Бывшая

Глава 7

Варя

— Вроде понемногу снижается, — расклеиваю манжетку тонометра, снимая её с предплечья бывшей свекрови.

Валентина Павловна лежит на диване, свесив руку. Недавно была скорая, сделали укол, но я продолжаю контролировать давление.

— Я ведь тебя ненавидеть должна, — говорит слегка осипшим голосом, едва шевеля пересохшими губами, — за то, что внуков моих бросила, а отчего-то не получается.

Вздыхаю. Мне нестерпимо стыдно перед ней. С Валентиной Павловной мы видимся часто, именно она передает мне девочек. Понимаю её, для их семьи я как бельмо на глазу.

— Он, когда на тебе жениться захотел, я сразу была против. Ну кому понравится невестка, — кашляет, вздыхая, — мало того, что на десять лет младше, так ещё и актрисулька? Но он был так сильно влюблен. Как он был влюблен, Варвара! Кто я такая, чтобы противостоять такой любви?

От её слов по коже пробегает мороз. Сердце бьётся от волнения, и я как будто бы даже плохо вижу. Я люблю его до сих пор, очень сильно, несмотря ни на что. Дурной, никому ненужной любовью к мужчине, который меня в суд потащил и развёлся сразу же, как будто нас и не было.

— Как только давление спад?т, я сразу поеду. Девочки спят, я их уложила. Дашкину любимую «Красную шапочку» два раза читали, а Машка возмущается: «Что за детский сад?». Взрослая она уже, — улыбаюсь через силу, сердце гложет какая-то несвобода, всё не так и всё неправильно.

Больно очень.

— Прям судьбоносный момент, Варь, ты не находишь? — разглядывает меня Валентина Павловна. — Мне прихерело и я не смогла никому дозвониться, даже тетя Вера из пятой квартиры куда-то уперлась. А Макар ускакал на свидание, трубку не берёт, наверное, занят.

Желудок сводит судорогой. Не решаюсь взглянуть на свекровь, вот так издалека слежу за его жизнью — и ничто больше не увлекает мою душу, почти дотла опустош?нную безответным чувством. Не знаю, как я переживу, когда в этой квартире поселится другая женщина. А если девочки начнут звать её «мамой»?

— Он в активном поиске. Очень хочет новую жену сюда привести и новую мать для детей. Взрослую ищет, самодостаточную, чтобы не такая, как ты.

И пока я размешиваю для Валентины Павловны зеленый чай, снижающий давление, по щеке скатывается непрошеная слеза.

— Да ты не реви.

— Я нет, я в порядке, день тяжелый просто, — быстро вытираю щёки. Всё нормально.

— Раньше надо было реветь. Я знаешь, как бы там ни было, считаю, что настоящую мать никто не заменит. Тяжело мне уже с девочками, но я против нянь этих всех, — машет рукой, снова кашляет, отпивая глоток чая. — Только Макара ты моего забудь, вижу, что не перегорело у тебя, но его теперь бульдозером с места не сдвинешь. Он с детства такой. Я своего сына знаю. Помню, щенка захотел в семь лет, принёс домой . А я всю эту живность в квартире не люблю. Спросила: «Кто будет выгуливать?» А Макар упертый мальчик был всегда. Так вот, он сообщил нам с отцом, что сам будет жить на улице, раз друга его выгоняют. Сел на лавку и с утра до глубокой ночи сидел, как будто прикопали. Так что вернуть ты его не сможешь, Варь, и не рассчитывай.

Тут я уже в голос реветь начинаю.

— Ну-ка соберись, ты же актриса. Чему тебя только в Москве учили? Ты виду не должна показывать, особенно ему.

Болезненно улыбаюсь, лихорадочно убирая со стола, собирая чашки, ложки и блюдечки, иду на кухню, мою посуду.

Валентина Павловна засыпает ближе к часу ночи, как раз в это время у неё нормализуется давление, а я обращаю внимание на часы. Макара всё ещё нет.

Подхожу к детским кроваткам, поправляю одеяльца, ещё раз любуюсь тем, как смешно спит старшая, обняв сразу десять плюшевых игрушек, Машке нравится, когда кровать завалена медведями и зайцами.

Обуваю кроссовки в коридоре, и в этот момент замок щёлкает. Я, понимая кто это пришел, выпрямляюсь, поправляю на себе одежду, быстро заглядывая в зеркало. Бешеный пульс эхом отдается в ушах, будто кто-то сжимает мое сердце грубой ладонью. Оно стучит громко, почти как боевой барабан!

— О, а ты что здесь делаешь? — равнодушно чиркнув по мне взглядом, Макар снимает туфли, проходит мимо, разговаривая со мной издалека, — а мать где? С девочками всё нормально? Она звонила, сразу не услышал, а потом не стал перезванивать, чтобы не перебудить весь дом.

Я не отвечаю, разуваюсь и машинально иду за ним, застываю на входе в кухню, разглядываю его. Макар смотрится просто отлично. Так, как и должен выглядеть тридцатичетырехлетний преуспевающий красивый мужчина, довольный своей жизнью. Кажется, у него всё прекрасно, кожа будто блестит, нет намека на усталость или раздражение. На нём серый костюм, белая рубашка, стрижка, словно только что из салона, легкая аккуратная щетина. Макар всегда следил за своим телом, а сейчас, кажется, стал ещё шире в плечах. А мне становится стыдно за джинсы и простой свитер, небрежный хвост на голове.

Он скидывает пиджак, вешает его на стул, я не справляюсь с собой и жадно разглядываю твердую грудь, обтянутую белоснежной хлопковой тканью, ему очень идет. Ворот рубашки расст?гнут. Мой бывший выглядит довольным, спокойным и весёлым. И каким-то удовлетворенным, что ли. Встреча со мной приносит ему стеснение, но не вызывает особого беспокойства. Наверное, он хотел принять душ и лечь спать, завтра на работу, а из-за меня вынужден стоять на кухне и разговаривать. Так бывает, когда в твою квартиру неожиданно приходит кто-то чужой, без приглашения, и ты вроде бы не можешь его выгнать, но и предлагать что-то из-за банального гостеприимства не хочется. Макар совершенно спокоен.

В отличие от меня, испытывающей чувство трепета по поводу нашей встречи. Когда он вот так, в метре от меня, моё сердце просто скулит от боли.

— Твоей маме стало плохо, — выталкиваю из себя слова, — я помогла, девочек уложила.

Макар резко разворачивается, в синих глазах вспыхивает беспокойство за мать.

— А сейчас как она? — потирает подбородок, мельком взглянув на меня, снова отворачивается, опирается двумя руками на стул и смотрит в стену перед собой.

— Всё хорошо, давление спало, ей намного лучше. Если хочешь, — бешеный пульс не дает говорить уверенно, он выбивает из меня дух, и я произношу фразы сипло, как будто пробежала километр. — Я могу помочь, если нужно что-то ещё, то…

— Слушай, спасибо тебе, — наклоняется к пиджаку, трясёт полы, нащупывая внутренний карман, достаёт бумажник и идёт ко мне, проявляя искреннюю благодарность.

Моё сердце останавливается и не желает больше биться, по телу пробегает противная дрожь отвращения к самой себе. Макар привычно улыбается и достает из бумажника несколько крупных купюр.

— Спасибо тебе, — повторяет, протягивая мне деньги. — Мир держится не на китах, а на людской доброте.

Привычно шутит, как и всегда. Улыбается.

А мне кажется, что пол уходит из-под моих ног, взглядом черчу зигзаги по широкой крепкой груди бывшего мужа. Ничего не понимаю. Он пытается дать мне денег, как чужому человеку, как пришедшей по найму няне? Я даже отказаться не могу, настолько мне плохо. Макар останавливается в метре от меня. Всё ещё держит руку протянутой, а я взглядом утыкаюсь в его кадык, затем, полоснув выше по крупной мужской шее, замечаю небольшой засос. Он совсем свежий, ещё не успел налиться фиолетовым полностью. Очевидно, его оставила та, с кем он только что был на свидании.

Я не могу оторвать взгляда от этого расползающегося розовыми оттенками пятнышка на коже. Перед глазами вспыхивают картинки того, как она сидит у него на коленях и целует его губы, затем подбородок, шею… Страстно засасывает кожу, возбуждая его. Слёзы душат меня по новой. Пячусь к двери, машинально наклоняюсь, проталкиваю ноги в кроссовки.

— Варь, да ты не стесняйся, бери, — безразлично настаивает на своём мой бывший муж.

— Спасибо, мне не нужно, — хриплю, отделяя каждое слово паузой, едва шевеля пересохшими губами и облизывая их одеревеневшим языком.

«Хреновая же ты актриса, Варвара», — произношу про себя и выскальзываю в подъезд, аккуратно закрывая за собой дверь. Не хлопаю, чтобы не разбудить девочек. Да и не могу я, сил на это просто нет. Спускаюсь без лифта, наощупь бреду вниз по ступеням элитной многоэтажки. Ревность, боль, досада настолько ослепляют меня, что, оказавшись на улице, я только через несколько секунд понимаю — я настолько сильно реву, что слёзы текут ручьём и щёки вмиг становятся пунцовыми. Я одна посреди улицы, снова тратиться на такси не могу, автобусы уже не ходят, мне нужно вернуться к сестре, туда, где меня тоже никто не ждёт, но больше мне идти некуда.