Bourgeois Dignity. Why Economics Can't Explain the Modern World

Более глубокий ответ заключается в том, что поворот влево и многие повороты вправо фактически остановили промышленную революцию и ее продолжение, во всяком случае, в тех местах, где антиинновационная политика была опробована, например, в коммунистическом Китае или фашистской Испании. Конечно, в 1945 г. казалось, что рыночные общества исчерпали себя и что даже в Соединенных Штатах социализм не за горами. Лучшие экономисты, такие как Йозеф Шумпетер, Джон Мейнард Кейнс, Элвин Хансен, Оскар Ланге, Пол Самуэльсон, Абба Лернер с большим или меньшим удовольствием считали, что мир движется от капитализма к социализму, независимо от того, выживут ли сражающиеся демократии или нет. На многих, в частности, произвел впечатление очевидный советский экономический успех 1930-х годов, каковы бы ни были его точные масштабы и человеческие жертвы (60 млн. душ, скажем так), и очень впечатлила победа Сталина над Гитлером.

Они не видели, что в долгосрочной перспективе, когда возможности для подражания будут исчерпаны, восхищавший их централизованный плановый социализм не сможет добиться реальных инноваций. Среди изучавших советский опыт лишь немногие, такие как Г. Уоррен Наттер, Александр Гершенкрон и Абрам Бергсон, выступили в 1950-1960-х гг. против господствовавшего в элите мнения, что социализм в Восточной Европе успешно форсировал быстрый рост, превосходящий тот, которого мог бы достичь там капитализм. Позже выяснилось, что после героического (и имитационного) периода 1930-х гг. темпы роста в СССР неуклонно падали, достигнув в 1980-х гг. столь низких уровней, что рост производительности труда по отношению к затратам оказался отрицательным. Действительно, в 1995 г. экономисты Всемирного банка Уильям Истерли и Стэнли Фишер считали, что только в 1950-е гг. советская "совокупная производительность факторов производства" была больше нуля. В советской идеологии капитал рассматривался как бесплатное благо (капитализм - зло, только труд производит стоимость, поэтому капитал должен оцениваться в ноль), и, соответственно, капитал в машинах и зданиях использовался чрезмерно, в "экстенсивном росте". Строились гигантские заводы и полный вперед.

Для некоторых экономистов стало очевидным, что социализм с централизованным планированием, подобный советскому, на практике является исключительно плохой идеей, а такие экономисты, как Хайек и Людвиг фон Мизес, уже на концептуальном уровне предложили убедительные причины, по которым Советский Союз должен потерпеть крах. Однако уже в 1984 году экономист Джон Кеннет Гэлбрейт писал: "[То, что] советская система за последние годы достигла большого материального прогресса, видно как из статистических данных, так и из общей городской картины. Это видно и по виду солидного благосостояния людей на улицах [Гэлбрейт, видимо, не так много времени проводил в провинции]. ...и в общем виде ресторанов, театров и магазинов... . . Отчасти российская система преуспевает потому, что, в отличие от западных индустриальных экономик, она полностью использует свои трудовые ресурсы". В 1985 г. великий экономист Пол Самуэльсон писал, что "главное - это результаты, и нет никаких сомнений в том, что советская система планирования была мощным двигателем экономического роста. Советская модель, безусловно, продемонстрировала, что командная экономика способна мобилизовать ресурсы для быстрого роста". Еще в 1989 г. Лестер Туроу задавался вопросом: "Может ли командная экономика [т.е. промышленная политика, за которую выступал Туроу] значительно ... ускорить процесс роста? Заметные результаты, достигнутые Советским Союзом, говорят о том, что это возможно. . . . Сегодня Советский Союз - это страна, чьи экономические достижения сравнимы с достижениями США".5 Когда СССР распался и советская статистика была открыта - или даже когда в начале 1960-х годов посевы не удались, - Наттер, Гершенкрон и Бергсон оказались правы. Объем производства и потребления на душу населения составлял лишь малую часть от американского.

Но еще более глубокий ответ заключается в том, что, как только кошка достоинства и свободы была вынута из мешка, ее трудно было засунуть обратно. На местном уровне, как в Аргентине или Польше, это было не невозможно, но кошка была на свободе. Если мы приложим усилия, то сможем снова убить ее войной, тиранией, протекционизмом и антиинновациями. Но это будет трудно.

Тем не менее, если новая риторика инноваций стала причиной возникновения современного мира, то возможно - не логически неизбежно, но возможно, - что потеря идеологии может привести к потере современного мира. Иными словами, эпоха инноваций могла привести к появлению антикапиталистических идеологий, способных уничтожить инновации. В действительности, как я уже сказал, это произошло: в фашизме и коммунизме, а также в более давней форме - в презрении клерикалов к буржуазии и в презрении экологов к буржуазной экономике. Все эти движения были раздраженной реакцией на буржуазию, ее новации и вульгарно благоразумный образ мышления.

Проблема - старая, "культурные противоречия капитализма", как выразился Дэниел Белл в 1978 г., предвосхитившая мрачное заявление Шумпетера в 1942 г. - один из самых мрачных годов мрачного десятилетия - о том, что будущее за социализмом, и Хайека в 1944 г. о том, что церковники проповедуют путь к крепостному праву, или Арона в 1955 г. о том, что марксизм - это "опиум интеллектуалов". Возврат к социализму с централизованным планированием, выраженный в риторике как надежда, а не как проблема, - это "великая трансформация" Карла Поланьи 1944 года, ожидаемое "двойное движение", в котором общество реагирует на инновации и восстанавливает достаточно встроенную и консервативную экономику без контроля со стороны центрального правительства.

Вы уже знаете, что утрата буржуазной и ин-новационной риторики вызывает у меня глубокую тревогу, а не надежду, и что главная цель моего обнадеживающего эсестета о буржуазной эпохе - аргументация против принятия такой катастрофической утраты. По словам историка экономики Стивена Дэвиса, "восстановить связь между буржуа и художником [и интеллектуалом] - одна из задач нашего времени". Нам нужны буржуазные добродетели, основные семь в различных идиосинкразических сочетаниях, обрамляющие нашу этическую жизнь, а не только добродетель "Только благоразумие". Нам нужна буржуазная риторика, поддерживающая столь богатую и обогащающую палитру добродетелей. Буржуазные инновации, поддерживаемые такой риторикой, возвысили бедных всего мира. В масштабах реального облегчения бедности от нововведений типа "позвольте", которые практиковались в Англии в XIX веке и сегодня в таких странах, как Китай и Индия, политика и программы, направленные на бедных, часто оказываются не слишком полезными. Капельки личной или религиозной благотворительности, иностранная помощь от государства к государству или помощь от ваших добрых друзей из среднего класса часто были незначительными по размеру, а нередко и вовсе наносили ущерб бедным или разворовывались богатыми по пути к бедным. Нельзя объяснить рост реальных доходов в богатых странах, таких как США или Италия, скажем, в десять раз с 1900 г., ссылками на законы о восьмичасовом рабочем дне или защиту женского труда (например, американское защитное законодательство 1920-х годов, запрещавшее женщинам работать более восьми часов, что не позволяло им стать контролерами, приходящими рано и уходящими поздно). И если бы законы о минимальной заработной плате могли объяснить десятикратный рост доходов, это было бы замечательно - взрыв реального дохода, вызванный запретом определенных операций, да еще и простым актом парламента. К сожалению, деятельность правительств не является таким чудотворным средством. Суды, здравоохранение, некоторые виды полиции, некоторые виды армии, законы о гражданских правах и, пока их не захватили бюрократия и профсоюзы, стремящиеся к пожизненному найму и большим пенсиям, государственные школы были прекрасными идеями. Однако большая часть современного обогащения приходится на инновации. Лишь незначительная часть - если она действительно положительна для бедных в целом - может быть поставлена в заслугу правительству или профсоюзам на рынках.

А возврат к полномасштабному централизованному плановому социализму или фашизму в том виде, в котором его до сих пор жаждут многие церковники на старых социалистических, старых националистических или новых экологических основаниях, будет катострофой. Об этом можно судить по человеческим результатам реально существовавших социализма и фашизма, господствовавших на значительных пространствах земного шара в течение двадцатого века. Удивительно, но либеральный капитализм, который левые и правые презирали в 1920-е годы как "желаемое за действительное", на который не возлагали больших надежд в 1930-1940-е годы и который в 1990-2000-е годы рискует (по выражению Фрэнсиса Фукуямы) надоесть людям и перестать его защищать, оказался успешным экспериментом. Было бы научно странно игнорировать материальные и духовные провалы полноценного социализма с 1917 года по настоящее время, от Союза Советских Социалистических Республик до КНДР, или полноценного фашизма с 1922 по 1945 год, с продолжениями после 1945 года в Испании и Португалии, в Ираке и Сирии. Точно так же было бы ненаучно игнорировать современные примеры рыночных инноваций в Китае и Индии или зачатки инноваций, начиная с риторических изменений на берегах Северного моря около 1700 г. и заканчивая фактором шестнадцать или сто.

С другой стороны, по тем же причинам, которые я привел здесь, не веря в то, что рост эффективности лежит в основе экономического роста в прошлом, я не считаю, что в ближайшем будущем неэффективность государства всеобщего благосостояния или профсоюзов с высокой численностью рабочей силы должна вызывать серьезные опасения - до тех пор, пока инновации, поддерживаемые достоинством и свободой буржуазии, не будут сильно повреждены. Треугольники Харбергера - это не путь к большому богатству, и, следовательно, потеря нескольких из них в результате экономически неэффективных соглашений не должна вызывать больших сожалений. Именно к такому выводу пришел Харбергер, что противоречит его (и моим) идеологическим пристрастиям. Пруденция - добродетель, и это хорошо. Но и другие из семи добродетелей - воздержание, справедливость, мужество, любовь, вера и надежда - тоже поддерживают инновации, если они носят буржуазный характер.

Шведская экономика, например, сохраняет значительную долю буржуазного и инновационного динамизма, несмотря на все выплаты после 1960-х годов трудоспособному населению, решившему не работать (обычные прогулы работающих в этой самой здоровой из современных стран достигают fifty дней в году - новая, клиническая версия старого святого понедельника ["У меня аллергия на электричество", - говорят неработающие шведы]). Действительно, можно утверждать, что государство всеобщего благосостояния позволяет шведам использовать предпринимательский шанс, подобно более высокому среднему доходу в США и отсутствию стигмы, связанной с банкротством. В 1960 г. Швеция была нормальной, богатой и капиталистической страной, которая благодаря либеральным реформам 1850-х гг. превратилась из самой бедной страны Европы (за исключением только России) в четвертую по богатству в мире.

В Швеции, например, национализация никогда не была популярна, и большинство компаний являются частными: Автомобильное подразделение Saab было частным, и когда оно принадлежало General Motors, в 2009 г. ему спокойно разрешили обанкротиться. В 1938 году в Зальтшёбадене, когда Рузвельт в США все еще разглагольствовал против экономических роялистов и пугал инвестиционный класс, профсоюзы и корпорации Швеции соглашались на мир в промышленности при социал-демократическом режиме, который предоставлял промышленникам широкую свободу действий для инвестирования в технологии и получения прибыли. Либеральный экономический рывок в Швеции конца XIX века нашел отклик в рывке государства всеобщего благосостояния середины XX века. Правда, эпоха более догматического и профсоюзного расширения государства всеобщего благосостояния с 1960 по 1990 год (Улоф Пальме в 1960-е годы говорил: "Политические ветры - левые, давайте отплывем") привела к тому, что доходы населения Швеции упали до семнадцатого места в мире, хотя и с выигрышем в виде ликвидации значительной части бедности.8 Но государства всеобщего благосостояния, подобные шведскому или голландскому, как мы уже знаем, на самом деле не были первым шагом на пути к крепостному праву. Во всяком случае, пока не стали, несмотря на шокирующие многих из нас, американцев, итальянцев или индийцев, шведские или голландские предположения о том, что правительственные учреждения почти всегда имеют в виду общественное благо или что для учреждений высокой культуры и комитетов по управлению рисковым капиталом вполне естественно быть функциями государства.

Как ученый-эмпирик я должен признать, что социал-демократия имеет успех, по крайней мере, в странах с традициями хорошего управления (и после достижения современного уровня жизни при капиталистических режимах; фактически такая последовательность - это ортодоксальный марксизм: социализм срывается как плод с дерева зрелого капитализма). Я должен признать это, если я также собираюсь обвинить социалистов централизованного планирования или радикальных экологов в невнимании к фактам. Факты говорят о том, что некоторые страны могут иметь социальное обеспечение на очень щедром уровне ("щедром" на чужие деньги, добавил бы ворчливый либертарианец), не становясь при этом коммунистическими диктатурами. (Другие, например Венесуэла, пытаются сразу перейти к коммунистической диктатуре).

Опасность всеразрушающего государства в любом случае сегодня так же велика как справа, так и слева. В нападках на президента Обаму как на "социалиста" не упоминается, что администрация Буша расширила правительство в военной форме примерно в той же степени, что и администрация Обамы в невоенной форме. Западноевропейская социал-демократия, безусловно, является демократической, во всяком случае, в отличие от таких примеров, как Германская "Демократическая" республика, и устранил то, что в 1939 году было очень живой альтернативой фашизму (если не считать недавних антииммигрантских движений).

Нам необходимо усилить риторику инноваций. Это не значит, что прославлять "жадность - это хорошо", что, как я подробно доказывал в "Буржуазных виртуалах", является детской и неэтичной риторикой, как бы ни была она популярна на Уолл-стрит и на факультете экономики. Здесь я полностью согласен с моими друзьями-марксистами. Дэвид Харви использует определение неолиберализма, данное Полом Трейнором: он "ценит рыночный обмен как "этику саму по себе, способную служить руководством для всех человеческих действий". "Это только благоразумие. Я говорю, что это шпинат, и говорю, что к черту его. Усиление риторики инноваций означает признание всех достоинств нашего коммерческого общества, а также трезвое взвешивание его пороков, таких как опасное увлечение "только благоразумием". Это значит, что нужно приветствовать перспективные инновации и уважать маркет-плейсы, если они организованы по справедливости. Это не значит поддерживать крупные банки против мелких или делать американское производство "конкурентоспособным", выбирая победителей для получения государственных субсидий. Это означает согласие с созидательным разрушением. Разумеется, мы не должны поклоняться буржуазным добродетелям. Это было бы, по авраамическим понятиям, горделивым идолопоклонством. Но мы не должны и бездумно изгонять их, как Ваала или Мамону. Такая тактика лишь подталкивает бизнесменов к отказу от этики (поскольку она все равно проклята) и возвращению к "Благоразумию", греху алчности.

Политолог Ричард Бойд кратко излагает глубокую версию "противоречий капитализма", о которых беспокоятся такие люди, как Фрэнк Найт, Роберт Патнэм или Фрэнсис Фукуяма: "Сочетание огромного богатства и крайнего неравенства, недобросовестных привычек, разочарования, индивидуализма, унижения вкуса и порожденных капиталом противоречий может сговориться и раз и навсегда подорвать досовременный социальный капитал, от которого зависят либеральные институты". Я так не думаю, по многим причинам, сформулированным здесь и в "Буржуазных добродетелях".

Но есть, по крайней мере, вероятность возникновения фатального остатка идеологической коррупции. Возьмем, к примеру, щекотливый вопрос о вознаграждении руководителей компаний в США. Ричард Нарделли, возможно, не стоил каждого цента из 50 млн. долл. в год, которые он получал за развал Home Depot, или сопоставимой суммы, которую он получал за банкротство Chrysler. С другой стороны, мало найдется экономистов, которых это сильно волнует. Мы, экономисты, давно и правильно отмечаем, что генеральный директор даже в гротескном варианте выплаты составляют ничтожный процент от доходов компаний. И все же в риторическом плане неэкономисты правы. Опасность, по мнению многих, заключается в том, что гротескные зарплаты, эгоистичные прогулки на корпоративных самолетах и отпуска для всей семьи, оплачиваемые поставщиками корпорации, подрывают американскую рето-рику, которая допускает созидательное разрушение. Это важно.

Многое зависит от того, будет ли новое понимание нашего экономического и этического прошлого, которое я здесь отстаиваю, истинным или ложным. Если оно верно, то вывод о том, что этические, риторические, идеологические и конъектурные изменения создали современный мир, будет иметь важное научное значение. Викторианский писатель-путешественник и скептик Александр Кинглейк предлагал, чтобы на входной двери каждой церкви висела большая табличка "Важно, если правда". Перед экономической историей не стоит более важного вопроса, чем вопрос о том, почему индустриализация и сокращение массовой бедности впервые начались, и особенно почему они продолжались. Ее продолжение сделало нас богаче, свободнее и способнее к человеческим достижениям, чем наши предки. Последнее продолжение, наиболее впечатляющее в Китае и Индии, показывает, что весь мир может стать таким. Оно показывает, если вы сомневаетесь, что Европа не была чем-то особенным в генетике. Оно показывает, что в мире инноваций проклятие Мальтуса не имеет силы.

Например, если идеи, этика и "риторика" в значительной степени способствовали такому счастливому результату, то, возможно, нам следует направить наши социальные телескопы также на идеи, этику и риторику. Рассматривать с интересом торговлю, или империализм, или демографию, или профсоюзы, или право собственности - хотя все они очень интересны - не значит выполнить всю научную работу. Идеи - это темная материя истории, игнорируемая на протяжении примерно столетия 1890-1980 гг. В те дни, как я уже отмечал, мы все были историческими материалистами.

Чтобы обнаружить темную материю, нам понадобится новая, более идейно-ориентированная экономика, которая признает, например, что язык формирует экономику. Для такой гуманитарной экономической науки, которая исследуется в этой и других книгах и над которой работают некоторые другие из нас, методы гуманитарных наук станут столь же научно значимыми, как и методы математики и статистики. Такая расширенная экономическая наука будет внимательно изучать литературные тексты и моделировать на компьютерах, анализировать истории и моделировать максимумы, прояснять с помощью философии и измерять с помощью статистики, вникать в смысл священного и излагать как подсчет профанов. Гуманитарии и социологи перестали бы насмехаться друг над другом, начали бы читать книги друг друга и посещать курсы друг друга. Как это естественно делают их коллеги из физических и биологических наук, они стали бы сотрудничать в решении научных задач. Это не очень сложно, что видно на примере обучения аспирантов. Способный гуманитарий может за пару лет освоить математику и статистику в объеме, достаточном для использования их в экономике. Способный экономист, с гораздо большим трудом, за пару лет может освоить риторику и внимательное чтение, чтобы проследить их применение на кафедре английского языка. Что мешает такому научному сотрудничеству, так это насмешливое невежество, а не сложность задачи.

От вас не ускользнет, что, конечно, существует и политическая мораль. Если бы экономика понималась как нечто большее, чем просто благоразумие, то мы могли бы ее реморализовать. Если бы инновации были следствием желательных этических изменений, то мы могли бы их уважать. Риторические изменения, в конце концов, сами по себе были отчасти обратной связью с достоинством и свободой. Достоинство и свобода, в свою очередь, были отчасти результатом (вспомним схему) давно отточенных прав собственности в Европе, средневековых вольностей городов, конкуренции государств, меньших, чем азиатские гиганты, упадка крепостного права за пределами России, теории достоинства личности в протестантизме и более древних авраамических религиях, частичного освобождения женщин за пределами Средиземноморья, освобождающего разум шока Научной революции для относительно примитивной европейской науки, неравномерное падение религиозных и светских тиранов как раз тогда, когда Азия отказывалась от своих традиций веротерпимости, появление хотя бы крошечной публичной сферы, карьера довольно многих открытых талантов, совершенствование военных технологий, давших Западу и китайцам оружие для победы над аристократическими воинами конной степи или слоновой империи, техника печатания на бумаге, имитированная и усовершенствованная в Китае и мусульманском мире, сделавшая возможным появление периодической печати и достаточно неподцензурных театров и издательств. Все это было в совершенстве реализовано в 1600-1800 годах, но поразительно ново, как кажется, в масштабах северо-западной Европы, даже с учетом недавних выводов о ложности ориенталистских представлений об отсталости Азии.

Если бы технологические изменения были отчасти следствием нового достоинства и свободы, то мы, уважаемые и свободные наследники буржуазного возрождения, могли бы скромно радоваться этому, не впадая в грех гордыни. Если бы наше буржуазное здание не стояло на фундаменте империализма.

Эксплуатация или неравноправная торговля (за исключением недолгого царствования канонерских лодок и каучукового рабства, а также тех, кто помогал крошечным частям буржуазной экономики), тогда мы могли бы восхищаться ими, хотя и самокритично. Если бы серьезные инновации не были аморальными, то мы могли бы исповедовать этику более взрослую, чем правая "Жадность - это хорошо" или левая "Долой боссов". Нам необходимо выйти за рамки того понимания экономического прошлого, которое казалось правдоподобным в 1848 г. и даже некоторым в 1914 г., до полного развития профессиональной истории: милые крестьяне, романтическое Средневековье, злые владельцы мельниц, жалкие машины, отчужденные рабочие, раздражающее потребительство со стороны социальных классов, столь явно уступающих нашему. Марксистский и реакционный взгляды на экономическую историю - во многом это один и тот же взгляд - отравляют нашу политическую жизнь вот уже полтора столетия. Если мы хотим иметь будущее, нам желательно знать, что произошло на самом деле, и прислушиваться к урокам, извлеченным из действительно произошедшего, а не продолжать и продолжать черпать вдохновение для своей политики из левых и правых исторических сказок.

Дайте женщине немного риса, и вы спасете ее на целый день. Это простейшая форма того, что христиане называют "христианским милосердием". Дайте мужчине немного зерна, и вы спасете его на год. Это план вложения капитала, который десятилетиями пытались применить в иностранной помощи, но без особого успеха. Но дайте мужчине и женщине свободу новаторства, убедите их восхищаться предприимчивостью и культивировать буржуазные добродетели, и вы сохраните их на долгую жизнь с широким размахом, и на все более широкую жизнь для их детей и внуков тоже. Это и есть "буржуазная сделка", которая оправдала себя в эпоху инноваций.

Когда буржуазные добродетели не процветают, и особенно когда ими не восхищаются другие классы, их правительства и сама буржуазия, результаты оказываются печальными. Как отмечают экономисты Вирджил Сторр и Питер Боттке, говоря о Багамских островах, "практически все модели успеха, которые можно найти в экономическом прошлом Багамских островов, можно охарактеризовать как пиратские", в результате чего предприниматели там "преследуют "ренту", а не [производительную] прибыль". "Зависимость от пиратской жадности, то есть корыстного благоразумия без баланса других добродетелей, таких как справедливость (за исключением, если говорить о реальной истории пиратства, демократической справедливости на корабле среди самих пиратов), не очень хорошо работает. Вопреки распространенному мнению левых и правых, такое пиратское благоразумие не является типично буржуазным. Бернар Мандевиль и Иван Боэски ошиблись. Благоразумие - не единственная добродетель инновационного общества. Люди всегда были благоразумны, и среди них всегда были жадные люди, не желающие уравновешивать благоразумие с другими добродетелями. Что изменилось около 1700 года, так это оценка экономических и интеллектуальных ноу-хау в системе всех добродетелей.

Однако инновации, даже в правильной системе добродетелей, вот уже полтора века продолжают презирать многие из тех, кто формирует общественное мнение, - от Томаса Карлайла до Наоми Кляйн. По указке такого духовенства мы можем при желании повторить националистические и социалистические ужасы середины ХХ века. Если представлять себе только разрушения пасторального идеала и отвергать инновационные достижения, то можно остаться нищими пастухами и грубыми фермерами, не имеющими возможностей для интеллектуального и духовного роста. Если поклоняться иерар-хии, насилию и нации, то можно отдать свою жизнь в руки военно-промышленного комплекса. Если мы откажемся от экономических принципов, беспокоясь об окружающей среде, мы можем вернуться к 3 долларам в день и жить в хижинах на пригорке в лесу у Уолденского пруда, завися от наших друзей в городе, которые снабжают нас гвоздями и книгами. Теперь, в начале XXI века, мы можем даже при желании добавить для убедительности антибуржуазную религиозность, такую же новую, как самолеты, врезающиеся во Всемирный торговый центр, и такую же старую, как социалистическое прочтение Нагорной проповеди.

Но я предлагаю этого не делать. Вместо этого я предлагаю вернуть буржуазные добродетели, которые дали нам возможность, по выражению фон Гумбольдта, развить самые высокие и гармоничные из наших сил до полного и согласованного целого. Нам придется отказаться от материалистической предпосылки, что современный мир создан на основе перестройки и экономии, или эксплуатации бедных. И нам придется создать новую науку об истории и экономике, гуманистическую, которая будет чтить число и слово, интерес и риторику, поведение и смысл.