Бывший (не) Твоя дочь

Глава 9

— Не знала, что ты еще и лжец, Старшинский.

— Прости. Я на самом деле был в клинике, но смог вырваться. Только приехал.

— Отдай мне мою сумку и пусть меня отвезут домой.

— Спешишь?

— Меня ждут.

— Муж? — он иронично выгибает бровь, но я вижу, что у него губа дергается. Так было всегда, когда Влад нервничал.

Значит, он не спокоен?

Мне плевать!

Мне ведь плевать, да?

— Мне нужна сумка.

— Нам нужно поговорить, Ася.

— Мне. Нужна. Моя. Сумка. — теперь уже я не совсем спокойна. Да я и не была. Говорить не о чем.

Почему же так дико стучит сердце?

Просто с ума сходит.

Долбит на каких-то немыслимых скоростях.

В висках отдает болью. Спускается ниже, к пупку. Еще ниже. Туда. Обволакивая вязкой негой, удушливым страхом.

— Ася. — его голос, такой низкий. Такой настоящий.

Совсем не кстати вспоминается то, о чем точно надо было забыть.

И что не забывается никак.

Так мучительно, что мечтаешь об амнезии.

Ночь. Самая первая. Брачная.

Я даже не знала сколько стоит свадебное платье. Просто Старшинский привёз меня в закрытый элитный салон, где не было цен. Оставил там. Не одну, с подругой и девушкой его брата. Я попросила группу поддержки.

Помню Васька шептала тихо:

— Тут платья от Веры Вонг и Зухаира Мурада! И еще на заказ шьют. Расшивают драгоценными камнями.

Честно, мне эти имена ни о чем не говорили, мне было всё равно. Я переживала, что платье будет стоить дорого. Было стыдно.

Словно я вымогательница какая-то, охотница за миллионами.

— Я не могу… — тихо шептала, когда сама управляющая магазином носила в примерочную платье за платьем. — Просто не могу.

— Малышка, с ума сошла? — подруга держала мою потную ладошку. — Твой муж долларовый миллионер, он может себе это позволить. И потом… ты же понимаешь, что невеста Старшинского не должна быть в дешёвом наряде?

Да, я понимала.

И забыла обо всем, когда принесли то самое платье.

Элегантное. Простое. Невесомое. Очень нежное.

В нём я была похожа на принцессу.

— Мы его берём. — уверенно сказала Василиса. — И фату. Еще нужны туфли и бельё.

Управляющая улыбнулась — она и сама прекрасно знала, что нам нужно будет вот это всё.

Боже… Я стояла перед зеркалом, представляя, как Влад будет снимать с меня всё это великолепие.

Платье было на крючках, и на шнуровке.

Ему пришлось нелегко.

Расстёгивал, и прижимался губами к обнажающейся коже. Позвонок за позвонком, миллиметр за миллиметром.

— Не бойся, маленькая, я буду осторожным.

— Я не боюсь. Я люблю тебя.

Тогда я первый раз осмелилась ему сказать о любви.

До этого не могла. Не знаю почему.

Называла любимый, ласковые слова говорила, повторяла, что он единственный, что неповторимый.

Но сказать — я люблю — не могла.

А тогда, когда он так терпеливо расстегивал крючки на свадебном платье, когда я чувствовала, слышала, как стучит его сердце, как сбивается дыхание…

— Что ты сказала?

— Я люблю тебя.

Влад повернул меня к себе, я запомнила выражение его лица, его глаз, до чёрточки. Он попросил осипшим голосом:

— Повтори…

— Я тебя люблю.

Мы целовались, платье до конца так и не сняли, прямо в нём я упала на кровать. Помогала Владу стащить его с меня.

Осталась в белье, в то время как мой жених, муж, был еще в смокинге.

— Какая ты красивая.

Меня колотило от смущения. Я мучительно краснела. Но тело прикрывать не хотелось. Хотелось, чтобы он смотрел, говорил, ласкал, целовал.

Любил…

— Люблю тебя. Люблю. Люблю! Люблю!

Мне почти не было больно, хотя преграду мы оба почувствовали. И крови было совсем немного. Небольшое пятнышко на простыне и на бедрах.

И много, много удовольствия.

Это было так невероятно!

Я не ожидала.

Я была потрясена.

— Влад… еще… люблю… тебя… тебя во мне. Очень. Пожалуйста. Еще… Боже… Люблю…

Мне хотелось это повторять. Меня словно прорвало. Хотелось говорить о том, как мне нравится быть наполненной им.

Переполненной.

Летать с ним.

Видеть эту дикую, необузданную страсть в его глазах.

Упиваться своей властью над ним.

И его властью над моим телом.

Как он хрипло командовал что мне делать, каким был требовательным, ненасытным.

Жадным до меня.

— Не могу… ты… ты меня околдовала просто. Ничего не могу делать.

И после медового месяца, и после небольшого свадебного путешествия мы всё еще были такими жадными друг до друга.

Влад мог приехать в середине дня, вытащить меня с лекции, и прямо в машине начать раздевать.

— Пожалуйста… давай дома…

— Не могу, сейчас надо, я только поцелую.

Я так радовалась этому, его страсти, желанию. Тому как он старался меня присвоить. Словно клеймо ставил.

Однажды его мать сухо бросила мне:

— Вы же понимаете, Ася, что страсть пройдёт? И что останется? Полтора класса образования?

Я была шокирована её словами.

— Я окончила школу с золотой медалью. И сама поступила на бюджет. Я училась в музыкальной школе.

— И что? Вы меня сейчас чем-то удивить пытаетесь? Как будто я не знаю чего стоит провинциальная медаль и баллы за ЕГЭ и как их могут получить красивые девочки.

Красивая девочка.

Это меня убило. Унизило. Она думала, что я… что сделала для того, чтобы стать медалисткой?

— Я… я… я была девственницей.

— Ну, девственность в наше время не стоит дорого.

— В смысле? — еще один шок.

— Операции делают сплошь и рядом.

— Какие?

Боже, я даже не знала, что такие бывают.

И я не могла рассказать Владу о том, что сказала его мать.

Просто вечером у меня поднялась температура, начался жар.

А у его мамы случился приступ.

И он повёз в больницу её.

А я лежала под тонким одеялом, и тряслась от сильнейшего озноба. Мы были в гостях у его родителей. Я не знала, где взять другое одеяло.

И почему-то боялась, что кто-то зайдет в мою комнату.

Ужасно, когда самые сладкие воспоминания переплетаются с самыми горькими и мерзкими.

— Ася.

— Влад, отдай сумку. И закончим на этом.

— Я знаю, что у тебя проблемы. Я могу их решить.

— У меня нет проблем.

Говорю, а голос срывается, потому что вспоминаю жуткий неоновый свет в кабинете доктора, его строгий взгляд. И слова, убивающие меня.

— Вы понимаете, что ваша дочь умрёт тут?

— Ася…

— Что тебе нужно от меня? Что? Я тебя ненавижу!

Резко поворачиваюсь, чтобы бежать. Бежать от человека, который меня сломал, растоптал, унизил. Убил.

Но понимаю, что не могу.

Не могу убежать. Не ради себя.

Ради Дарины.

— Хорошо, Старшинский. Ты выиграл. Мне нужна помощь.