. перев.

3

Борис Натанович вспоминал о тех трагических событиях:

Я должен был умереть в блокаду — это было ежу ясно, я умирал, мама мне об этом рассказывала… меня спасла соседка, у которой каким-то чудом оказался бактериофаг… Мне дали ложку этого лекарства, и я выжил, как видите…Аркадий тоже должен был погибнуть, конечно, — весь выпуск его минометной школы был отправлен на Курскую дугу и никого не осталось в живых. Его буквально за две недели до этих событий откомандировали в Куйбышев на курсы военных переводчиков. В той теплушке, в которой ехали отец и Аркадий, — умерли все, кроме брата. Потому что это были эвакуированные из Ленинграда, которых сначала переправили по Дороге жизни, потом от пуза накормили… Начался кровавый понос… что-то жуткое… многие сразу умирали. Потом живых посадили в ледяной вагон и — до Вологды без остановки, без врачебного внимания… Вот так. Аркадий был, конечно, чрезвычайно крепким молодым парнем — он выжил тогда один среди всех^{{{11, 408}}}. —

Прим. перев.

4

«Семейные дела Гаюровых» лишены следа стиля братьев. По свидетельству А. Стругацкого, он помогал соавтору, таджикскому литератору Фатеху Ниязи «уложить» готовый материал в образы и сцены. — Прим. авт.

5

Напр., «Мечта Пандоры» А. Столярова, действие которой происходит в реальности повести «Хищные вещи века», лишь несколько позднее. — Прим. авт.

6

Московский любитель фантастики Владимир Орлов передал мне библиографию пародий на произведения Стругацких — всего 14 позиций, вышедших в 1963–84 годах. — Прим. авт.

В рамках проекта «АБСолют» Антон Лапудев нашел и библиографировал гораздо большее количество пародий. — Прим. перев.

7

Должен заметить, что настоящий «бум» как раз и начался в 1989 году, когда ежегодно стало выходить более десятка книг Стругацких, а в 1991 году издательство «Текст» предприняло выпуск первого собрания сочинений братьев в 12 томах. — Прим. перев.

8

В конце шестидесятых годов в этом издательстве Стругацким было заявлено: «Фантастики у нас не было, нет и не будет»^{{{28, 106}}}, — тем большим должно было быть их удовлетворение. — Прим. авт.

9

На 1 января 2001 года — 30 произведений, 441 издание в 33 странах. — Прим. перев.

10

О работе над сценарием этого фильма Стругацкие всегда охотно вспоминали, делясь подробностями о том, как были вынуждены написать целых 9 вариантов, как почти готовый фильм был загублен при проявке пленки и всю работу пришлось начинать сначала… — Прим. авт.

11

Сериал по «Обитаемому острову» снят не был. В 1990 году по сценарию «Пять ложек эликсира» был снят фильм «Искушение Б.» (реж. А. Сиренко). В Чехословакии был снят фильм по «Малышу». В настоящее время в Голливуде идет подготовка к съемкам фильма по «Пикнику на обочине», а в России Алексей Герман снимает новый вариант «Трудно быть богом». — Прим. перев.

12

1956 год как год написания повести называет Аркадий в интервью «Фантастика всегда актуальна»^{{34}}, а в беседе братьев на страницах ленинградского журнала «Аврора»^{{33}} говорится о начале работы над повестью в 1955 году. Однако в другом интервью Аркадий о происхождении «Страны…» вспоминает следующее:

Честно говоря, я сам уже не могу отличить в этой истории правды от вымысла. И вот, если верить нашей семейной легенде, дело было так. Тогда, лет двадцать назад, я был профессиональным переводчиком с японского, брат — астрофизик. Однажды мы с ним и с моей женой гуляли по Невскому проспекту. Как раз в это время вышла книжка одного украинского фантаста, на редкость слабая. Мы с братом разругивали ее, как могли. Жена шла в середине, слушая, как мы изощрялись. Наконец терпение ее лопнуло. Критиковать все могут, сказала она, а сами, поди, и такого не напишете. Нас, разумеется, взорвало: да не вставая из-за стола… Кажется, заключили пари. Сколько времени писали — не помню. Полкнижки — я, полкнижки — Борис, потом состыковали эпизоды, убрали накладки и понесли рукопись в издательство. К нашему удивлению, через год роман напечатали^{{32}}.

Книга, о которой вспоминает А. Стругацкий, скорее всего «Аргонавты Вселенной» Владимира Владко (Ростов-на-Дону, 1939), которая в переработанном виде вышла в Москве в 1958 году. Действительно, местами она чрезвычайно наивна. Доказательством того, что речь шла об этом романе, является то, что некоторые эпизоды «Страны багровых туч» (атака космического излучения, события сразу же после посадки) несомненно являются полемической аллюзией на аналогичные сцены из книги Владко. О меньших аллюзиях я и не упоминаю…

Но если речь действительно шла об «Аргонавтах…», то «Страна багровых туч» могла быть написана лишь в 1958 году. — Прим. авт.

В беседе с переводчиком этой книги Борис Натанович приводил следующие даты: повесть задумана в 1955 году, а написана в апреле 1957 года. Противоречие с датой выхода книги В. Владко можно объяснить следующим образом. Выходные данные «Аргонавтов Вселенной» гласят: «Сдано в набор: 2.8.1956. Подписано к печати: 22.3.1957». Аркадий Натанович в это время уже работал редактором, правда, в другом издательстве, но был знаком, например, с К. Андреевым, редактировавшим фантастику в Трудрезервиздате, где и вышла книга Владко. Братья могли познакомиться с текстом «Аргонавтов…» еще в рукописи. — Прим. перев.

13

Напр., стандартная повесть тридцатых годов Федора Панферова «Бруски» местами живо напоминает утопию. — Прим. авт.

14

Процесс «деградации» начался в творчестве Уэллса, когда в некоторых повестях одновременно присутствовал и образ хорошо или плохо (антиутопия) устроенного будущего мира, и «чудесные», используемые в этом мире и в современной автору действительности технические изобретения. Стоит обратить внимание, что ранее Верн описывал технику как бы незаинтересованно, вообще не пытаясь взглянуть на развитие общества. В формировании окончательного вида НФ в Англии и США, которое по мнению польского литературоведа А. Згожельского завершилось в конце тридцатых годов (исследователи чаще датируют возникновение НФ условно 1926 годом, когда начал выходить журнал «Astounding» Хьюго Гернсбека), участвовали такие виды фантастики, как повесть ужасов — «weird fiction», повесть о чудесном изобретении — «gadget story», так называемое «фантастическое путешествие» (последние два и частично «weird fiction» я объединяю общим названием «технологической утопии», отдавая себе отчет в том, что термин этот скорее из области идеологии, чем генологии), и конечно же утопия в собственном смысле этого слова, то есть социологическая, которая представлена, напр., романами «Прекрасный новый мир» Олдоса Хаксли и «Когда Спящий проснется» Герберта Уэллса. Существенным фактором, который способствовал выделению НФ среди родственных жанров, я считаю то, что большая группа произведений лишилась свойственной утопиям склонности к дидактичному, авторскому, имеющему самостоятельную, научно-популярную или идейную ценность описанию фантастического феномена. Жанровым отличием НФ является использование этого феномена (феноменов) в качестве фона для собственно фабулы, то есть событий, составляющих драматические перипетии, переживания или только приключения героя. Иными словами, НФ использует технику реалистичной прозы — чаще всего приключенческой или сенсационной, но также бытовой или психологической — и с ее помощью достигает своих развлекательных, идейных, познавательных или иных целей. В наиболее зрелых своих произведениях НФ прибегает даже к такой — казалось бы — присущей лишь «высокой» литературе сложной технике, как условие «совместного знания» читателя и автора о месте, времени и реалиях, в которых происходит действие, несмотря на то что фантастический мир по своей природе является конструкцией, неизвестной даже по документам. Однако это возможно благодаря прочному закреплению в сознании читателей НФ памяти о реалиях — «фантастичностях», созданных в старых утопиях, опыт которых в этой области НФ приняла, расширила и употребила в виде «совместного имущества». — Прим. авт.

15

Можно назвать: В. Итин, «Страна Гонгури» (1922); Я. Окунев, «Грядущий мир» (1923) и «Завтрашний день» (1924); А. Беляев, «Город победителя» и «Зеленая симфония» (1930); Э. Зеликович, «Следующий мир» (1930); Я. Ларри, «Страна счастливых» (1931). Больше не было, если верить А. Бритикову^{{{112, 96–101 и 135–145}}}. — Прим. авт.

16

Скорее всего он имел в виду «Волшебные ботинки» В. Сапарина (1958). — Прим. авт.

17

Автор этого определения, А. Казанцев, процитированный в статье В. Ревича, с тех давних пор существенно изменил свои взгляды. «Мечта — душа научной фантастики»^{{{130, 24}}}, — проникновенно писал он десятью годами спустя, когда ежу было ясно, что и определение фантастики как «литературы великой мечты» страдает все той же ходульной узкой ограниченностью. Примечательно, что цитата о «мечте» взята из статьи, посвященной 70-летию другого динозавра советской НФ, В. Немцова. Здесь стоит заметить, что суть романов А. Казанцева, регулярно выпекаемых в любые времена, не менялась… — Прим. перев.

18

Чтобы, по крайней мере, один из всех авторов в жанре научной фантастики хоть раз заикнулся о социализации, хотя бы главных отраслей промышленности <…> — чего нет, того нет. Речь вовсе не идет о том, чтобы американцы пропагандировали коммунизм в качестве идеала утопии; в конце концов, существуют различные концепции социализма и путей, ведущих к нему, — но это понятие было вычеркнуто из словаря НФ, если только оно не являлось фундаментом антиутопии посторуэлловского типа.

Поэтому стоит мимоходом заметить, что в спектре политических убеждений, исповедуемых большинством авторов, научная фантастика размещается бесспорно справа <…>^{{{120, 2, 435}}}.

Разве не так же и Стругацким, несмотря на всю их писательскую «революционность», даже в голову не пришло «заикнуться» о более демократическом хозяйствовании и отношении к отдельной личности? — Прим. авт.

19

У меня нет, к сожалению, данных, позволяющих сравнить точное количество изданий НФ «брутто», с переизданиями и переводами. Бритиков вспоминает о 1266 книгах, выпущенных с 1959 по 1965 г. тиражом 140 млн. экземпляров^{{{112, 268}}}. — Прим. авт.

20

Советский историк философии так комментирует этот эпизод:

Значит, изменились законы его [Мвена Маса] психики, сместились пружины чувств, двигатели эмоций, фундаменты морали. Нравственное оскорбление, нанесенное другому, возмущает его больше, чем физическое оскорбление, нанесенное ему самому. И это не потому, что он привык к ударам. Нет, он еще ни разу не встречался с такой рассчитанной безжалостностью, ни разу не терпел побоев, наносимых, чтобы причинить боль, унизить человека.

Казалось бы, что такое неслыханное оскорбление и должно было прежде всего возмутить его. Но — «чувства общественного человека суть иные чувства, чем чувства необщественного человека». Из них исчезла эгоистичность, исчез эгоцентризм, зато «чувства других людей» стали «его собственным достоянием».

Поэтому куда больше возмущает Мвена Маса насилие над другим человеком, попытка навязать ему свою волю, подвергнуть моральному угнетению.

Эта сценка дает еще один ключ к ефремовской концепции нового человека. Мы видим, как коммунистический гуманизм врос в его душу, стал его внутренним свойством, насквозь просвечивает его чувства. Мы видим, что он определяет все его действия, все мысли, все эмоции^{{{71, 78}}}.

Рюриков цитирует «Экономическо-философские рукописи» Карла Маркса^{{{57, 42, 122}}}. — Прим. авт.

21

Б. Ляпунов в статье «Новые достижения техники и советская научно-фантастическая литература»^{{64}} насчитал всего лишь четыре кибернетических рассказа и повести, кроме вышеперечисленных. — Прим. авт.

22

В «Большой глубине» также есть эпизод охоты на огромного головоногого. Однако здесь охота бескровная, животное усыпляют и поднимают на поверхность. Любопытно, что и героям Стругацких приходит в голову нечто подобное, но их субмарина не справится с такой задачей. — Прим. авт.

23

Я не случайно использую термин, примыкающий к «теории бесконфликтности», то есть к весьма ортодоксальному соцреализму. О том, что такой способ мышления не был тогда братьям чужд, свидетельствует следующее выступление Аркадия:

В советской, да и в зарубежной фантастике о человеке будущего пишется еще очень мало. Каков будет он, этот человек? Очевидно, он будет лишен таких пережитков прошлого, как приобретательство, эгоизм, зависть. Зато в полной мере откроются его духовные возможности. И в этой связи задачи писателей-фантастов, как ни странно, усложняются. Как, например, показать конфликты между людьми будущего? В какой форме эти конфликты будут проявляться? Видимо, основой их будет та же борьба, но борьба не добра со злом, а… добра против добра. <…> На чьей же стороне будут в таком случае симпатии автора?^{{{11, 271}}}. —

Прим. авт.

24

В беседе с «люденами» Борис Стругацкий так ответил на этот вопрос: «Конечно, не думали. Насколько я помню, рассказ представлял для нас интерес только из-за научно-фантастической идеи о том, как киберы будут осваивать пространство. Всё остальное — типичные архитектурные излишества». — Прим. перев.

25

Например, приведенная выше цитата. — Прим. авт.

26

Бесклассовый общественный строй с единой общенародной собственностью на средства производства, полным социальным равенством всех членов общества, где вместе с всесторонним развитием людей вырастут и производительные силы на основе постоянно развивающейся науки и техники, все источники общественного богатства польются полным потоком и осуществится великий принцип «от каждого — по способностям, каждому — по потребностям». Коммунизм — это высокоорганизованное общество свободных и сознательных тружеников, в котором утвердится общественное самоуправление, труд на благо общества станет для всех первой жизненной потребностью, осознанной необходимостью, способности каждого будут применяться с наибольшей пользой для народа^{{{115, 62}}}. —

Прим. авт.

27

Максим Ростиславский (позднее: Каммерер), герой «Обитаемого острова», например, необычайно сильный, видит в темноте, не подвержен болезням, ему не страшна радиоактивность, выздоравливает после ранения в сердце, позвоночник, печень и т. д., и т. п. — Прим. авт.

28

В беседе с «люденами» Борис Стругацкий отмечал: «Такой вопрос у нас возникал каждый день, но мы не знали на него ответа. Поскольку основная наша цель была — показать мир, в котором нам хочется жить, мы эту проблему как бы отодвигали. А потом она появилась, она все равно пролезла, в том же самом „Жуке в муравейнике“ она практически пролезла…» — Прим. перев.

29

Тем не менее сомнения носили победный характер. Возобновляя в 1967 г. «Полдень, XXII век», Стругацкие снабдили текст вступлением, в котором столь старательно сконструированный в соответствии с указаниями классиков образ коммунизма представили как субъективное, не имеющее футурологических амбиций, видение.

Здесь я хотел бы процитировать также большое высказывание Стругацких на тему их раннего — когда они писали и «Полдень» — творчества, а также идейного перелома, который в значительной степени лишил актуальности их произведения — по крайней мере, в глазах самих братьев:

Корр[еспондент]. Стругацкие ранних книг и книг последних лет, мне кажется, верят в разные вещи. Во многом они просто антиподы друг другу. Герой их ранних книг — коллективист, герой книг последних лет — индивидуалист, одиночка. Стилистика их ранних книг, способ изложения материала — крайне эмоциональны, а в книгах последних лет они подчеркнуто суховаты, последовательны, логичны. Не случайно, скажем, в последнее время появился и был воплощен ими замысел романа, состоящего из одних документов.

Б[орис] С[тругацкий]. Я понял, что вы хотите сказать и почему этому вопросу предшествовал вопрос о вере Стругацких… О Стругацких ранних произведений можно было сказать, что это люди, которые свято и безусловно верят в близкое коммунистическое будущее…

Корр. Настолько, что как бы даже живут уже в нем…

Б. С. Стругацкие более поздние, получается, как бы отступились от этой веры и так же, как их герой, уже больше думают о себе… Это ведь и так и не так. Мы всегда исходили из того, что человек — это животное, но разумное. Если оно разумное, значит, оно должно разбираться в том, что хорошо, а что плохо. И именно в связи с разумностью такого рода в мире появляется все больше доброго и хорошего…

Корр. Простите, но «разумный» в нашем разговоре — это человек гармонии эмоционального и рационального, или просто тот, у кого хорошо устроены мозги?

Б. С. Я вкладываю в этот термин самый простой, примитивный смысл: разумный — значит способный разобраться в мире, который его окружает. Короче говоря, разумный — это значит ученый.

Корр. А чисто человеческие качества (сердце, душа) куда подевались на этом фоне?

Б. С. Сердце, душа были для нас функциями разума. Подразумевалось, что если человек разумен, значит, у него и с остальным все в порядке. Потому что если человек разумен, то ему ясно, что хорошо себя вести — правильно, а плохо себя вести — неправильно. Причинять вред людям — плохо, нести добро людям — хорошо. Это разумно, понимаете? Именно такова была наша начальная установка. И далее. Человек с течением времени принципиально не меняется. Пифагор и Ньютон, разделенные тысячелетиями, одинаково разумны. И человек, который появится еще через тысячу лет, в этом смысле будет, видимо, на том же уровне. Происходит ли тогда вообще что-нибудь с людьми? Мы выдвигаем гипотезу, что все человеческие качества (доброта, чувствительность и т. д.) распределяются по гауссиане — это такая колоколообразная кривая. То есть в каждый отдельный момент времени злобных людей мало. И очень добрых людей — мало. Основная масса держится где-то в середине. Предположим, что все качества людей со временем — в силу общего улучшения условий существования — становятся все лучше. Наука развивается все сильнее, материальный уровень растет, люди становятся добрее, образованнее, умнее и т. д. Гауссиана сдвигается по горизонтали, и человек, который вчера по доброте своей был чем-то совершенно исключительным, через сто лет уже будет рядовым явлением. А исключительная доброта, соответственно, будет чем-то таким, чего мы себе сегодня и представить не можем. Отсюда получается, что через сто, двести лет действительно наступит время, когда — от каждого по способностям, каждому по потребностям, когда — изобилие материальных благ, нет необходимости вцепляться друг другу в глотки, когда — разработана теория воспитания, и с детства человека выращивают добрым и хорошим, а значит, мир постепенно населяют только добрые и хорошие люди, когда, наконец, будут реализованы вещи, казавшиеся разумными еще тысячелетия назад. Приблизительно так, на уровне схемы, мы представляли себе движение человечества в будущее.

И именно эти представления отразились в наших ранних вещах. Все зло, вся мерзость, все негодяи, подлецы, трусы — считали мы — со временем отомрут за ненадобностью. Не надо будет делить кусок хлеба, не надо будет делить посты, жилплощадь с окнами на юг… И чем дальше, тем больше добрых и хороших людей будет в мире, а потом добрых и хороших людей станет подавляющее большинство, и наступит коммунизм — светлое будущее всего человечества…

Корр. Но он все не наступал и не наступал…

Б. С. Да… Очень скоро мы поняли, что вся эта картина не так проста, как нам кажется. Ниоткуда, скажем, не следует, что гауссианы сдвигаются, ниоткуда не следует, что с течением времени человек обязательно будет становиться добрее, ниоткуда не следует, наконец, главное — что увеличение количества материальных благ на душу населения приводит к улучшению человека. Мы сплошь и рядом наблюдали картину обратную. И в нашей стране, и в других странах. Количество материальных благ на душу населения растет, а души лучше не становятся. И чем дальше, тем больше нам приходилось задумываться о том, что, если даже всего будет навалом, найдутся люди, которым вечно будет чего-то не хватать. Поэтому, в частности, выпуская второе издание «Полдня» (1967 г.), мы сделали к нему специальное предисловие, в котором оговаривали, что общество, изображенное нами в этой повести, совсем не обязательно будет именно таким для всего человечества. Это просто общество, в котором нам хотелось бы жить.

Все оказалось сложнее и страшнее. Человек оказался гораздо более сложным устройством, чем «животное разумное». <…> Оказывалось совсем непонятно, как из окружающего мира вырастет мир Полудня. Куда денутся миллионы и миллионы окружающих нас людей, совершенно негодных для жизни в мире Полудня? А потом мы спросили себя: господи, куда же девать тогда тех людей, которые в общем-то хорошие, но не без червоточинки? И не смогли себе ответить. Так что, действительно, в этом смысле сегодняшние Стругацкие, наверное, гораздо большие скептики, чем Стругацкие пятидесятых^{{{11, 431–434}}}. —

Прим. авт.

30

На самом деле повесть «Возвращение (Полдень, 22-й век)» 1962 и 1963 гг. имела другой состав (новелла «Поражение» вообще не входила в нее) и другой порядок новелл (новелла «Свидание» под названием «Люди, люди…» располагалась в середине повести). Более четкий контур, соответствующий данному описанию, повесть приобрела лишь в 1967 году, когда была опубликована под названием «Полдень, XXII век (Возвращение)». — Прим. перев.

31

К чести фантастов, только в их среде нашлись люди, которые воспротивились бессмысленному употреблению понятия «жанр» по отношению к фантастике, справедливо указывая, что жанром можно считать «роман», «повесть», «поэму», «пьесу» и т. п., а фантастику скорее следует считать именно видом литературы, таким же, как реализм, романтизм и т. п. Но поскольку в СССР иные виды литературы, кроме «социалистического реализма», не имели права на существование, литературоведы старательно замазывали различие между всеми этими терминами, и до сих пор я не встречал ни в одном словаре четкого определения понятий «вид», «род», «жанр» по отношению к литературе вообще и к фантастике в частности… — Прим. перев.

32

Борис Натанович, отвечая на вопросы группы «Людены», предоставил следующие даты написания перечисленных произведений (первая дата — начало обсуждения замысла, вторая — окончание работы): «Возвращение» (март 1959 — октябрь 1960), «Стажеры» (ноябрь 1959 — июнь 1960), «Попытка к бегству» (январь 1962 — февраль 1962), «Далекая Радуга» (сентябрь 1962 — декабрь 1962), «Трудно быть богом» (февраль 1963 — сентябрь 1963), «Понедельник начинается в субботу» (август 1961 — май 1964), «Хищные вещи века» (октябрь 1963 — ноябрь 1964). Как видим, автору монографии удалось довольно точно определить эти даты, работая «на касаниях»… — Прим. перев.

33

Утверждение, что писатель должен быть образованным интеллигентом, звучало неслыханно на фоне бытовавшего до того момента в русской и советской традиции отношения к общественной роли литературы и ее творцов. Для этой традиции характерен был скорее культ крестьянства, отечественности, народности (как в соцреалистическом, так и в обиходном значении этих слов). Однако редакция использовала, довольно коварно, формальный аргумент: Стругацкие, по ее мнению, требовали от коллег подчинения лишь одному творческому методу, а это есть недопустимый консерватизм, который противоречит нынешнему отношению партии к литературе. — Прим. авт.

34

С этих же позиций он полемизировал с братьями далее:

Стругацкие могут называть свои книги просто фантастическими, и все равно от науки им не уйти! <…> Если художественный метод современной фантастики считать независимым от науки, то тем самым и Рабле, и Гофман, и Сент-Экзюпери в «Маленьком принце» станут в одну шеренгу с братьями Стругацкими. Компания, конечно, неплохая, но ведь речь идет об особенностях современной фантастической литературы. Если мы оставим слово «фантастика» и отбросим «научная», то смешаем в кучу фантастов всех времен, всю мировую фантастическую литературу и потеряем возможность дифференцировать разные виды и разные типы фантастики. <…>

Но и фантастика, превращенная в прием, остается в наше время научной фантастикой. Критерий у нас один, и Стругацкие от него не отступают: научно-философское, диалектико-материалистическое видение мира, иными словами, современный научный уровень мышления, при котором исторический критерий, социологические воззрения играют не меньшую роль в фантастической литературе, чем научно-технические идеи и гипотезы.

При всех фантастических допусках, как бы далеко они ни выходили за пределы возможного, при всей невероятности принятых причин и следствий они подсказаны, так или иначе, современной научной мыслью, мыслью второй половины XX века, сделавшего науку демиургом.

И потому, как мне кажется, термин «научная фантастика» не нуждается в замене. Правда, он не совсем точен, но имеет несомненные преимущества перед всеядным и расплывчатым термином «фантастика»^{{{85, 121–122}}}. —

Прим. авт.

35

Размышляя в середине шестидесятых лет над различием между сказкой и фантастикой-хоррор, Роже Келлуа писал:

Сказочность — это мир чудесного, который входит в действительный мир, ничем не нарушая его внутреннего строя и не уничтожая его связности; фантастика же — это манифестация скандала, разрыва, это несносное вторжение в тот же мир действительности^{{{101, 32}}}.

Эту мысль углубил Станислав Лем:

<…> Появление загробного призрака означает разбиение существующего порядка — в нем словно возникает ужасная дыра, из которой выныривает это привидение. А чтобы эффект такого вторжения создался, до этого должно распространиться собственно убеждение в том, что является естественным и возможным, в противовес тому, что не может случиться, потому что сверхъестественно. Поэтому рождение несказочной фантастики предусматривает изначальное установление порядка в мире как единой естественной гармонии^{{{120, 1, 87}}},

а расширил, обобщил и связал с современной генологической теорией «эволюции жанров как реконструирования жанровых структур» Анджей Згожельский.

Таким образом в польском литературоведении возникла школа, для которой: «Появление фантастики в произведении — это нарушение установленных ранее в тексте законов представленного мира»^{{{134, 21}}}. Другими словами, для литературоведов с подобными взглядами (за границей, напр., Цветан Тодоров) к фантастической литературе относятся тексты, которые вызывают у нас чувство фантастичности в результате имманентных им свойств, свойств их структуры, а противостоят этой школе группы исследователей (напр., Рышард Ханке, Ян Тжнадлёвский и десятки других в Польше, почти все советское литературоведение без Татьяны Чернышевой и Евгения Неёлова), привыкших отличие фантастической литературы видеть в ее тематике, в различии между ее миром и действительным.

«Структуралисты» приняли некоторые установки, касающиеся того, что следует считать фантастикой. Например, к ней уверенно относят хоррор, так как в нем происходит нарушение законов сказки в пользу реалистической действительности и наоборот: нарушение законов реалистического мира чем-то иррациональным. Или фэнтези — там мир сказки нарушается взятыми из реалистической литературы моральными принципами, или утопия — там в реальный мир вторгается мир, совершенный в социологическом и техническом отношении. В то же время НФ, как заматеревшая, гомогенизированная, обладающая цельной системой правил своей действительности и не вызывающая чувства фантастичности у читателя литература, фантастикой sensu stricto не является.

С другой стороны, известно, что мотивация, подготовка к действию имеет ключевое значение для цельности законов, управляющих литературной действительностью. В случае мотивационной непоследовательности у читателя научной фантастики может исчезнуть столь характерное чувство представляемой «нормальности», «реалистичности», и вместо него может появиться (как бы вторично) чувство или фантастичности, или — если нарушения слишком велики — попросту ощущение ошибок в писательском искусстве.

Похоже на то, что Брандис, скорее всего, не сознавая того, защищал жанровую чистоту НФ, как она выглядит с точки зрения структуралистов. — Прим. авт.

36

Или перешло — или нет (взгляды на эту тему могут быть разными), но жанровый перелом в творчестве Стругацких произошел наверняка. Вот как его видит, например, Татьяна Чернышева:

Эволюция творчества А. и Б. Стругацких как бы в миниатюре повторяет общую тенденцию развития утопической литературы. Была у них повесть «Возвращение (Полдень, XXII век)», где сюжет по сути дела безразличен, да там и нет единого сюжета. Цель авторов — как можно шире показать будущее. Одним словом, это была традиционная описательная и всеохватная утопия. <…> В повести «Стажеры» сюжет явно приспособлен для широкого показа грядущего. И только в зрелых повестях А. и Б. Стругацких будущее не описывается, а словно «проявляется» постепенно, как «проявляются» в обычных романах знакомые читателю формы жизни, быта, нравов, когда недостающие части картины как бы «дописываются» читательским опытом и воображением^{{{143, 320}}}.

Конечно, у нас с Чернышевой различная терминология. Я лично предпочитаю говорить о «превращении утопии в НФ» и о традиции «общих знаний», но мы наверняка думаем об одних явлениях. — Прим. авт.

37

Видны, например, трудности с решением вопроса о том, является ли работа и связь с коллективом достаточно сильным лекарством для экзистенциальных болезней отдельных людей. Сравните разговор Дауге с женой-мещанкой^{{{2, 318–320}}} и комментарий Бритикова к нему^{{{112, 338–339}}}. — Прим. авт.

38

Я не предполагаю гипотетического «влияния», но обращаю внимание читателей, что в 1962 году был опубликован «Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына. А XXII съезд КПСС несколько раньше вскрыл факты, связанные с существованием лагерей, и постановил вынести мумию Сталина из Мавзолея. — Прим. авт.

39

В беседе с «люденами» Борис Стругацкий отмечал, что наиболее сильная ломка впечатлений у них произошла еще в 1956-м году, после XX съезда КПСС. На радикализацию взглядов Стругацких повлияли и события в Венгрии, и публикации начала «оттепели». До такой степени, что в первом варианте «Попытки к бегству» Саул бежит из советского лагеря, а не из немецкого. Что же касается «Одного дня Ивана Денисовича» и XXII съезда КПСС, то «Попытка…» была написана все-таки раньше. — Прим. перев.

40

И таким образом авторы смотрели на произведение как на демонстрацию творческой свободы, умышленное пренебрежение нормативными правилами:

Б. С. <…> «Попытка к бегству». Мы писали ее, уже будучи серьезными, во всяком случае, профессиональными авторами. За спиной уже было несколько больших повестей. <…> И вот тут мы впервые испытали муки творческого кризиса. Мы вдруг поняли, что задуманное писать нам неинтересно. Это был очень тяжелый момент. Мы тогда помучились, однако в результате родилось произведение, в известном смысле новое не только для нас лично. В нем мы впервые почувствовали творческую свободу, впервые поняли, что, как мы считаем нужным, так и надо писать. Нет и не должно быть никаких авторитетов, никаких стандартов, в которые нужно вписаться, нет никаких ссылок и отсылок — мы хозяева в рукописи. Кроме того, как вы помните, в «Попытке к бегству» мы применили прием, который до тех пор, по крайней мере в советской фантастике, не применялся. Мы безо всяких объяснений взяли и перебросили человека из прошлого в будущее. Без всяких объяснений! Человек нового времени, наверное, не поймет, какой это был революционный шаг. Сейчас кажется нормальным, дескать, понадобилось авторам, они и перебросили, а тогда такая постановка вопроса выглядела дикой — что значит понадобилось авторам?! А что все-таки произошло?! Как оказался этот человек в будущем? Мы, конечно, понимаем, что это фантастика, но хоть какое-то объяснение должно же быть… Хоть какой-нибудь тоннельный переход или еще что-нибудь. Ну, придумайте что-нибудь!..^{{{11, 427–328}}}. —

Прим. авт.

41

Это термин Станислава Эйли, но есть и другие. Михал Гловиньский говорил о «внутреннем авторе»^{{106}}, Александра Окопень-Славиньска — о «субъекте произведения» или «отправителе произведения»^{{127}}, и все предостерегали от отождествления этих внутри- и внешнетекстовых категорий структуры произведения с реальными авторами, а скорее, с той частицей их личности и мысли, которую они вкладывают в свое произведение. Однако я считаю, что в довольно прямолинейной, в принципе не знающей мистификаций и игр с читателем советской литературе эта осторожность ни к чему, если мы имеем дело с хорошими авторами, знающими, что они пишут, и пишущими то, что они хотели написать. По отношению к большому количеству советских повестей нет смысла даже использовать различие между «объективным» повествованием в третьем лице и суждениями реального автора, но уж столь простодушными Стругацкие не являются. — Прим. авт.

42

По классификации Станислава Эйли^{{{119, 243–246}}} это повествование, суждения которого относятся к общественно-характерологическим чертам говорящих. — Прим. авт.

43

Борис Стругацкий в беседе с переводчиком на тему: какой путь общения с иными цивилизациями «более правильный» — прогрессорство или невмешательство — высказал еще и такую мысль: «Дело даже не в том, как правильнее поступить. Мы [авторы] уверены: и в далеком будущем найдутся люди, которые не смогут беспристрастно взирать на беды и несчастья других, и неизбежно вмешаются и попытаются помочь». — Прим. перев.

44

В беседе с «люденами» Борис Стругацкий рассказывал, что «недоразумения» Хрущева с интеллигенцией в 1962–63 годах действительно резко повлияли на мировоззрение авторов «Трудно быть богом». И роман, первоначально задумывавшийся как развлекательно-мушкетерский, в процессе написания приобрел явственную гражданскую позицию. — Прим. перев.

45

«Хищные вещи века» были, видимо, первым серьезным опытом советской литературы в этом направлении. (Русская литература такой опыт уже имела: в 1907 году вышла, например, «Республика Южного Креста» Валерия Брюсова, в 1924 — в эмиграции — «Мы» Евгения Замятина.) Не исключено, что осмелиться на этот эксперимент Стругацким помог успех в СССР повести Рэя Брэдбери «451° по Фаренгейту» (Fahrenheit 451, 1953). Эта книга уже была переведена на русский, и литературная критика Советского Союза на переломе 1964 и 1965 годов интенсивно занималась ею. В «Хищных вещах…» имеется полемическая аллюзия к этой книге: Страна Дураков отмечена тем, что книги там не уничтожают, а раздают бесплатно. Только их никто не хочет брать. Любопытно, что Станислав Лем также (только уже непосредственно) критиковал «451 градус…» в том же духе:

Брэдбери не понимает <…> того, что гораздо хуже, чем правительство злых людей, такая власть, которая не приказывает сжигать книги, потому что эти книги утратили всяческую ценность в общественном сознании^{{{120, 2, 433}}}. —

Прим. авт.

46

Для более детального знакомства с этой проблематикой предлагаю познакомиться с работами Евгения Брандиса и Владимира Дмитревского^{{{86; 98; 99}}}. — Прим. авт.

47

К собственно диссидентскому движению Стругацкие никогда не имели сколь-нибудь прямого отношения. По замыслу авторов и Банев — не диссидент, а «интеллигент, который пытается жить своим умом и по своим законам», как отмечал Борис Стругацкий в беседе с «люденами». — Прим. перев.

48

Это обвинение вскоре стало «дежурным аргументом» ортодоксальных соцреалистов, атакующих братьев. См. напр.^{{{94; 110}}}. — Прим. авт.

49

Однако то, что Громова не поняла, она почувствовала. Доказательство правильного воздействия книги в эмоциональной сфере (то есть того, что читатель свои симпатии и антипатии распределяет в соответствии с волей авторов) звучит в ее статье так:

Трудно, невозможно человеку быть «богом», безучастным наблюдателем, даже если он понимает, что это необходимо. Антон-Румата не удерживается до конца на этой позиции, и мы понимаем, что так должно быть, что это неизбежно, потому что он — человек. <…> Это не выход, не сознательное решение; это лишь бурный, стихийный взрыв, калечащий душу <…>. Но такой — израненный, искалеченный — Румата понятен и близок нам. Неизмеримо более понятен и близок, чем был бы, если б до конца остался на позициях «бога»^{{87}}. —

Прим. авт.

50

Представляется, однако, что принцип «подобрать и переместить» Ефремов не переносил (или же переносил не полностью) на личность героя произведения, поскольку далее писал:

<…> Действие должно развиваться в ином плане, не свойственном настоящему времени. Только так возникают и достоверность, и перспективная глубина образов людей и облика грядущего мира.

Обдумав этот довольно метафорический вопрос, можно обнаружить в нем одобрение создания персонажа, сконструированного как правдоподобного для будущего (такого создания, которое мы знаем из творчества Ефремова), и, позднее, последовательного соблюдения раз установленной логики мышления и поведения такого персонажа. — Прим. авт.

51

Обвинение в «похожести на Кафку» (этот писатель вырос чуть ли не в символ дегенерации литературы при капитализме) — это следующий «дежурный аргумент» ортодоксов. Что интересно, в первой половине шестидесятых годов, «при Хрущеве», был издан первый и надолго единственный сборник произведений Кафки. Он был настоящей «белой вороной» — мне довелось видеть сделанные для продажи нелегальные копии этого сборника. — Прим. авт.

52

Ефремов (кстати, предпославший «Попытке к бегству» и «Хищным вещам…» похвальное вступление^{{88}}), хотя и настойчиво доказывал, что повесть борется с капитализмом и капиталистическими привычками в сознании, тем не менее признал, что это произведение «недоработано в художественном отношении»^{{93}}. Брандис и Дмитревский же писали, что в «Хищных вещах…» можно наблюдать

известные нарушения внутренней логики, недостатки языка, стилевые шероховатости. И самое главное, что вызывает чувство неудовлетворенности, — мало показан мир, противостоящий паразитическому, прогнившему обществу, изображенному в этой повести. Поэтому «Хищные вещи века» представляются нам не самым удачным произведением Стругацких, требующим доработки^{{91}}.

Справедливости ради следует вспомнить, что ленинградские критики пробовали и дальше полемизировать с М. Федоровичем, к сожалению, в уже менее массовой публикации, доказывая, что несчастная повесть «интересна именно тем, что доводит до сатирического гротеска несостоятельные идеи теоретиков „неокапитализма“»^{{{98, 466}}}. Однако это была (что и понятно — работа была опубликована в 1967 году, когда борьба с оппозицией начиналась уже вовсю) чрезвычайно осторожная полемика, поскольку одновременно Брандис и Дмитревский обвинили произведение в «недостаточно четких социальных акцентах». Таким образом они обеспечили себе пути к отступлению. Соответственная интерпретация абзаца, защищающего Стругацких, могла превратить его в сокрушительную критику тех же Стругацких. От «социальных акцентов» недалеко было и до «классовых» — то есть до обвинения братьев в том, что они заняли неправильную «классовую позицию», а следовательно, до признания книги идейно чуждой и вредной. — Прим. авт.

53

На самом деле — 15 лет, если учитывать бакинское издание 1980 года. — Прим. перев.

54

Предлагаю для сравнения два текста. Вот фрагмент выступления Немцова в редакционной дискуссии «Невы» 1962 г. «Человек нашей мечты», в которой принимал участие и Борис:

Относительно кибернетики был интересный диспут на московском заводе «Динамо». Выступал один молодой парень, очень талантливый инженер-конструктор, ратовал за всяческое превосходство роботов над людьми.

Я разъяснил этому молодому товарищу, что робот всем будет хорош, но лишен небольшого пустяка — нравственных принципов, благородных чувств. Как плохо, что мы так мало прививаем нашей молодежи эти чувства! Во время войны мы воспитывали в людях мужество, смелость. А вот сейчас не научили девушек плакать над стихами — я бы хотел, чтобы они плакали. Девушки учат алгебру, географию, «проходят» (как принято говорить) Пушкина и Лермонтова. А вот мне бы хотелось, чтобы после экзаменов они взяли томик стихов и вдруг у них появились на глазах слезы^{{{14, 171}}}.

А вот отрывок из «Улитки на склоне»:

Тут на трибуну взобрался интеллектуал-лирик с тремя подбородками и галстуком-бабочкой, рванул себя безжалостно за крахмальную манишку и рыдающе провозгласил: «Я не могу… Я не хочу этого… Розовое дитя, играющее погремушечкой… плакучие ивы, склоняющиеся к пруду… девочки в беленьких фартучках… Они читают стихи… они плачут… плачут!.. Над прекрасной строкой поэта… Я не желаю, чтобы электронное железо погасило эти глаза… эти губы… эти юные перси… Нет, не станет машина умнее человека! Потому что я… потому что мы… Мы не хотим этого! И этого не будет никогда! Никогда!!! Никогда!!!»^{{{4, 456}}} — Прим. авт.

55

На тему «избыточности» комизма с точки зрения экономии описания в утопии и роли комизма в раннем, утопическом творчестве Стругацких — см. работу Т. Чернышевой^{{{143, 322}}}. — Прим. авт.

56

Пристальное рассмотрение французских фраз Выбегаллы показывает, что они позаимствованы из «Войны и мира» Л. Н. Толстого, на что одним из первых обратил внимание Роман Арбитман. — Прим. перев.

57

Различие между юмористическим и сатирическим комизмом — по классификации Богдана Дземидока^{{{102, 92}}}. — Прим. авт.

58

Кандид (франц. candide — наивный, простодушный) — это прежде всего имя героя «Кандида» — философской повести Вольтера. «Перец» — по-русски это не только «перец», но и «остроумная, язвительная шутка, насмешка, издевка». — Прим. авт.

59

Сами Стругацкие родословную кошмарно-гротесковых картин «Улитки…» выводили из сатирических произведений Салтыкова-Щедрина, и здесь они совершенно правы^{{{11, 428}}}. В том, что они связаны также с творчеством Кафки, убеждает наличие в «Улитке…» элементов поэтики сна и господствовавшая тогда своеобразная мода на этого писателя. — Прим. авт.

60

См.^{{74}}. Стругацкие (кстати, их «Попытка к бегству» была напечатана в том же томе «Фантастика, 1962 год») весьма ценили Лагина — см.^{{31}}. — Прим. авт.

61

«Сверхчеловек», «супермен» — то есть человеческое существо с необычными свойствами организма, мутант или попросту новый человеческий вид, — этот мотив часто используется в западной НФ. Об этом пишут, например, Станислав Лем^{{{120, 2, 257–280}}} или Вера Грааф^{{{124, 127–143}}}. Однако в советской фантастике он встречается редко — его функции исполняет (как мы уже знаем) либо марксистская «гармонично развитая личность», либо различного рода киборги в произведениях, более нацеленных на популяризацию технических и естественных наук.

В творчестве Стругацких выступают сверхлюди всех типов: типично «западный» появляется в «Гадких лебедях» и в поздней повести «Волны гасят ветер»; «марксистско-западным» суперменом, объединяющим избранные черты обоих типов, будет Максим Ростиславский (в измененном издании — Каммерер) из «Обитаемого острова», необычайные способности которого объясняются и эффектом коммунистического воспитания, и биологической эволюцией; киборгом был и один из персонажей «Далекой Радуги» — могущественный в физическом и умственном отношении, но совершенно лишенный воли к жизни получеловек-полумашина Камилл. Этот киборг, конечно, лишь по происхождению был из популяризаторской фантастики, но в данном произведении был всего лишь аллегорией одной из дискутировавшихся тогда в СССР антропологических проблем. Правда, в другой повести, в «Малыше», появится более «научный» киборг. — Прим. авт.

62

Очень коротко авторы вспоминали много лет спустя — «Обитаемый остров» «когда-то навлек на нас много бед…»^{{{11, 427}}}. — Прим. авт.

63

При подготовке «Обитаемого острова» к публикации в собрании сочинений в издательстве «Текст» Юрий Флейшман из группы «Людены» обнаружил около 900 (!) исправлений, сделанных в первом книжном издании по сравнению с представленной авторами в издательство рукописи. Лишь в 1993 году текст «Обитаемого острова» вышел в таком виде, в котором он был задуман. Правда, к тому времени отказаться от Каммерера и Рудольфа, действующих также в произведениях «Жук в муравейнике» и «Волны гасят ветер», было уже невозможно…

Тем не менее следует заметить, что цитата о «воспитании масс в духе добра и взаимной любви» все-таки не вошла в окончательный, так называемый «канонический» текст «Обитаемого острова». Остался лишь намек на возможность «иного» использования излучающих башен. Что, на мой взгляд, говорит не об упрощении моральной проблематики, а о том, быть может, что авторы хотели оставить читателю возможность самому продумать и оценить все возможные последствия наличия центра излучения. Такая «недоговоренность» характерна для многих произведений Стругацких. — Прим. перев.

64

В беседе с «люденами» Борис Стругацкий категорически отверг такой «сценарий» этого события: «„Гадкие лебеди“ ушли за рубеж абсолютно без нашего ведома и против нашей воли. Если б нам кто-нибудь предложил это сделать, то мы бы сказали: „Ни в коем случае“». — Прим. перев.

65

Количество выходящих ежегодно книг снизилось с 60 до 30 названий^{{{135, 219}}}. — Прим. авт.

66

Историю «фантастической» редакции «Молодой гвардии» я рассказываю так, как ее видят Стругацкие, прекрасно понимая, что авторы были не в ладах с издательством^{{{48, 60}}}. Однако их точка зрения была подтверждена другими свидетельствами, когда я уточнял ситуацию в СССР, а также некоторыми фактами (о части из них речь будет впереди), такими, например, как опубликованная 12 июля 1988 г. в газете «Книжное обозрение» библиография серии «Библиотека советской фантастики», в которой издательство публиковало современную фантастику. В списке авторов книг за 70–80-е годы очень много малоизвестных фамилий, а количественные данные также подтверждают тезис об уменьшении публикаций. — Прим. авт.

67

См.^{{16}} и^{{21}} (эта статья является главным источником сведений об описываемой литературной программе Стругацких). — Прим. авт.

68

В беседе с «люденами» Борис Стругацкий отмечал, что тема контакта как столкновения обыкновенного человека с необыкновенными происшествиями, по его мнению, является вполне литературной темой, продолжением уэллсовских традиций. — Прим. перев.

69

Множество позиций приводит Адольф Урбан в примечаниях к эссе о советских фантастах, которые составили книгу «Фантастика и наш мир»^{{{116, 247–253}}}. — Прим. авт.

70

Внимание: конечно же, «миф» является для Чернышевой познавательным понятием, равно как и для Стругацких. Оно означает «донаучные знания», если речь идет о древности, или же циркулирующие в широких кругах общества стереотипы, популярные отражения и упрощения научных достижений — в недавние и современные времена. Я обращаю на всё это внимание, во-первых, потому, что существует и другое — не познавательное — понимание мифа, а во-вторых, потому, что с «мифологической» концепцией Чернышевой Стругацкие имели возможность ознакомиться еще в 1971 году (см.^{{117}}). — Прим. авт.

71

Ипполит Тэн (1828–1893) — французский философ и писатель, родоначальник эстетической теории натурализма, основатель культурно-исторической школы. — Прим. перев.

72

В 1983 году одна любительница фантастики, деятель КЛФ [А. Якубовская], сетовала:

Последнее время почему-то все больше попадается повестей, рассказов, про которые можно сказать: ни уму, ни сердцу. Судите сами.

…Четверка наших современников идет по тайге. Встречает след инопланетной цивилизации. Перевоплощается то в пращуров, то в инопланетян. Мораль: жизнь есть жизнь, человек всегда человек. <…>

…Люди отдали своих детей на воспитание инопланетянам. Когда дети вернулись, прозревшее человечество убедилось, что детей Земли воспитывать должно оно само.

…Космический ас мчится на неведомую планету за сбежавшим туда сорванцом-сыном. Там среди опасностей понимает наконец, как важно быть терпимым, добрым, как нужно детям внимание отцов^{{38}}.

Любительница — насколько я знаю — была права. Большинство произведений советской НФ семидесятых и восьмидесятых годов попросту невозможно читать — столь о скучных банальностях в них говорится (разве что в некоторых авторы действительно старались вместе с тем обеспечить сенсационное, развлекательное действие — с чем, однако, никогда не было легко в литературе СССР). Звучит это парадоксально, но я думаю, что именно дуновение скуки является доказательством того, что эта фантастика полностью превратилась в популярную литературу. И вот почему.

Вера Грааф в книге «Homo futurus» метко определила популярную литературу как — среди прочего — написанную для читателя, «жаждущего лишь развлечения и утверждения при этом в своих мыслительных привычках»^{{{124, 46}}}. Оставим в стороне развлечения… и выйдет, что для популярной литературы — по отношению к познавательным ценностям — характерно то, что она не приносит новые знания, а лишь истины, уже известные широкому читателю. Истины эти могут быть из разных областей. Если из области нравственности — то будут именно такими банальностями, как вышеупомянутые.

Почему советская популярная НФ своей областью выбрала именно нравственность? Видимо, взяла пример с «художественной» литературы, в которой в семидесятых и восьмидесятых годах большую роль играло течение так называемого «морального беспокойства», произведения которого говорят о некоторых общечеловеческих истинах. Вспоминается даже современный русский сентиментализм (например, Василий Белов, Виктор Астафьев, Валентин Распутин), пропагандирующий особенную моральную простоту. Популярная литература пыталась сделать то же самое — но на своем интеллектуальном уровне и вопреки своему жанровому предназначению. Она не годится для проповедей. — Прим. авт.

73

Концепцию такого типа выдвигала когда-то и Т. Чернышева^{{105}}. — Прим. авт.

74

В родстве народной сказки и научной фантастики, ясное дело, в СССР давно отдавали себе отчет, — однако пренебрегающие исследованиями формы соцреалисты суть подобия этих жанров усматривали в «мечте о социальной справедливости» в сказке и «мечте о коммунистическом будущем» в НФ. Сказка была для них первой формой социальной утопии. — Прим. авт.

75

Еще один случай точного определения Кайтохом времени написания конкретных произведений. Вот точные даты: (первая дата — начало обсуждения замысла, вторая — окончание работы): «Отель „У Погибшего Альпиниста“» (январь 1969 — апрель 1969), «Малыш» (февраль 1970 — ноябрь 1970), «Парень из преисподней» (март 1973 — март 1974), «Пикник на обочине» (февраль 1970 — ноябрь 1971). — Прим. перев.

76

В беседах с «люденами» о произведениях того времени Борис Стругацкий рассказывал, что «Малыш» и «Парень из преисподней» — это как бы «необязательные» произведения Стругацких, которые были написаны прежде всего потому, что другие, более проблемные вещи тогда совершенно невозможно было опубликовать. Что же касается «Отеля „У Погибшего Альпиниста“», то эта повесть решала для братьев Стругацких чисто литературно-техническую задачу: как мог бы выглядеть настоящий детектив нового типа? Борис Стругацкий: «Есть произведения, которые можно было бы не писать, и есть произведения, которые нельзя было не написать. „Отель…“ мы должны были написать». — Прим. перев.

77

Представляется, что автор монографии здесь слишком категоричен. Собственно, ничто в тексте повести не указывает на то, что капрал Гаг действительно существенно переменился. — Прим. перев.

78

У Бориса было свое представление об этом звереныше. У меня — свое. Постепенно в ходе работы возник иной герой — не мой и не его, а наш, не имеющий никакого отношения к первоначально задуманному. Предполагалось попасть в общество гигантских пауков на планету с тройным, по сравнению с земным, притяжением. Значит, и живущий там человек должен был обладать тройной мускулатурой, иметь костяк, выносящий тройную нагрузку. Он ткал бы паутину и спал на потолке…

Потом все эти глупости отпали сами по себе. Мы пришли к выводу, что цивилизация, которая спасла Малыша, вообще недоступна нашему представлению. Это — особое общество, которое далеко ушло от нас вперед. Оно слилось в единое существо, в некий сверхорганизм со сверхвозможностями. Как только мы это поняли — Малыш ожил, слился в единый для нас образ космического Маугли^{{50}}, — вспоминал Аркадий. —

Прим. авт.

79

Заметим, что этот взгляд является яркой манифестацией этического прагматизма, столь часто порицаемого Стругацкими в предыдущих произведениях. Создается впечатление, что в «Граде обреченном» наконец открывается настоящий адрес этих многочисленных порицаний. — Прим. авт.

80

Идея человека, который многократно проживает свою жизнь, каждый раз возвращаясь в одно и то же время (сохраняя, однако, память предыдущих «воплощений») была использована позже в рассказе «Подробности жизни Никиты Воронцова». — Прим. авт.

81

Ее общественными функциями должно быть воспитание человека, нетерпимого к мещанству, человека коммунистически мыслящего и действующего, <…> воспитание человека, готового к быстрым переменам жизни, не робеющего перед этими переменами, такого человека, у которого стереотип не прибит гвоздями к черепу^{{{28, 106}}}. —

Прим. авт.

82

Фантастика — литература не только необыкновенных образов и положений, но и литература крупномасштабных обобщений, глобальных тем: человек и космос, человек и природа, человек и будущее^{{47}}. —

Прим. авт.

83

Фантастический элемент должен прорастать в реалистическую ткань повествования и образовывать с нею некий единый сплав с совершенно новыми (как и полагается сплаву) свойствами.

Воланд (у себя дома) одет в ночную сорочку, грязную и заплатанную на плече. <…> Уэллсовские марсиане — задыхающиеся под собственной тяжестью, лоснящиеся спрутообразные мешки с мрачными глазами — настолько реальны, что умирают от инфекции, зараженные земными микроорганизмами.

Фантастическое облекается в земные одежды — в обычном и в переносном смысле^{{{11, 382}}}. —

Прим. авт.

84

Свифт в «Путешествии Гулливера» предельно скрупулезен, когда описывает множество и множество сугубо реалистических деталей, и так же скрупулезен Лем, который многие страницы текста отдает подробнейшему рассказу о формах мимоидов — все это необходимо только для того, чтобы читатель мог войти в фантастический мир романа так же естественно, как он входит в мир романа реалистического^{{{11, 383}}}. —

Прим. авт.

85

См. также^{{32}}. — Прим. авт.

86

Щекн является голованом, одним из загадочных больших собак, которые мутировали в радиоактивных джунглях Саракша в вид с развитыми парапсихологическими способностями, сумевший создать цивилизацию. Таким образом, голованы возникли способом, который в англо-американской фантастике сороковых и пятидесятых лет был забронирован для появления «сверхлюдей» (см., например, «Хризалиды» Джона Уиндэма, 1953; или рассказы о Хогбенах Генри Каттнера), то есть Стругацкие как бы слегка посмеялись над той фантастикой. С другой стороны, однако, чудесных псов в фантастике Запада тоже много. Например, Сириус Олафа Степлдона («Сириус», 1944) или жители «Города» Клиффорда Саймака (1953). — Прим. авт.

87

Ср.^{{{40, 273–276}}} и^{{{44, 210}}}. — Прим. авт.

88

Боюсь, на этот раз дотошность сыграла с автором монографии злую шутку. Исчезновение эпиграфа имеет совсем другую причину: «Если Вы имеете в виду издание ЖвМ в сборнике „Белый камень Эрдени“ (1982, Лениздат), то там эпиграфа нет вовсе: его мы были вынуждены выбросить под давлением идиота-редактора, которому кто-то по секрету сообщил, что „Стояли звери… и т. д.“ — это слегка переделанная маршевая песня гитлерюгенда (!). Единственно же правильным эпиграфом является стишок, который придумал мой шестилетний сын: Стояли звери / Около двери, / В них стреляли, / Они умирали» (Off-line интервью Бориса Стругацкого на сайте «Русская фантастика», 02/16/00). Причина же исчезновения информации о сверхъестественных возможностях Щекна еще более прозаична — «Жук в муравейнике» не вмещался в отмеренный для него издательством объем, и его безбожно сократили. Во всех более поздних изданиях «Жука…» и эпиграф, и текст о Щекне присутствуют. — Прим. перев.

89

И такое превращение произошло на самом деле. См. фрагмент интервью с братьями:

Б. С. <…> Третьим переломным моментом в нашей биографии была повесть «Жук в муравейнике». Она произвела даже своеобразный бум среди любителей фантастики. Проходили целые конференции, посвященные разбору того, что произошло, что описано в этой повести, кто прав, кто виноват там… Правильно ли поступил Сикорски, застрелив Льва Абалкина? Был ли, в свою очередь, Лев Абалкин роботом Странников? Кто они такие — Странники? Наконец, выступают ли в данном случае Стругацкие как глухие реакционеры, призывающие стрелять во все неожиданное, непривычное, или же, наоборот, занимают высокогуманистическую позицию? Мы были просто потрясены, получив несколько отчетов, протоколов подобных конференций. Причем вот что любопытно: очень большой процент читателей воспринимает эту повесть как детектив. И совершенно законно говорят, что это плохой детектив. Там ничего не объяснено. Кто убийца? Где труп? Как это так можно такие детективы писать?!

Но дело в том, что «Жук» не детектив. Это повесть о выборе. И выбор этот читатель должен делать вполне серьезно и вместе с героем. Мы построили повесть таким образом, чтобы в каждый момент времени читатель знал ровно столько же, сколько знает герой. И вот на таком основании изволь делать выбор. Поэтому многое в повести так и осталось нераскрытым, — Максим, герой ее, просто не узнал этого по ходу дела^{{{11, 429}}}. —

Прим. авт.

90

Тем не менее в беседе с «люденами» Борис Стругацкий отмечал, что все даты в романе определялись более ранними произведениями, связанными с «Жуком…» общими героями: «Мы просто прикинули, когда действие должно происходить, как мы всегда это делали, чтобы не впадать в большие хронологические промахи (сколько лет должно быть Горбовскому, к примеру). И получили примерно конец семидесятых. А уж исчезнувшие в 37-м году родители — это чистая случайность». — Прим. перев.

91

См. также мой анализ повести^{{148}}. — Прим. авт.

92

Напр., «Интервью доктора Валентина Пильмана» в «Пикнике на обочине», «Дневник Лозовского» в «Извне» и еще несколько мелочей. — Прим. авт.

93

Кажется, автор монографии действительно упрощает. В 1983 году, когда были написаны «Волны…», в Советском Союзе ни о каких реформах и речи не было. — Прим. перев.

94

Большинство исследователей творчества братьев Стругацких сходится в том, что мемуар Каммерера написан в начале XXIII века. — Прим. перев.

95

Термин Флориана Знанецкого. — Прим. авт.

96

Здесь я частично использую определения этого исследователя. — Прим. авт.

97

Незадолго до статьи М. Амусина также и «Уральский следопыт» среди писем, предваряющих ответы братьев, поместил такие, которые напоминали об антисталинских заслугах Стругацких (см., напр., письмо В. Колпакова^{{48}}). — Прим. авт.

98

«Повесть о дружбе и недружбе» написана для детей — с отчетливым морализаторским пылом повествует о мальчике, который меж кухонных шкафов нашел вход в мир фантазии и, отвергая в пути искушения, поспешил на помощь другу. «Подробности жизни Никиты Воронцова» — это рассказ, наверняка возникший на полях «Хромой судьбы», — история о странном бессмертном, который снова и снова, не в силах что-либо изменить, проживает одну и ту же жизнь. Он продолжал один из сюжетов «Понедельника…» и был полигоном для проверки использованной затем в «Хромой судьбе» и «Волнах…» стилистики. Авторы подписали его псевдонимом «С. Ярославцев», тем самым, которым воспользовались еще в период «беспокойства» в 1974 г., подписав им «современную сказку» — «Экспедицию в преисподнюю». — Прим. авт.

99

Вот только непонятно, считают ли эти 50 % Стругацкие по отношению к объему самиздатовской версии (которая включает обширные фрагменты первой части «Града обреченного») или же по отношению к объему какой-то «полной версии», неизвестной мне. Наконец, возможно, что речь идет о версии, которая издана в 1989 г. в Ленинграде^{{51}}, в которой главы «Хромой судьбы» переплетаются с главами «Гадких лебедей» так, чтобы из обоих произведений возникла повесть, как бы сравнивающая судьбы и фигуры двух писателей. Повесть о Викторе Баневе формально является там произведением, написанным Сорокиным, — так же, как в предыдущих версиях «Хромой судьбы» этим произведением был «Град обреченный». — Прим. авт.

100

В тексте, опубликованном в «Неве», таких отрывков осталось очень мало, но все-таки осталось^{{{45, 9, 104}}}. А вот в вышеупомянутой ленинградской версии эти фрагменты были заменены на отрывки из текста «Гадких лебедей», что соответственно привело и к изменению концепции всего произведения. — Прим. авт.

101

До этого момента действия «Хромой судьбы» и «Пяти ложек эликсира» в принципе совпадали. Далее они пойдут своим путем. Приключения героя сценария, которого посещают бессмертные с предложением «участия» в пользовании эликсиром, если только он убьет кого-нибудь из них, — попросту развитие проекта рассказа, который — наравне с другими проектами — обдумывает Сорокин. — Прим. авт.

102

А я и в русском переводе решил оставить этот забавный фрагмент повести. — Прим. перев.

103

В выступлении на страницах журнала «Уральский следопыт» Стругацкие — наверняка после консультации с окружением, если вообще не по просьбе этого окружения — поместили список около 40 молодых обещающих писателей^{{{48, 60}}}. — Прим. авт.

104

Материалы, связанные с деятельностью клубов, публиковались чаще всего в труднодоступных провинциальных газетах и заводских многотиражках (именно в таких публикациях я нашел первую цифру). См. также «Примерное положение о клубах любителей фантастики» (Книжное обозрение. — 1988. — 12 февр. — С. 14), а также другие материалы из этого номера. — Прим. авт.

105

Например, популярна была повесть Владимира Орлова «Альтист Данилов» (1981). Ее высоко ценил Борис Стругацкий^{{43}}. — Прим. авт.

106

Это утверждение автора монографии прямо противоречит тексту повести, из которого следует, что Демиург — не сатана, а Иисус спустя 2000 лет после первого пришествия. — Прим. перев.

107

Фамилия «Мытарин» ассоциируется с двумя русскими архаизмами: «мытарство» — терпение, мучение, и «мытарь» — библейский «сборщик податей» (один из них стал апостолом). Впрочем, аллюзия кроется еще глубже — хотя бы в самой группе: учитель и сопровождающие его ученики. — Прим. авт.

108

См.^{{142}}, а также «Почту совета фантастики» в книге «В мире фантастики» (М.: Мол. гвардия, 1989), особенно на с. 234. — Прим. авт.

109

Я цитирую здесь эпиграф пьесы^{{{9, 196}}}. — Прим. авт.

110

Представители молодежи ведут себя так, как этого хотел бы Александр Солженицын, который феномену отсутствия сопротивления советского общества репрессиям посвятил обширные фрагменты «Архипелага ГУЛАГ» — напр., в главе 1 — «Арест». На связь «Жидов…» с размышлениями Солженицына обратил внимание Анджей Дравич^{{152}}. — Прим. авт.

111

Опубликовано в польском журнале «SFinks». — 1997. — № 1. — S. 53–55. — Прим. перев.

112

Даты написания повести сообщены мне Владимиром Борисовым («Понедельник» (Абакан). — 1992. — № 15). — Прим. авт.

113

О намерении включить в текст «Хромой судьбы» именно «Гадких лебедей» братья говорили в интервью, которое брала у них Елена Михайлова^{{49}}, переиздано также в^{{11}}. — Прим. авт.

114

История поэта Кости Кудинова, мафусаллина, «клетчатого пальто» получила развитие в сценарии «Пять ложек эликсира». — Прим. авт.

115

С этими мотивами связан следующий анекдот: во время публикации истории Сорокина в «Неве» советская цензура периода «перестройки» могла снести критику «времен застоя», но зато — в связи с введением в СССР Михаилом Горбачевым частичного запрещения производства спиртных напитков и торговли ими — редакция журнала потребовала от Стругацких изъятия мотивов, связанных с алкоголем. Была произведена замена «водки» на «пиво», «пива» на «пепси», «вина» на «минеральную воду». (Я цитирую статью «Цензура» в «АНС-энциклопедии» // Понедельник. — 1993. — № 11.) — Прим. авт.