Бывшая

Глава 6

Варя

Первое время театр казался мне чем-то невероятным. Сказочное место, пропитанное миллионом историй. Я стремилась туда, как мотылек на лампочку, горящую на крыльце дома. Мне нравилась возможность проживать уйму жизней сразу. Неповторимая, дружная атмосфера, где вся труппа живёт как один живой организм. Спектакли, репетиции и совместные капустники. Играть в театре я начала ещё в училище, позже меня заметил режиссёр сериала, и я получила незаменимый актёрский опыт. В кино зарабатывают больше, но, когда ты выходишь на сцену и остаешься один на один со зрителем — это совершенно другая вселенная.

Но сейчас всё изменилось. Весь этот мир, ранее наполненный необъяснимой магией, скрыл от меня свои краски и ощущения, словно спрятал за дымкой тумана ту яркость, что я всегда в нём видела. Или это я изменилась?

Подхожу к металлической двери служебного входа и жму на кнопку домофона. Чтобы понять театральную кухню, нужно прийти сюда к девяти утра и проследовать через все служебные помещения. Актеры — особенный народ, порывистый, неординарный, живущий на какой-то своей волне. Людьми этой профессии не становятся, ими рождаются.

В коридоре на меня налетают ребята из нашей труппы.

— Привет, Варвара-краса, длинная коса! — здоровается наш «заслуженный», при этом приветствуя рукопожатием суфлера. И, зажав в ладони кусочек сухого льда, оставляет совсем ещё юному артисту на руке ожог.

Молодой орёт во всё горло, а рядом проходящий статист, вместо того, чтобы оказать помощь, комментирует происходящее репликой царя Гвидона из сказки Александра Сергеевича.

Обхожу их стороной и по дороге на сцену встречаю Игоря Игоревича Богомолова. Наш режиссёр перед репетициями часто играет на фортепьяно. Богомолов — наш мозг, объединяющий усилия всех остальных: декораторов и актёров, композиторов и гримёров. Именно он, как никто другой, умеет сплотить всех работников театра, заставить их проникнуться смыслом и вложить в постановку душу. Игорь Игоревич отличный психолог, при этом умеет управлять собой. Ему не позавидуешь. Режиссёр театра — профессия непростая. Богомолов — напористый, серьёзный, грамотный, умный и оригинальный. Этот человек трактует все наши пьесы — разумеется, согласно своему видению, так, что они звучат по-новому, заинтересовывают зрителей.

При этом ему всего тридцать лет.

— Ты рано, Варвара, — не поднимая головы, касается клавиш, явно вынашивая очередную идею.

— Здравствуйте.

Нет настроения вслух восхищаться его талантом. Когда внутри всё выжжено, и гложет чувство вины, оставаться нормальным человеком нельзя. Поэтому молча иду дальше, захожу в зал, сейчас здесь темно и пусто. На меня из всех углов смотрят черные бархатные сиденья.

С некоторых пор зрительный зал кажется большим и враждебным. Воздух затхлый и пропитался пылью. В узком проходе нахожу свою грим?рку, номер двадцать семь на двери с перечислением фамилий, среди которых: «Варвара Заболоцкая». Включаю лампочки, они белоснежным ореолом освещают зеркало. Смотрю на свое от?кшее лицо, щупая синяки под глазами. Гримерку я делю ещё с одной актрисой, её зовут Элла и, несмотря на юный возраст, она давно трудится в этом театре на главных ролях.

Сегодня ранний сбор, труппа давно не играли этот спектакль, будем вспоминать, разминаться, распеваться, настраивать свет, звук. Спектакль сегодня в пять. Мы ставим братьев Карамазовых по Достоевскому, я играю Лизу Хохлакову.

Раньше в такие дни я чувствовала радостное предвкушение, теперь мне как-то ровно.

По громкоговорителю приглашают всех артистов, я прячу свои вещи в тумбу и разворачиваюсь к выходу. Заглядываю в моечную. Это обязательный ритуал, если хочешь ходить по сцене — надень сменку, либо вымой обувь. Артисты уважают сцену, она для них главная богиня. Они преклоняются перед ней. Омываю подошвы душем и иду к кулисам, мысленно повторяя реплики.

Репетиция длится два с половиной часа, ко мне нареканий нет, но ошибаются другие, поэтому я раз за разом повторяю свои слова. Немного раздражает, что некоторые ребята ничего не помнят и, вообще, как будто с похмелья. Сегодня это просто работа. Нет никакой сказочной ауры или неземного провидения. Театр — тот же самый магазин, как супермаркет впечатлений.

Около двух все идут на обед. Кто-то заказывает пиццу, ещё кто-то суши, я такой роскоши позволить себе не могу, поэтому, соврав, что иду в кафе, сворачиваю в магазин и беру пачку вафель.

Через пару часов бесконечных повторений одно и того же текста нас приглашают занять свои гримерки, где девушки-мастерицы трудятся над нашими лицами и прическами, помогая войти в образ. От запаха лака щиплет глаза, раздражают начесы и шиньоны, от шпилек чешется голова. Когда меня выпускают готовиться к выходу, я засовываю в рот пробку и начинаю речевую разминку, повторяя скороговорки.

Вокруг меня шум. Кто-то распевается, кто-то повторяет текст, кто-то кашляет, прочищая горло. А есть те, кому скучно, и они валяют дурака. Безразлично повторяю: «Два щенка щека к щеке щиплют щётку в уголке», бесконечно прокручивая в голове, что моя жизнь течет неправильно. Я ошиблась и всё в ней сделала не так.

После спектакля нам приносят виноград и шампанское, цветы и конфеты. Все радуются, смеются, в гримерку врываются дети. Маленькие отпрыски актеров и актрис, задействованных в спектакле. Камень на душе набирает ещё два килограмма. Даже дышать больно.

В Москве у меня была лучшая, яркая роль второго плана, через пару лет наш постановщик пророчил мне главную, но… ко мне некому было прийти в гримерку. Ради чего выступать на сцене, если тебя не увидят самые близкие и родные люди? В Москве у меня были только общежитие, учёба и театр. Богемная жизнь меня интересовала мало, всё, чего мне хотелось — это добиться мастерства, получить знания. Но аплодировать мне было некому. Я ездила домой, как могла, но, конечно, не так часто, как хотелось бы, слишком редко для матери.

Я считалась перспективной актрисой и у меня были неплохие виды на карьеру. При этом дело было вовсе не в романах. Мне повезло, наш режиссёр был нетрадиционной ориентации, а продюсер телесериала и вовсе оказался женщиной. Просто моё лицо ей казалось идеально подходящим. Мне не пришлось добиваться ролей через постель, да я и не смогла бы, хотя об этом ходили легенды. В действительности у меня не было никакой личной жизни, ни для карьеры, ни для души.

И в этот вечер, когда в гримерку ворвались дети, я почувствовала нехватку кислорода. Четыре года я жила между учёбой и театром. Весёлая на публике и печальная по вечерам. Мне не хватало моей семьи. Макар разводился со мной, разрезая нас на части, а я и думать не могла, что у меня будут какие-то другие мужчины.

— Какая-то ты неправильная актриса. — Отклеивает Эллочка накладные ресницы, сидя у нашего большого, окруженного лампочками зеркала. — На людях вроде нормальная и даже сэлфи с поклонником можешь сделать, а в жизни — полнейшая зануда. Богомолов всех в ресторан приглашал, а ты сбегаешь.

— Доброй ночи, — равнодушно складываю вещи и уже через пару минут выхожу из здания.

В сумке звонит телефон и сердце сжимается в комок, когда на экране высвечивается номер бывшей свекрови. Может, что-то с девочками?

— Мама!? — звучит в трубке Машин голос. — Мама, ты не уехала? Бабушке плохо, а я не могу до папы дозвониться.

На глаза тут же наворачиваются слёзы, голова отключается от мыслей и душа возносится куда-то ввысь вместе с чудесной музыкой. Я нужна им. Я помогу. Я всё сделаю.

— Сейчас приеду, я быстренько, — вешаю трубку и выбираю приложение, чтобы как можно скорее вызвать такси.