Человеческий фактор

1. Смелость велика (вполне возможно)

Когда я был маленьким, моя семья жила в различных странах Восточной Азии, Восточной Африки и Ближнего Востока, и когда я рос в этих диктаторских государствах и племенных королевствах, я остро осознавал, что, будучи американцем, отличаюсь от других, а также имею особый статус и привилегии, которые дает мне моя национальность. Богатство моей семьи, обычное по американским меркам, по меркам принимающих нас стран было огромным. Во время потрясений в этих нестабильных местах моей семье нужно было лишь сесть на ближайший самолет домой, в то время как коренные жители страны вынуждены были оставаться и испытывать страдания. Соединенные Штаты были для нас убежищем, в котором мы всегда могли скрыться в трудную минуту.

Во время наших редких визитов в США я чувствовал, как с меня спадает груз, зная, что я могу думать и говорить так, как мне вздумается. В великом многоголосии меня окружали процветание, открытость, творчество и свобода. В Африке и Восточной Азии я никогда не видел дорог с числом полос больше двух, и которые, как правило, были с выбоинами или не имели дорожного покрытия, и система автострад в Лос-Анджелесе с шестью, а иногда и восемью полосами движения поразила мой юный взор. Уже тогда я предвидел иммиграцию будущих десятилетий, когда попасть в Соединенные Штаты станет целью людей во всем мире. Я понимал, что в США за несколько часов работы подсобным рабочим человек может заработать больше, чем за месяц в большинстве других стран мира. В Америке все работало. Из крана текла вода, в розетках было электричество, а полиция была честной.

Несмотря на разочарование 1970-х годов, мне казалось, что американец, живущий в Америке, должен чувствовать себя в раю и наслаждаться повседневной жизнью. В США я также чувствовал себя немного не в своей тарелке, и мне всегда казалось, что я должен что-то продемонстрировать, доказать, что я по праву принадлежу к этой стране.

Самыми заметными американцами в нашем африканском городе, — который из-за тропического климата и открытых дренажных систем был наполнен сильными запахами — были морские пехотинцы, охранявшие посольство США. Жили они в Доме морской пехоты, расположенном всего в квартале от нашего собственного дома. Каждый день на рассвете колонна морских пехотинцев пробегала через весь район, и во время бега они скандировали в такт речевки, но негромкими голосами, чтобы не разбудить соседей. В этот ранний час африканцы, идущие на работу или устанавливающие на улице лотки с фруктами и хлебом, при виде морпехов тихонько выкрикивали приветствия на английском и суахили, создавая своеобразный аккомпанемент их строевым песням.

Каждое утро, на построении, морские пехотинцы поднимали перед своим расположением американский флаг. «Это мой флаг», — говорил я себе. Морпехи были моей связью с родиной; частенько я даже бегал по тому же маршруту, что и они, направляясь утром в школу.

Я вернулся в США, чтобы поступить в колледж и пройти курс обучения в лагере морской пехоты для кандидатов в офицеры — это такое знакомство с уникальной культурой морской пехоты, когда тебе бреют голову и орут. Это заняло два лета. Большинство кандидатов первого лета на второе так и не вернулись, я же гордился тем, что был одним из немногих, кто остался. Возвращаться следующим летом, и заново проходить учебку было очень тяжело.

В студенческих городках той поры считалось не особенно стильным вступать в ряды морской пехоты. Мода диктовала, что длинные волосы — это шик, а бритые головы означали глубокое эмоциональное расстройство. Это был нехоженый путь, отличный от конформизма. Я был пехотным офицером в течение трех лет, и мне очень нравились товарищество морских пехотинцев и их чувство долга. Хотя большинство морских пехотинцев покидают Корпус после первого срока службы, длящегося от 3-х до 6-ти лет, мы все вели себя так, будто оставались там на всю жизнь, потому что морская пехота прививала нам чувство сопричастности. Корпус морской пехоты не был безликой бюрократией, а живым институтом, и он принадлежал нам как наша личная собственность.

В Корпусе морской пехоты существует эффективная и победоносная культура, которая вдохновляет на успех. Когда Корпус терпит неудачу, морские пехотинцы погибают. Когда что-то идет не так, — как во Вьетнаме, — морская пехота изучает и совершенствует свои слабые стороны. Приверженность традиционной структуре званий на самом деле помогает сохранить управленческие слои горизонтальными, не допуская появления новых уровней служебной иерархии.

Во время службы в морской пехоте я много времени проводил в разъездах со своей пехотной ротой и некоторое время провел в одиночку, выполняя специальные задания. Однажды вечером, сидя на вершине холма на одном из островов в Индийском океане, я понял, что хочу делать дальше: жениться и завести семью. У меня было представление о моей идеальной жене. Бóльшую часть своей зарплаты во время службы я откладывал, поэтому у меня было достаточно денег, чтобы взять отпуск. Я поступил в магистратуру, встретил женщину, о которой мечтал, и вскоре мы поженились.

После аспирантуры я устроился на работу на Уолл-стрит. Каждый день я приходил на работу рано утром и звонил по телефону людям, которые не особо хотели со мной разговаривать. Бизнесом двигают деньги, а для того чтобы делать деньги, необходимо контактировать с людьми. Я научился «делать звонки», вступать в контакт, даже если результатом может быть отказ и унижение. Это тяжелая работа, и никому не стóит с ней мириться, если только вы действительно озабочены тем, чтобы чего-то достичь.

В конкурентной американской экономике выигрывают те, кто умеет устанавливать контакты. Я узнал об этом из разговоров с военными рекрутерами и биржевыми маклерами. Им приходилось делать «холодный» звонок за «холодным» звонком, сталкиваясь с отказами сотни раз в день. Со временем их характеры, казалось, ожесточались, и они становились эмоционально отстраненными, но упорная работа приносила им успех.

Контакт — это то, что движет человеческим прогрессом. Билл Клинтон и Джордж Буш установили тысячи контактов, чтобы собрать деньги и получить политическую поддержку. Любой бизнес строится и поддерживается людьми, которые выходят на улицу и знакомятся с другими. Именно поэтому важность «делать звонок» была самым ценным уроком, который я получил на Уолл-стрит.

Тем не менее, деньги никогда не являлись для меня особым стимулом, поэтому через несколько лет я обнаружил, что чувствую знакомую тягу к службе и приключениям, ту же самую, которая влекла меня в Корпус морской пехоты. Еще Аристотель задавался вопросом, как человек должен вести свою жизнь, и я много размышлял о важных вещах, — так сказать, о деяниях и судьбе, — решив в итоге отправить свое резюме в ЦРУ. Меня всегда волновало оружие массового уничтожения. С распространением ядерных и других страшных оружейных технологий я понимал, что это лишь вопрос времени, когда американский город станет мишенью и, возможно, будет уничтожен. Станет ли ЦРУ путем к великим свершениям, к предотвращению ядерной войны или к заблаговременному предупреждению о следующем Перл-Харборе?

Представитель ЦРУ, ответивший на мое резюме, направил меня в местный колледж, где вербовщики Управления назначили серию письменных тестов.

Вместе с другими претендентами я ждал возле лекционного зала, и все мы размышляли, как себя вести. А что, если «тестирование» уже началось?

Пожилой мужчина позвал нас в комнату и провел серию тестов, некоторые из которых предназначались для оценки интеллекта, но многие были личностно-ориентированными или психологическими, с вопросами вроде: «Что бы вы предпочли: написать стихотворение или посмотреть фильм?» Некоторые из прямых вопросов в стиле «да или нет» были сформулированы несколько архаично: «Нравится ли вам шутить на вечеринке?» Другие были откровенно жуткими: «Просыпаетесь ли вы по ночам в пóту», «Говорят ли о вас другие люди, когда вас нет рядом?», «Следят ли за вами?» или «Хотите ли вы иногда просто причинить боль другим?». Больше ни одного из претендентов я не видел.

Вскоре после тестов у меня на работе зазвонил телефон. «Будьте у себя дома в 19:00, мы пообщаемся», — сказал звонивший. Я постарался быть дома задолго до 19:00 и сел рядом с телефоном, но он не зазвонил. Следующие несколько дней я снова старался быть дома в 19:00. Спустя несколько месяцев я наконец снова услышал этого абонента.

— Я понял, что произошло, — сказал он. — Человек, который звонил вам в прошлый раз, передал мне ваш номер телефона, а эта тройка похожа на восьмерку, поэтому я не смог до вас дозвониться.

Он назначил мне следующую серию тестов — проверку на полиграфе.

Полиграф поставляется в небольшом чемоданчике, прозванном «ящиком». Мой экзамен на «ящике» проходил в гостиничном номере недалеко от Вашингтона, округ Колумбия. Шторы были задернуты. Моим экзаменатором оказался массивный и устрашающего вида мужик с головой, весившей, наверное, фунтов пятьдесят. Он подключил меня к «ящику», присоединив к кончикам пальцев провода, стянув ремнем грудь и закрепив манжету для измерения давления вокруг верхней части руки. Позже он перевесил манжету на икру на ноге, сказав, что так показания будут лучше. Экзаменатор задал около десяти вопросов, начиная от простых, таких как: «Вы претендуете на работу в Управлении?» и «Вы родом из Каспера, штат Вайоминг?», — до более серьезных, таких как: «Употребляете ли вы наркотики?» и «Работаете ли вы в настоящее время на иностранную разведслужбу?». Мой тест занял почти весь день. Экзаменатор заглядывал в таблицы — казалось, его беспокоили некоторые мои реакции; он повторял некоторые вопросы и придумывал новые.

Очевидно, мои ответы «ящику» удовлетворили, потому что Управление продолжило меня проверять. Оно послало следователя опросить нескольких моих друзей и знакомых на предмет моей благонадежности. При встрече с ними много лет спустя, они бросали на меня косые взгляды и спрашивали: «Помнишь, как тот парень в темном костюме и белых носках пришел меня допрашивать и спросил, можно ли доверить тебе важные секреты правительства США? Что ему было нужно? Что это было?»

Следующим этапом процесса поступления была серия собеседований в Вашингтоне, округ Колумбия. Они проходили в гостиничных номерах, всегда с включенным телевизором на заднем плане. Первое собеседование я проходил с человеком, отвечающим за программу обучения. У него отсутствовали пальцы на левой руке, но в его сознании они, должно быть, все еще были, потому что он указывал и жестикулировал фантомными перстами.

Вместе со мной на собеседование пришла моя жена. Роджер спросил мою жену, знает ли она, какая организация проводит со мной собеседование. Недавно он проводил собеседование с кандидатом, который не сообщил своей жене о цели собеседования, и на его вопрос: «Что вы думаете о карьере в ЦРУ?» — та закричала: «Карьера где?»

Роджер сказал, что отклонил кандидата, потому что считал, что тот должен был быть честен со своей женой. Я же посочувствовал соискателю, который, должно быть, просто пытался поступить правильно по отношению к своей дражайшей половине. Почти двадцать лет спустя в одних ЦРУшных мемуарах рассказывается похожая история[8], но я подозреваю, что она была апокрифической, частью фольклора Управления. Роджер сказал вслед за этим:

— В любом случае, не волнуйтесь, на самом деле мы не «увольняем» людей!

До собеседования я полагал, что все сотрудники Управления являются сотрудниками Госдепартамента, работающими под дипломатическим прикрытием в посольствах, но Роджер спросил, не рассмотрю ли я возможность работы в рамках разведывательной программы, проводящейся не по линии Госдепартамента[9]. Я жил в других странах и занимался бизнесом, поэтому он решил, что я буду хорошим кандидатом. Я согласился.

Он объяснил, что цель программы, не связанной с Госдепартаментом, — получить доступ к потенциальным источникам разведывательной информации, недоступным для дипломатов. Террористы и ученые, занимающиеся разработкой ядерного оружия, естественно, с ними не разговаривают. Иранским дипломатам их правительство категорически запретило общаться с американскими дипломатами. Руководители Управления во время наших собеседований прямо говорили, что система дипломатических представительств с точки зрения ведения разведки больше не эффективна, и будущим ЦРУ должна была стать программа, не связанная с Госдепом.

После моего собеседования с Роджером пришло несколько групп из трех-четырех грузных женщин, чтобы обсудить различные более обыденные кадровые вопросы, такие как зарплата и страховка. Как правило, во время встречи говорила только одна женщина, остальные слушали и кивали.

Последовало еще несколько собеседований, и я полностью вошел в режим интервью, откидываясь на краешек стула в готовности давать энергичные ответы. Но вопросов так и не последовало. Интервьюеры просто представлялись, садились и рассказывали о себе. Я сидел прямо и внимательно кивал в нужные моменты, размышляя, не является ли все это проверкой. Хотят ли они, чтобы я перебивал, проявляла агрессию? Нет, решил я, они просто хотят рассказать о себе. Никто из интервьюеров не подготовил никаких вопросов, потому что никто из них не был заинтересован в том, чтобы расспрашивать меня.

Когда последний интервьюер и последнее стадо администраторов ушли, в гостиничный номер ворвался коренастый мужчина, представившийся руководителем разведывательной программы, не связанной с Государственным департаментом. Пропустив обычную болтовню, он окинул нас жестким взглядом и, как мне показалось, очень долго молчал.

Наконец он произнес:

— Вы видите меня сейчас в первый раз. Расскажите мне, что вы обо мне думаете. Расскажите мне, что вы обо мне знаете. Что заставляет меня двигаться?

Мой разум зашевелился от неожиданного вызова моей шпионской проницательности и интуиции. Я открыл все свои органы чувств, чтобы проанализировать ситуацию, человека и то, что все это значило. Его внешний вид был ужасен, но я был уверен, что он знает об этом, и это являлось частью испытания. Я провалюсь, если не дам ему честный анализ.

— У вас морбидное ожирение, — высказался я, — и это «тяжелый» вид ожирения, вызванный стрессом и неправильным питанием. Мешки под глазами и желтоватая кожа. У вас мрачная аура, в отличие от розового, веселого сияния, которое есть у некоторых тучных людей. Это наводит на мысль о том, что…

— Я владею долей в бизнесе в Портленде, — огрызнулся он, услышав достаточно, и поняв, в каком направлении я двигаюсь. — И занимаюсь этой работой уже тридцать пять лет. Я могу уйти на пенсию в любой момент, когда захочу. Могу забрать свой пенсионный чек, плюс я могу поехать в Портленд и работать в своем бизнесе в любое время, черт возьми, когда захочу.

Он перешел на разговорный стиль, как и другие интервьюеры, и заговорил о себе, описывая свои прошлые задания в ЦРУ с указанием места и продолжительности пребывания в каждом из них.

Он принимал непосредственное участие в планировании неудачной попытки спасти американских заложников, удерживаемых в американском посольстве в Тегеране. Он придумал, как можно сделать так, чтобы автомобили, которые будут использоваться в попытке спасения и которые в противном случае будут слишком высокими, чтобы поместиться в вертолеты, стали ниже к земле за счет снижения давления в шинах. Он рассказывал нам об этом так, словно миссия по спасению заложников была успешной, а не катастрофой века, которая помогла сместить президента и выставила Америку бессильной в глазах ее врагов.

По его словам, во время пребывания во Вьетнаме он заплатил банде погонщиков слонов, чтобы те сообщали ему разведывательную информацию. Эти люди путешествовали со своими слонами, что-то слышали и видели, поэтому он придумал бамбуковую палку с радиоприемником, с помощью которого они могли передавать сообщения. Когда он впервые дал бамбуковую палку погонщикам слонов, они выглядели обеспокоенными, и объяснили, что тот вид бамбука, который он принес, растет только в Южном Вьетнаме и покажется подозрительным людям на севере. Ему пришлось потрудиться, чтобы достать им нужный сорт бамбука. Несмотря на правильный бамбук, вьетконговцы в конце концов что-то заподозрили и убили всех погонщиков слонов, а заодно и всех их животных.

— Смысл этих историй, — сказал он, — в том, чтобы показать, что сотрудники должны быть готовы к самым разным действиям.

Проговорив без пауз почти два часа, в течение которых мы с женой хранили полное молчание, он наконец сверился с часами, извинился и ушел.

Собеседование было окончено. Несмотря на то, что я чуть не промахнулся с шефом, через несколько дней я получил указания явиться в Вашингтон для начала курса обучения.

2. Тренировочные дни

На время обучения нам дали вымышленные имена. Несмотря на то, что это были бросовые псевдонимы, предназначенные только для курса подготовки, они прижились, и мы, как правило, использовали их среди друзей и коллег в Управлении на протяжении всей своей карьеры. Меня прозвали Ишмаэлем. Моя новая группа, преисполненная энтузиазма, начала свое великое приключение, собравшись в одном из кабинетов в малоэтажном офисном здании в районе Вашингтона, округ Колумбия. Это была учебная «конспиративная квартира», специально выбранная для того, чтобы никоим образом не быть связанной с Государственным департаментом, и поэтому, предположительно, обеспечивающая лучшую маскировку для обучения сотрудников, которые не будут работать под дипломатическим прикрытием.

В первые дни обучения к нам приходил психолог и рассказывал о психологических и личностных тестах, которые мы проходили перед поступлением. Он сказал, что нас выбрали потому, что эти тесты показали в нас смесь экстраверта и интроверта. Мы могли хорошо работать с другими людьми, но в то же время были способны проводить длительное время в одиночестве. Я спросил его о некоторых странных вопросах теста, таких как «Следят ли за вами?» и «Хотите ли вы иногда причинить вред другим?», — мне показалось, что они слишком явно предназначены для отсеивания сумасшедших; конечно, никто не будет настолько глуп, чтобы отвечать на них утвердительно. Он ответил, что некоторые люди действительно верят, что за ними следят, а некоторые действительно хотят навредить другим. Такие люди не находят в подобных вопросах ничего необычного, поэтому, хотите верьте, хотите нет, но они отвечают утвердительно.

Психолог также объяснил, что Управление стремится отсеять всех, кто верит в беспрекословное повиновение, потому что наша работа потребует от нас нарушения многих иностранных законов. Нам придется руководствоваться нашим заданием и нашими суждениями, а не правилами чужой страны.

— Нам нужны люди, которые сомневаются, — сказал он, — люди, из которых получились бы плохие охранники концлагерей.

В тот первый официальный день учебы нас поприветствовал Роджер, сообщив:

— Это лучший класс, который у нас когда-либо был.

Я предположил, что за его отсутствующими пальцами, должно быть, скрывается бомба, заложенная киллером, или схватка с террористом на ножах.

— Нет, — ответил Макс, один из моих новых одногруппников. — Он потерял их из-за газонокосилки.

Наш старший инструктор, Гарри, приветствовал нас на курсе, сообщив при этом:

— Этот класс значительно превосходит предыдущие, он гораздо более высококвалифицирован.

Большинство выступавших вслед за ним также поздравляли нас с тем, что мы гораздо более квалифицированы, чем предыдущие учебные группы. Все выступавшие подчеркивали, что Управление стремится отказаться в своей деятельности от использования посольств, и что мы представляем будущее ЦРУ.

Первая неделя оказалась «адской неделей», по жестокости намного превосходящей отжимания и издевательства в лагере морской пехоты. Каждый день по десять часов к ряду, с редкими перерывами, мы сидели в спертом воздухе конференц-зала, разумеется, с задернутыми шторами, пока череда сотрудников Управления рассказывала о себе, своей повседневной жизни, своих мнениях и чувствах, а также о своих прошлых заданиях. Каждый выступающий приходил с опозданием, что не имело особого значения, поскольку предыдущий оратор обычно еще не заканчивал говорить. Никто из выступающих не пользовался записями и никак не организовывал свои выступления. Они приходили, брали чашку кофе, садились и монотонно разговаривали. Я написал записку своему одногруппнику Максу, попросив объяснить, о чем идет речь. Он ответил: «Добро пожаловать в стиль публичных выступлений Управления. Самый высокопоставленный парень в комнате говорит столько, сколько хочет, а парни рангом пониже сидят и слушают». Это было мучительно.

Познакомившись со своими новыми одногруппниками, я узнал, что мой путь в Управление был необычным. Большинство новых сотрудников приходили на работу через личные связи или через «слепые объявления» — газетные объявления о приеме на работу в неназванные компании, ориентированные на людей с опытом ведения международного бизнеса, изучения иностранных языков и зарубежных поездок. Работа в Управлении была для меня патриотическим долгом, поэтому к такому способу найма я относился настороженно. Респонденты слепых объявлений приходили в ЦРУ не из чувства долга; в основном это были безработные, ищущие работу. Мой одногруппник Йона, высокий рыжеволосый мужчина, ответил на объявление вслепую и описал весь процесс.

— Представьте себе, что я почувствовал, когда узнал, кто стоит за этим слепым объявлением! — сказал он. После приема на работу Йона сначала работал референтом в штаб-квартире.

Макс, однако, был завербован из военизированного подразделения Управления и называл себя «мордоворотом»[10]. Вид у него был по-армейски суровым, на голове он носил стрижку «под ежик». Он не подходил под типичный профиль человека, который много путешествует и говорит на иностранных языках, но он был уверен в себе и имел большой опыт работы в Управлении. У нас было схожее военное прошлое, и вскоре мы подружились.

Учитывая их предыдущую работу в ЦРУ, Макс и Йона знали свое дело. Я попросил их высказать свое мнение о полиграфе. Мой собственный экзамен занял почти целый день. Макс ответил:

— Это еще ничего страшного, — и объяснил, что, когда он только поступил на службу, «ящик» использовался для отсева гомосексуалистов. Проверяющему не понравилась его реакция на тот набор вопросов, он решил, что тот что-то скрывает, и заставил его пройти новый тест, основанный только на вопросах о гомосексуальности, среди которых был вопрос: «Держали ли вы когда-нибудь в руке пенис другого мужчины?» После теста проверяющий все еще не верил ему, но все равно допустил его в Управление при условии, что тот подпишет специальную форму, подтверждающую, что он не гомосексуалист, и пообещает не участвовать в гомосексуальном поведении. — По-моему, ты еще легко отделался, — резюмировал Макс.

Для меня же «ящик» стал изнурительным делом на целый день. У Макса на это ушло два дня. У Йоны все было иначе. Он похвастался:

— С момента встречи с проверяющим до момента ухода у меня ушло двадцать пять минут.

Наши инструкторы были отставными оперативниками, в основном работавшими в Западной Европе. Гарри провел время в Восточной Азии и на Ближнем Востоке, являлся главой резидентуры в одной из стран во время революции. Я был там в детстве в то же самое время. Мы даже поняли, что у нас есть несколько общих знакомых.

В ночь революции моя семья слышала стрельбу из стрелкового оружия, которая продолжалась всю ночь. В воздух палили из винтовок и пистолетов. Несмотря на весь шум, переворот оказался бескровным, почти никто не пострадал. Поскольку моя семья только что приехала, жили мы во временной квартире в центре города, и на следующий день мой отец тайком отправился на поиски еды. Вернулся он целым и невредимым, и когда на улицах стало безопасно, мы осторожно вышли в город. Мостовые были усыпаны стреляными гильзами и срикошетившими то тут, то там, пулями. Странным образом я заполнил этими сувенирами коробку, которая хранится у меня в подвале до сих пор.

Центральное разведывательное управление традиционно направляло шпионов за границу по линии Государственного департамента, поэтому наш учебный курс был призван научить нас работать в качестве дипломатических работников. Этот курс, в котором наша шпионская деятельность разворачивалась в вымышленной стране Слобовия, до сих пор является основой обучения в ЦРУ.

Преподаватели с удовольствием придумывали и обсуждали малоизвестные факты о Слобовии: черты характеров слобовийских лидеров, слобовийские исторические анекдоты и так далее. Сценарий Слобовии был разработан в 1950-х годах и с тех пор видоизменился лишь ненамного. Мы пролистали толстую папку с информацией об этой причудливой стране.

— Лучшие слушатели — это актеры-методисты, люди, которые убеждают себя, что они действительно находятся в Слобовии, — сообщил нам один из инструкторов. Мой одногруппник Йона усиленно штудировал книгу по Слобовии, а позже демонстративно показывал свое владение слобовийским языком.

Основной задачей секретной службы был поиск людей, имеющих доступ к секретной информации, представляющей интерес для американского правительства, и их последующая вербовка для ведения агентурной разведки. Традиционным способом знакомства с новыми людьми за границей были дипломатические приемы, и наши занятия начались с посещения учебной псевдо-вечеринки в «посольстве», где нам предстояло знакомиться с инструкторами, игравшими роль потенциальных источников информации.

За наши конспиративные квартиры отвечал грузный юноша по имени Мо. В день нашей первой фальшивой коктейльной вечеринки он прибыл на конспиративную квартиру, чтобы пополнить холодильник и шкафы коллекцией алкогольных напитков, которые Макс окрестил «личным резервом Мо». Парень расставил образцы напитков на столе в конференц-зале и назначил себя барменом.

Мы с Максом прибыли на «вечеринку», попросили у Мо две бутылки пива и принялись за работу, смешавшись с группой наших слобовийских «гостей». Нам были назначены конкретные люди, с которыми мы должны были попытаться установить личное знакомство в надежде договориться о более приватной встрече в будущем. Я обошел всех собравшихся, познакомился со своим объектом и взял у него номер телефона для встречи за обедом. Макс проделал со своим визави то же самое. Все выглядело как довольно простое знакомство со шпионажем.

На следующий день в офисе конспиративной квартиры мы с Максом почувствовали, что что-то не так. Заметив нас, Гарри рявкнул:

— Вы двое, Макс и Ишмаэль, пройдите в конференц-зал!

Там мы обнаружили группу инструкторов.

— О чем вы, черт возьми, думали на дипломатическом приеме вчера вечером? — требовательно спросил Гарри. Остальные хмурились и ворчали. Они были искренне расстроены.

— Ну, я думаю, что занятие прошло хорошо, — неуверенно произнес я. — Мы нашли свои объекты, завязали хорошую беседу, а затем договорились о последующих встречах. По-моему, все прошло отлично.

Ворчание инструкторов усилилось. Когда Гарри увидел, что мы с Максом понятия не имеем, что произошло не так, он терпеливо объяснил, что дипломаты никогда не пьют на дипломатических приемах прямо из пивных бутылок.

— Я пытался вам помочь, — добавил наш старший инструктор. — Припоминаете, как я спросил, не хотите ли вы взять бокал?

Я действительно помнил такое, но думал, что Гарри просто пытался быть вежливым. Мы с Максом признали свой промах, но инструкторы так и не дали нам забыть о нем.

Инструкторы проводили с нами занятия в классе и практические упражнения по шпионскому ремеслу и вербовке агентов. Для меня наиболее сложной была аудиторная часть, поскольку она означала долгие часы сидения в закрытой, зашторенной, лишенной воздуха комнате, слушая, как ветераны Управления бубнят о чем-то своем. По крайней мере, им платили разумную почасовую ставку, не имевшую ничего общего с той халявой, которая разразилась несколько лет спустя, после 11-го сентября. Их работа ограничивалась тридцатидевятичасовой рабочей неделей без сверхурочных, что означало, что наш учебный день обычно проходил с 8-ми до 5-ти, а ночная работа была редкостью. Конечно, если инструктор не успевал отработать свои 39 часов за неделю, он мог продлить вечер пятницы, выступая на любую тему, которая щекотала его воображение, пока не достигнет своей цели. Как и многие пожилые мужчины, инструкторы любили говорить и быть услышанными. Это была мечта хвастуна.

Занятия в классе были тяжелым трудом, и после многих месяцев я приобрел отвращение к долгим беседам. И по сей день я с трудом принимаю приглашения на ужин, боясь оказаться в ловушке со скучным собеседником.

Во время предыдущих курсов преподаватели записывали свои выступления на видео, поэтому, если у них была назначена встреча и они не могли прочитать лекцию лично, они включали видеозапись и мучили нас с видеомагнитофона. Мы наблюдали, как Роджер зачитывает трехчасовую лекцию о «международных финансах», бóльшая часть которой состояла из того, что он держал в руках иностранную валюту и говорил: «Это немецкая марка. Это британский фунт…»

Я считал обучение необходимым злом, препятствием, которое нужно преодолеть, чтобы отправиться на реальное полевое задание за границу и защитить нашу страну — все, что угодно, лишь бы почувствовать себя настоящим оперативником. Йона лучше справлялся с разочарованием, сохраняя на лице заинтересованное выражение и задавая вопросы, призванные продемонстрировать интерес и энтузиазм. И все же с каждым днем, проведенным в этом классе, я чувствовал себя слабее; а «Чарли», каждый день занимаясь шпионажем, становился сильнее. Время — это все, что у нас есть на этой земле, и я знал, что хочу провести его в борьбе с врагами Америки. Я также знал, что мои преподаватели чувствительны к «отношению», поэтому мне нужно было в первую очередь стереть с лица скучающую хмурость.

Вскоре я придумал решение. Моих познаний в иностранных языках было недостаточно, поэтому каждый день перед работой, на перерывах, во время обеда и после работы я составлял списки иностранных слов и фраз для заучивания. Сидя в аудитории, я держал список на коленях, чтобы незаметно заглядывать в него. Пока преподаватели болтали, я запоминал. Слушая лекции и одновременно заучивая, я чувствовал себя востребованным и продуктивным. Постепенно скучающая хмурость исчезла.

Я также каждый день вставал пораньше, чтобы заняться спортом: бегал в парках рядом с домом или тренировался на тренажере, который хранил в подвале. Я видел плохое физическое состояние коллег, особенно выпускников курсов середины и конца 1980-х годов, и хотел поддерживать себя в отличной форме. Чтобы следить за показателями, я выполнял упражнения, которые мог измерить, например, бег на дистанцию, подтягивания и тренировки с отягощениями. Если показатели оставались прежними или увеличивались, я хотя бы знал, что не разваливаюсь на части.

Обучение вне класса предполагало встречи с инструкторами, игравшими роль действующих или потенциальных агентов. Мы вели контрнаблюдение на машине, в общественном транспорте, пешком или комбинированным способом, пока не прибывали на встречу, которая обычно проходила на конспиративных квартирах, в гостиничных номерах, в наших домах, домах инструкторов, ресторанах или парках. После этого мы все записывали в виде отчетов в надлежащей для Управления форме. В ЦРУ существовали строгие стандарты написания текстов. Орфография и грамматика всегда должны были быть безупречными.

В дни занятий, когда работы в классе было меньше, у меня часто появлялось свободное время для изучения языков и общения с семьей. Я старался выполнять задания за три часа. Некоторые мои одноклассники, в частности Йона, утверждали, что работают по двадцать часов в день. Обеспокоенный тем, что я что-то упускаю, я изучил их письменные отчеты о проделанной работе и с облегчением убедился, что они были такого же качества и объема, как и мои.

Инструкторы настоятельно рекомендовали нам составлять подробные письменные отчеты о наших встречах. После одной из учебных встреч с инструктором в его доме Макс описал интерьер следующим образом: инструктор был «стайной крысой»; его дом был «грязным, со стопками бумаг и кучами мусора повсюду. Настоящий свинарник. Можем ли мы полагаться на агента, у которого дома такой срач?» Инструкторы прочитали отчет Макса, передали его по кругу, получили огромное удовольствие и потом безжалостно дразнили грязнулю-инструктора. Все они в то или иное время побывали в этом доме и с вердиктом «свинарник» были вполне согласны. Когда жена засранца узнала о случившемся, она заставила его выбросить все скопившиеся вещи, а затем оплатить дорогостоящий ремонт.

Наши преподаватели участвовали в откровенных дискуссиях о суровых реалиях работы с агентами. С тех пор как «Господь повелел Моисею послать соглядатаев, чтобы высмотреть землю Ханаанскую», хорошие руководители признают ценность разведки с помощью человеческих источников[11]. Мой опыт работы в ЦРУ ограничивался сбором разведывательной информации в рамках секретной службы, или, по-другому, Оперативного директората.

Скелет в шкафу секретной службы заключался в том, что главной миссией ЦРУ с момента ее основания была вербовка советских шпионов, — а это Управлению никогда не удавалось. Методы, использовавшиеся во время наших занятий по вербовке, казались действенными, инструкторы — преданными и умными, но советских шпионов было очень трудно, и даже невозможно, завербовать, и наши инструкторы признавали это. Они рассказали нам, что единственные советские шпионы, с которыми работало ЦРУ, были добровольцы[12].

Наши сотрудники сталкивались с советскими людьми на общественных и дипломатических мероприятиях и документировали эти встречи в письменном виде. «После каждого социального контакта с советским человеком, — сказал нам один инструктор-ветеран, — мы просто делали эти досье все толще и толще». Осознание того, что наши инструкторы так и не овладели на практике навыками, которым они обучали, вносило небольшое, но неизбежное трение в занятия, на которых мы изучали нашу новую профессию.

Сам акт добровольной работы на иностранную разведку был непростой задачей. «В двух наиболее важных шпионских делах Холодной войны с участием советских добровольцев, Попова и Пеньковского, этим двум советским офицерам ГРУ пришлось буквально бросаться на западных чиновников, прежде чем их предложения о шпионаже были приняты»[13].

Информация, предоставленная КГБ сотрудниками ЦРУ Эдвардом Говардом, Олдричем Эймсом, Гарольдом Николсоном и агентом ФБР Робертом Ханссеном, впоследствии привела к казни или тюремному заключению большинства последующих добровольных агентов. В апреле и июне 1985 года Эймс передал в КГБ информацию обо всех советских оперативных делах, разрабатываемых в Управлении[14]. (В 1990-е годы Комитет государственной безопасности трансформировался в Службу внешней разведки [СВР] и Федеральную службу безопасности [ФСБ], но для простоты я буду называть их КГБ. Главное разведывательное управление [ГРУ] — советская военная разведка, смежная структура КГБ).

В 1950-х годах Управление искало разведсведения о Советском Союзе, прорыв туннель из Берлина в Восточную Германию и прослушивая советские кабели связи. Гарри гордился работой, которую он проделал с берлинским тоннелем.

— Зубы у меня прорезались… — тут он сделал паузу, наслаждаясь восторженным вниманием аудитории, — в Берлинском тоннеле.

Макс спросил:

— А разве дело с берлинским туннелем не было провалено?

Гарри объяснил, что, хотя Советы узнали о туннеле от Джорджа Блейка, их собственного источника в британской секретной службе (СИС), задолго до того, как сам туннель был построен, они решили позволить нам продолжить проект, чтобы защитить личность Блейка. Некоторая информация, полученная в ходе операции с туннелем, оказалась полезной, но она также была выдана добровольно. (В некоторых мемуарах ЦРУ, включая мемуары Хитца и Хелмса, эта операция оценивается как большой успех. Я бы оценил ее более трезво — как дорогостоящую, малорискованную и требующую большого количества людей операцию).

В конце концов, когда Советам показалось, что они могут прикрыть туннель, не раскрыв Блейка, они инсценировали его случайное обнаружение.

Опыт наших инструкторов варьировался в зависимости от мест, где они выполняли задания. Один пожилой человек, всю жизнь прослуживший в странах третьего мира, провел бесчисленное количество вербовок, или «добыл скальпов», — как нам казалось, это признак достижений и мастерства. Однако он не был согласен с тем, что они являются хорошим мерилом чего-либо. «Трусите дерево, и из него вывалится президентский кабинет, — сказал он нам. — Собирайте скальпы, сколько хотите. Или найдите президента страны, заплатите ему, и он расскажет вам все, что знает».

Мы научились придумывать маскировку, соответствующую нашим индивидуальным особенностям. Внешность Макса сильно изменилась, когда его ровную стрижку скрыли париком, а чисто выбритое лицо замаскировали усами и очками. Йону замаскировать было сложнее, потому что у него уже были кустистые рыжие волосы, большие очки и усы: он пользовался красками и гелями для волос.

Мы практиковали безличную связь, такую как закладки, передача предметов в общественных местах и тайнопись. Из найденных в парке веточек я соорудил тайники, в которых, если выдолбить их ножом, можно было хранить крошечные свернутые послания. Макс и Йона посмеялись над моими маленькими веточками и соорудили огромные, небрежные устройства, дополненные приклеенными сосновыми иголками и листьями. Они высмеивали «лень и неумелость» моих скромных приспособлений, а я возражал, считая что их замысловатые штуки выдают простецкий ум.

Наши секретные принадлежности для тайнописи не сработали. Преподаватель решил, что они, должно быть, слишком долго «пылились в архиве». В любом случае, я так и не смог провести достаточное количество «безличных коммуникаций». Казалось, что эти методы всегда были рассчитаны на агентов, действующих в советских государствах, а не в тех условиях, которые сложились в современном мире. Для меня всегда было гораздо важнее лично встретиться с информаторами, или агентами, и получить от них информацию в деловой обстановке, например в офисе или в гостиничном номере. Это было особенно важно, потому что мы с агентами обычно говорили на разных родных языках; мало что можно было хорошо передать, используя безличные методы.

Взломы и проникновения мы не практиковали. В Управлении взломами занимались технические специалисты, прошедшие длительную специальную подготовку. С одним из таких специалистов познакомился Макс. В период финансового напряжения, сопровождавшегося чувством безделья и скуки, этот специалист в свободное от работы время начал взламывать банки. По словам Макса, он успел ограбить несколько, пока его не поймали и не отправили в тюрьму.

В подъездах наших конспиративных квартир, стараясь выглядеть как обычный деловой офис, Мо разместил таблички с надписями «вход/выход» и нашими псевдонимами, а Макс переставлял буквы в именах, образуя новые, забавные на его взгляд имена. Инструкторы были в ярости. Йона не считал это слишком забавным, но Макса не выдал. Инструкторы пытались справиться со сменой имен, высмеивая незрелость и ребячество анонимного преступника. Это не возымело должного эффекта, имена продолжали меняться. Тогда инструкторы пригрозили массовыми наказаниями; в конце концов они сдались и терпели, пока Макс просто не утратил к этому интерес.

По выходным Йона часто приносил на учебную конспиративную квартиру, в которой была установлена сигнализация, свой компьютер, чтобы поработать. Однажды в воскресенье он приехал, поставил компьютер, открыл дверь, выключил сигнализацию, а потом понял, что забыл в машине код для сигнала на пульт охраны. Он побежал за ним в машину, но когда вернулся, полиция уже отреагировала на сигнал тревоги.

Полицейские увидели за дверью компьютер, и ситуация стала напоминать готовящуюся кражу. Они попытались арестовать Йону.

— Все в порядке, офицеры, — сказал наш товарищ. — Я имею право пользоваться этим офисом, этот компьютер принадлежит мне. Я просто забыл код сигнализации, и мне пришлось бежать за ним в машину.

— Вы можете показать нам удостоверение личности, сэр?

Йона показал полицейским свое удостоверение.

— Можете ли вы показать нам что-нибудь, что доказывает, что у вас есть законный доступ в этот офис? Можете ли вы показать нам свой стол?

Полицейские заглянули внутрь. Каждый стол был пуст, а в кабинете не было никаких личных вещей. В офисе не было ничего, что могло бы быть связано с Йоной.

— Кто из них вы?

Полицейские указали на табличку «вход/выход», где были перечислены имена Бена Довера, И.П. Лоу и т. д.

Полицейские посадили Йону в патрульную машину и отвезли в участок. К счастью, у него оказался телефон Мо, который примчался в полицию и убедил полицейских, что Йона действительно имеет законный доступ в офис.

По штаб-квартире поползли слухи, что нашего товарища поймали при попытке украсть компьютер, и нам с Максом приходилось старательно пресекать эти слухи всякий раз, когда снова слышали их.

Поскольку мы всегда должны были отрицать, что являемся дипломатами, работающими на Государственный департамент США, мне и моим одногруппникам придумали легкую легенду, выдав сведения о коммерческой компании прикрытия, которую мы должны были использовать во время пребывания в США перед отправкой за границу. Компания прикрытия состояла из почтового адреса в многоэтажном офисном здании, а также номеров телефона и факса. Когда несколько друзей попросили у меня контактную информацию по моему бизнесу, я дал им эти номера. Позже один из друзей позвонил по одному из них и дозвонился до компании под названием Acme SoftwareSolutions, попросив позвать меня. На том конце провода ввозникла долгая пауза.

— Пожалуйста, подождите. — Еще одна пауза. — Здесь нет никакого Ишмаэля.

— Ну, он сам дал мне этот номер. Вы уверены, что его нет?

— Извините, Ишмаэль здесь не работает.

Когда я узнал об этом, то решил, что в будущем буду сам проверять и оценивать номера компаний прикрития, прежде чем раздавать их.

Мы готовили и отрабатывали свои легенды. Если мы встречались с агентом, у нас всегда должно было быть наготове объяснение, чтобы объяснить причину своего появления здесь. Инструкторы рассказывали, чего нам следует остерегаться. У нас может быть отличная легенда, но наблюдающий за нами офицер КГБ может даже не поинтересоваться ею — он может просто увидеть нас с агентом вместе и все понять.

Этот тезис был основан на апокрифической истории о том, как американский сотрудник, работавший в Госдепартаменте под дипломатическим прикрытием, обедал с советским ученым-оружейником. Их дети ходили в одну и ту же школу, и для своего прикрытия разведчик придумал, что они будут обсуждать школьную спортивную программу. Офицер КГБ, случайно проходивший мимо ресторана, увидел обедавших вместе американского дипломата и советского ученого, и даже не удосужился глянуть на спортивные и школьные брошюры, разложенные американцем на столе. Он просто увидел американского дипломата, встречающегося с советским ученым. Это была вся информация, необходимая ему, чтобы сделать правильный вывод. С подачи КГБ советского ученого отправили в Сибирь.

Инструкторы рассказали нам об истории работы Управления с кубинскими агентами — пример плохого шпионского ремесла. За годы работы ЦРУ задействовало десятки кубинских шпионов, и в итоге почти все они оказались двойными агентами. Те же, кто являлся настоящими агентами, были схвачены и заключены в тюрьму или казнены кубинским правительством[15].

Наши сотрудники работали с кубинскими агентами, объединяя их в сети. Это означало, что недобросовестные кубинцы имели доступ к личным данным нормальных кубинцев, и некоторые нормальные агенты, выполняя задания на Кубе, попадали прямо в руки двойных агентов, где их немедленно арестовывали. После этого кубинские «двойники» использовали средства связи своих нормальных визави для передачи ложных разведданных обратно в Управление. Нормальные агенты были проинструктированы включать в свои сообщения кодовые сигналы, указывающие на то, что они не находятся под принуждением. Такие сигналы, появляющиеся в сообщениях, должны были указывать, что все в порядке. Когда же в сообщениях от этих агентов таких сигналов не появлялось, — что свидетельствовало о том, что что-то пошло не так, — в Управлении решили, что кубинские агенты просто о них забыли. Не желая верить в то, что могла возникнуть проблема, в ЦРУ продолжали посылать агентов на Кубу — в тюрьмы или на смерть. Когда двойные агенты поняли, что в Управлении наконец-то осознали, что все они работают на Кубу, их последними сообщениями своим кураторам были слова: «Сдохните, капиталистические свиньи!»

После катастрофы на Кубе кубинское правительство выпустило документальный телефильм, который мы смотрели его во время наших учебных занятий. В нем показывалось, как наши сотрудники, работавшие под прикрытием служащих Госдепартамента, разъезжают по Кубе, закладывая и изымая тайники, прокладывая маршруты, чтобы обнаружить слежку и оставляя сигналы. В местах, где должны были происходить эти тайные действия, кубинцы установили на деревьях и в кустах камеры. Наши люди, когда изымали или закладывали тайник, настороженно оглядывались по сторонам, и документальный фильм был снят в легкомысленном стиле: «Вот Джон Смит из отдела интересов США! Он прогуливается по лесу. Почему он так нервно оглядывается по сторонам? Оба-на! Что он только что подобрал?»

Кубинские разведывательные программы были одними из самых важных, которыми ЦРУ занималось во время Холодной войны. Многие сотрудники, работавшие с кубинскими агентами, получили повышения по службе и награды. Со временем многие из этих сотрудников превратились в мандаринов Управления[16]. Ни одно повышение по службе или награда никогда не отменялось, ни одна дисциплинарная мера воздействия не применялась.

Кубинцы вводили в систему огромное количество ложных сведений. Хотя чистка системы была призвана стереть бóльшую часть этих данных, наши инструкторы считали, что, поскольку кубинских «двойников» было так много и они производились в таком большом количестве в течение длительного периода, значительная часть ложной информации осталась в наших базах данных. Все кубинские двойные агенты прошли проверку на полиграфе.

Критика операций была открытой и освежающей. Наши инструкторы не скрывали, что кубинскую программу необходимо анализировать, чтобы понять, как избежать повторения ошибок.

В ходе этого анализа в штаб-квартире изучались личные и служебные дела в попытке найти наводки, которые могли бы подсказать, что эти агенты плохие. Если агент долго отвечал на инструкции или опаздывал на встречу, это могло означать, что он должен был сначала связаться со своими настоящими кураторами. На встречах агентов тщательно проверяли, не пытаются ли они контролировать или манипулировать ходом событий. Некоторые предполагали, что кубинское правительство запрещало своим двойным агентам сообщать в ЦРУ определенную закрытую информацию, даже если та, которую они собирались сообщить, была ложной.

На занятиях по вербовке мы изучали мотивы человека и вознаграждения, необходимые для того, чтобы добиться его сотрудничества. Обычно основным мотиватором были деньги, но это могло быть и желание похвалы, и диктат личной идеологии. Играя на естественной человеческой слабости к похвале и вниманию, в КГБ, как известно, брали своих агентов, одевали их в советскую военную форму, повышали до звания генерала и вешали им на грудь медали. Затем, в «целях безопасности», форму и медали забирали на хранение. Киму Филби, печально известному британскому шпиону КГБ, сказали, что он официально является офицером КГБ, однако, когда он бежал в Москву, его форма была изъята, а полный доступ в штаб-квартиру КГБ был запрещен[17].

На протяжении всего курса к нам на конспиративную квартиру приходили докладчики, которые давали ценные советы, которые они выучили за время своей карьеры. Позже у нас появилась возможность встречаться с ними в неформальной обстановке. Особенно мне понравилась встреча с одним оперативником-ветераном — общительным и харизматичным человеком с характером Джеймса Брауна, крестного отца соула. «Крестный отец» был одним из лучших вербовщиков Управления.

— Стремись попасть за границу, — сказал «Крестный отец». — Берись за любое задание, лишь бы попасть за границу. Не выбирай место. И к заданию, которое тебе поручат, тоже не придирайся. Как только ты окажешься за границей, ты сможешь придумать, как работать над важными объектами, независимо от первоначального замысла задания.

В тот вечер, после посещения нашей конспиративной квартиры, «Крестный отец» в частном порядке, за выпивкой, дал мне несколько советов по работе в системе. «Крестный отец», например, часто женился на женщинах, которые не были гражданками США, и потом разводился с ними. Женитьба на иностранке могла привести к тому, что сотрудника отправляли в каморку в штаб-квартире на пять или более лет, пока в ЦРУ размышляли, что делать, или просто ждало, пока жена получит гражданство США. Решение «Крестного отца» было простым: просто никому не говорить. Он никогда не рассказывал своим настоящим и бывшим женам о работе в Управлении, а ЦРУ — о своих супругах. В результате ему удавалось оставаться за границей на протяжении многих лет.

Один из отставных оперативников по имени Дэйв, имевший прозвище «Две собаки», периодически заходил в наш класс, чтобы дать нам один и тот же тревожный рецепт для жизни в чужой стране: заведите двух собак. «Таким образом, — объяснял он, — если грабитель попытается скормить вашей собаке отравленное мясо, одна собака съест яд, но другая будет готова лаять и кусаться».

Другой приглашенный докладчик рассказал о недавнем разладе, случившемся на заграничной резидентуре. Резидент обвинил своего заместителя в избиении жены, а тот, в свою очередь, обвинил начальника, женщину, в сексуальных домогательствах и недостойном сексуальном поведении. Управление обвинило руководителя резидентуры в сексуальных домогательствах, сняло ее с должности и отправило обратно в штаб-квартиру на второстепенную работу. Та подала в суд на ЦРУ, которое заключило с ней внесудебное соглашение и выплатило ей 410 000 долларов компенсации. Позже она стала адвокатом, специализирующимся на судебных процессах против правительственных органов[18].

В прошлом большинство сотрудников ЦРУ были мужчинами. Мужчинами были все оперативные сотрудники, а роль жены сводилась к поддержке мужа и семьи. Жены наших инструкторов никогда не работали в Управлении. Однако к началу 1990-х годов в ЦРУ было около 40 процентов женщин, а к 2007 году соотношение полов стало примерно один к одному. Все бóльшее число сотрудников штаб-квартиры состояли в браке друг с другом и назывались «тандемными парами».

Йона завидовал этим тандемным парам и называл их «один по цене двух», или, сокращенно, ОПЦД. Он хотел включить в платежную ведомость и свою жену, но та отказалась. Равенство мужчин и женщин на рабочем месте стало инструментом, который многие сотрудники Управления использовали, чтобы удвоить свой семейный доход. В большинстве американских компаний обоим родителям очень трудно работать полный рабочий день и одновременно воспитывать детей. В правительстве, где восьмичасовой день проходит в атмосфере непринужденной беседы и кофе, это не проблема. Сотрудники ОПЦД могут воспользоваться гибким рабочим графиком, когда один из них может работать с 07:00 до 15:00, а другой — с 09:00 до 17:00, чтобы один из них мог провожать детей в школу, а другой — находится дома к их возвращению. У обоих будет достаточно сил, чтобы играть с детьми и помогать им с домашними заданиями.

Теоретически существовали правила, призванные предотвратить конфликт интересов, то есть правила, запрещающие женам и мужьям работать в одном офисе. Но сотрудники ОПЦД часто были одного возраста, имели одинаковую должность и специальность, а учитывая любовь Управления к бюрократии, муж и жена нередко оказывались двумя различными уровнями управления в одном и том же офисе.

Во время учебного курса родился один из наших детей. Дети имеют свойство появляться в неудобные часы, и этот ребенок появился около 03:00. Позже, около 08:00, я сделал несколько звонков членам семьи, чтобы сообщить им радостную новость, и своим инструкторам, чтобы сказать, что меня в тот день не будет на занятиях. В полдень мне перезвонил Гарри.

— Где ты шляешься, черт возьми?

— Моя жена родила сегодня рано утром, — ответил я. — Я позвонил и оставил об этом сообщение.

— А ну-ка дуй сюда, — произнес он. Впечатлен он не был. — Это сложный курс, и мы не можем позволить себе так отставать.

Ребенок с супругой отдыхали, в больнице я был не нужен, поэтому я подчинился приказу. Гарри ждал меня с документом.

— Подпиши бумагу, — сказал он.

— Что это?

— Подписывая этот документ, ты признаешь, что не явился на тренировку сегодня утром. Мы сохраним эту бумагу в твоем личном деле.

Я подписал документ. Гарри положил его в портфель, а затем дал мне задание, на выполнение которого ушло несколько часов. Я пожал плечами. Было бы неплохо побыть с семьей, но пара часов тренировок перед возвращением в больницу — это не так уж и страшно.

На следующей неделе у Макса была назначена встреча в машине с инструктором по ролевым играм. Он заехал за ним, и вдвоем они, разговаривая, поехали колесить по округе. Макс заметил, что инструктор выглядит немного посеревшим, и по мере того как длилась их встреча, он начал издавать захлебывающиеся, булькающие звуки. Макс остановил машину, его наставник открыл дверь и издал еще больше задыхающихся звуков, затем его немного с шумом и слюной вырвало. Инструктор сказал, что накануне вечером он слишком поздно загулял.

После упражнений Макса, мы все собрались в местном баре, и его инструктор, чувствуя себя получше, рассказывал истории о своих прошлых операциях. Рассказы были многословными и бессвязными. Я дал сигнал остальным присоединиться ко мне в другом баре, в гостинице «Вена» — заведении в Северной Вирджинии, популярном среди сотрудников Управления. Инструктор, казалось, не замечал, как мы постепенно ускользали один за другим, пока не остался только Йона, внимательно слушавший его рассказы.

В гостинице «Вена» к нашей группе присоединился друг Макса, которого тот по военизированному подразделению ЦРУ. Человек полагал, что Макс ушел из Управления, и что никто из нас там не работает. Выпив полдюжины бокалов пива, гость прошептал, что хочет мне кое-что показать. Он извлек бумажник и продемонстрировал мне удостоверение сотрудника ЦРУ.

— Вот на кого я на самом деле работаю, — сказал он, одарив меня горделивой, пьяной улыбкой.

— О, да ты секретный агент!? Это действительно круто!

— Ты все правильно понял.

Инструкторы, все из которых были пенсионерами, сделали солидную карьеру. Некоторые из них являлись высокопоставленными руководителями. А вот мандарины штаб-квартиры, находящиеся на действительной службе, были более разношерстными. Некоторые из них были сотрудниками, которые попали в беду за границей и, получив билеты домой в один конец, были назначены на руководящие должности в Центре.

Однажды утром к нам пришел начальник из штаб-квартиры — начальник, которого в предыдущем классе прозвали «худшим шпионом в мире».

«Худший шпион в мире» был направлен в страну-союзницу США. После встречи с агентом он сидел в своем гостиничном номере и готовил на компьютере отчет. Услышав стук в дверь своего номера, он выключил компьютер и встал, чтобы ответить. Пришла уборщица, чтобы принести в номер чистые полотенца. Взяв стопку полотенец, он поблагодарил уборщицу и вернулся к работе.

Через несколько минут в дверь снова постучали. Решив, что это снова уборщица, он оставил компьютер включенным, с записями на экране, и пошел открывать дверь. На этот раз в номер ворвалась группа полицейских, прижала его к стене, забрала компьютер и записи и потащила в полицейский участок для допроса. Эта страна, хотя и является союзником США, никогда не была союзником Израиля, а «Худший шпион» использовал псевдоним, звучащий по-израильски, и поэтому полиция решила, что он может быть шпионом Моссада. С ним резко, на повышенных тонах, заговорили. Через несколько минут он сломался и признался, что связан с ЦРУ.

— Ну почему вы сразу не сказали! — с облегчением произнес полицейский.

Все заулыбались, а полицейские подвезли его до американского посольства. В посольстве ему выдали билет в один конец обратно в США.

«Худший шпион», как и подобает его прозвищу, был нытиком:

— После всего, что я пережил, как только я вернулся в штаб-квартиру, первыми, кто пришел ко мне, были люди из бухгалтерии. Они потребовали, чтобы я отчитался за пропавшие 100 000 долларов наличными, которые мне выдали для оборотного фонда!

Когда «Худший шпион» вернулся в США, его личные финансы и бухгалтерия Управления находились в полном беспорядке, поэтому он устроился разносчиком газет, чтобы свести концы с концами. Каждое утро он рано вставал о, чтобы развезти почту, а затем отправлялся на работу в штаб-квартиру.

Позже мы узнали, что «Худший шпион» впервые попал в поле зрения полиции, потому что во время поездки на автобусе на конспиративную встречу, он стал обсуждать свои религиозные взгляды со своими попутчиками, оказавшимися контрабандистами-наркоторговцами. Притворившись, будто им интересна его болтовня, они отвлекли его внимание, и незаметно наполнили его чемодан кокаином — это сделало бы пересечение границы менее рискованным. Поскольку полиция на границе знала, что его попутчики являются контрабандистами, то они и проследили за ним до отеля.

Пока «Худший шпион» заканчивал свой печальный рассказ, пришел другой управленец, чтобы рассказать свою историю. Он уже несколько месяцев находился в заграничной командировке, когда начал подозревать, что за ним ведется наблюдение. Он не мог это подтвердить, но замечал скрытные движения людей на улице, и обратился в штаб-квартиру с мольбой о помощи и совете.

В Центре думали, что он видит «призраков» — случаи, которые выглядят как наружное наблюдение, но таковыми не являются. Но его настойчивость руководство убедила, и его вернули в США. Позже в Управлении выяснили, что за ним действительно велось наблюдение и что власти страны пребывания были на грани его ареста за шпионаж.

— Готов поспорить, что вы не планируете отправляться в эту страну в отпуск, — сказал Макс. — Наверное, не стóит также садиться на самолеты, которые планируют сделать там остановку для дозаправки.

Моей учебной группе нравилось слышать от инструкторов, что мы лучшие и самые квалифицированные из всех, кто у них когда-либо был, но в этих похвалах была определенная грань, намек на то, что за этой историей кроется нечто бóльшее. В конце концов, мы узнали, почему.

Управление уже много лет обещает отделить свою деятельность от Государственного департамента. Сегодня основные объекты разведывательного интереса, источники информации о программах по созданию ОМУ или члены террористических группировок — все это недоступно для американских дипломатов. Все признавали, что дипломатические работники не справляются с работой, и что ЦРУ необходимо найти новые способы ведения дел. Но бюрократии было трудно измениться.

В начале 1980-х годов директор Уильям Кейси приказал Управлению расширить возможности по ведению разведки, не связанные с Госдепом. В ответ на его приказ в середине и конце 1980-х годов ЦРУ нанимало и обучало большие группы сотрудников. Моя группа была набрана вскоре после этого, и мы наблюдали за последствиями такого решения, что называется, из первых рядов.

Люди, обучавшиеся в этих группах, столкнулись с сильным бюрократическим сопротивлением, и процент неудач составил почти 100 процентов. Через несколько лет лишь немногие из этих сотрудников, не обладавшие дипломатическим прикрытием, успешно работали за рубежом, большинство же покинули Управление. Несколько человек продолжили работать в штаб-квартире на других должностях, часть перешла на работу дипломатами в Государственный департамент. Официальное объяснение в Управлении заключалось в том, что Кейси слишком сильно и быстро нагрузил организацию, поэтому у него не хватило времени, чтобы правильно оценить новых сотрудников, прежде чем нанимать их на работу.

Мы видели, как эти потерянные люди бродят по нашим конспиративным квартирам, и слушали их печальные истории. Они выглядели так, будто им пришлось пережить сложные времена: потерявшие физическую форму, неулыбчивые, с мешками под глазами. Энди, слушатель учебной группы из двадцати новобранцев в середине 1980-х годов, рассказал, что большинство его товарищей по службе были квалифицированными, но некоторые из них действительно были немного странными. Часть из них почти не говорила по-английски. Один человека издавал громкие чавкающие звуки, и время от времени хватался за промежность. У другого была странная привычка повторять последние несколько слов, которые он слышал в предложении. Если преподаватель говорил: «Сегодня мы поговорим о наблюдении», этот парень бормотал: «О наблюдении». Во время перерыва человек вышел на улицу, зажег сигарету, а затем положил ее в рот целиком и стал жевать. Затем он натянул брюки до колен и упал на землю в трансе. Когда через несколько минут он очнулся, то ничего не помнил о том, что сделал — как оказалось, что у него было заболевание, которое приводило к судорогам и припадкам. Инструкторы перевели его на работу в штаб-квартиру.

Энди рассказывал, что однажды к нему подошла одногруппница и сказала, что планирует сделать небольшую пластическую операцию, и спросила, не будет ли он так любезен забрать ее после этого из кабинета врача, поскольку она может почувствовать себя немного не в своей тарелке. Когда он приехал в больницу, оказалось, что небольшая операция — это серьезная реконструкция лица. Женщина была окровавлена и находилась в полубессознательном состоянии. Врач сказал: «Значит, ты его парень», — и показал, как вставлять анальные суппозитории, которые понадобятся ей для обезболивания. Она была прикована к постели на протяжении недели, и он выхаживал ее до выздоровления.

Эту группу вообще преследовало невезение. Однажды, когда они выходили из конспиративного места, где проводилось обучение, группу сфотографировал мужчина, проезжавший мимо на машине. Слушатели записали номер машины и отследили его. Оказалось, что номер был украден у пожилой женщины в Айове. Через несколько дней все повторилось, но уже с другой машиной, и на этот раз отслеживание показало, что такого номера вообще не существует.

В штаб-квартире ходили слухи, что у некоторых из этих новобранцев довольно низкие показатели умственного развития. По другой версии, один из них был бывшим заключенным.

День за днем в безвоздушных и искусственно освещенных классах нарастало напряжение между слушателями середины 1980-х годов и их инструкторами. Новобранцы подливали инструкторам в кофе слабительное и спускали шины; те в ответ отчислили нескольких слушателей. Адвокат, работавший в офисе под конспиративной квартирой, заметил странные визиты и стал говорить клиентам, что наверху обитает ЦРУ. Когда о местонахождении офиса стало широко известно в округе, Управление закрыло офис и перенесло учебный класс в другое место.

Два десятилетия спустя в ЦРУ все еще ссылались на провал этих учебных занятий как на причину, по которой не следовало добиваться отделения работы Управления от Государственного департамента. Сотрудники, поступившие на работу до или после этого периода, старательно подчеркивали, что они не являлись частью той крупной волны найма.

Я встречался со многими из тех, кто учился в середине 1980-х, и считал, что большинство из них могли бы стать успешными, если бы ими правильно руководили. Никто из них не думал: «Я хочу быть неудачником». Бюрократия процветает в офисной среде, а Кейси навязал бюрократии целую плеяду оперативных сотрудников, которые должны были работать в самостоятельном режиме. Я полагал, что в середине 1980-х годов бюрократия уничтожила эти учебные классы, потому что они представляли для нее угрозу.

То, как бюрократия издевалась над этими людьми, стало тяжелым грузом и для их семей. Их отправляли на полгода в местный офис, а затем возвращали в штаб-квартиру. Тем немногим, кто получал загранкомандировку, обычно через несколько месяцев давали билет домой в один конец, а потом оставляли на неопределенный срок во временном жилье. Некоторые проводили годы со своими семьями в Оуквуде, популярном комплексе временного жилья в районе Вашингтона, округ Колумбия. В Оуквуде нет ничего плохого, это чистый и эффективный жилой комплекс, но находиться там неопределенное время — это значит оказаться в своеобразном аду. Своей жене я поклялся, что мы никогда не будем там жить.

Один человек вернулся в США, решив, по его словам, что спецслужбы страны, в которой он работал, следят за ним. (Я сомневался в этой истории: страна, о которой шла речь, была ужасным местом для жизни, и я подозревал, что он сделал это только ради своей семьи). Когда он покинул страну вместе с семьей, то не потрудился сообщить в штаб-квартиру, где он находится и что делает. Сначала они уплыли из страны на корабле, потом пересели на поезд и самолет, передвигаясь по извилистому маршруту, так что оперативнику потребовалось несколько дней, чтобы вернуться в США. Штаб-квартира была охвачена паникой. Человек вместе со своей семьей застряли в Оуквуде на полтора года. Конечно, использование этого места в качестве орудия наказания что-то, да и говорит о желательности длительного пребывания в нем.

В последние дни нашего курса обучения один из руководителей штаб-квартиры с запозданием понял, что Макс когда-то был в ЦРУ военизированным «пехотинцем», и предположил, что это сделает его непригодным для работы в качестве оперативного сотрудника под неофициальным прикрытием, поэтому захотел отстранить его от учебы и отправить обратно в военизированную группу. Максу хотелось остаться и он начал бороться.

Пока он вел переговоры с бюрократией, он продолжал свое обучение. В упражнении под названием «Строительный инспектор» слушатель должен был встретиться с инструктором, выступающим в роли слобовийского агента. Во время «встречи» раздается стук в дверь — это стучит другой инструктор, выступающий в роли слобовийского строительного инспектора. Упражнение простое. Правильной линией поведения здесь будет оставаться спокойным и спрашивать, чем вы можете помочь инспектору, чтобы у тогоо не возникло подозрений, и он не вызвал полицию.

Макс посчитал, что он уже достаточно натерпелся от дураков, поэтому сказал:

— Уходите! У меня нет на вас времени!

«Строительный инспектор» пришел в ярость и попытался прорваться внутрь. Тогда Макс положил ладонь на лицо инструктора и вытолкнул его из комнаты с криком:

— Убирайся отсюда, мудак!

Наш товарищ получил неудовлетворительную оценку, но жестокость его реакции так напугала преподавателей, что критика его поведения была на удивление сдержанной.

Возможно, благодаря такому случайному совпадению ему удалось убедить штаб-квартиру разрешить ему остаться в программе подготовки.

Ближе к концу курса обучения Макс был убежден, что в финале будет проведено кульминационное упражнение, включающее в себя несколько дней и ночей испытаний, — что-то, что заставит нас напрячься до предела и даже больше, — и с нетерпением ждал этого. Я же не понимал, почему курс, до сих пор протекавший как ленивая река, вдруг должен стать сложнее, и по мере приближения времени выпуска подначивал его:

— Осталось три дня, Макс, как ты думаешь, насколько сложным они будут?

Наконец с громким «бла» курс закончился.

На церемонии вручения дипломов Роджер сказал:

— Знаете, вы, ребята, были хорошей компанией, но вы бы видели следующую учебную группу. У этих ребят потрясающая квалификация. Они будут лучшими из всех, кто у нас когда-либо был.

Спасибо, Роджер. Мы все могли это предвидеть.

На нашей церемонии также присутствовали директор ЦРУ и некоторые другие мандарины Управления. Выпустилась вся группа. Насколько я знал, окончательного рейтинга у нас еще не было, но на праздновании в тот вечер в ближайшем баре один из одногруппников отвел меня в сторонку и сказал:

— Инструкторы поставили меня на первое место в группе.

Другой одногруппник тоже признался:

— Гарри сказал мне, что я лучший выпускник в группе.

Ему вторил отстающий одногруппник:

— Только что разговаривал с Роджером. Он сказал, что я занял первое место в нашей группе.

Выходя из туалета и все еще застегивая ширинку, Йона произнес:

— Эй, Ишмаэль, а ты знаешь, что я был лучшим в классе?

Я решил, что если так много людей находится на вершине, то я, конечно, должен быть в самом низу.

— Сегодня я узнал, что занял последнее место в группе, — сообщил я.

До Макса дошли слухи, что я занял последнее место. Окликнув меня перед группой наших сокурсников, он ткнул меня пальцем в грудь и сказал:

— Сэр, вы лжец! Это я занял последнее место в группе!

— Мой друг, мне очень жаль, но ты ошибаешься. Ни кто иной, как директор по тайным операциям сообщил мне, что я занял последнее место в выпуске.

— Ишмаэль, прекрати врать! Директор Центрального разведывательного управления лично сообщил мне, что я занял последнее место.

На следующий день мы попрощались с нашими инструкторами. Они научили нас всему, что знали сами. Мне показалось, что курс обучения можно было бы сделать немного короче, но инструкторы были хороши. Моя учебная группа была распределена по отделениям, расположенным на территории США, для дальнейшего обучения на рабочем месте. Я сразу же отправился на новое место, стремясь к лучшей жизни с помощью шпионажа, но мои одногруппники задержались здесь еще на несколько дней.

Йона, оказавшись на опустевшей конспиративной квартире наедине с единственной нашей одногруппницей, загнал ее в угол со словами: «Ты же знаешь, что хочешь этого!». Он чувствовал ее сигналы желания на протяжении всего курса обучения; теперь же им представилась такая возможность. Оказалось, что она не подавала никаких сигналов, и оттолкнув его, девушка выбежала из офиса. Она была помолвлена и собиралась выйти замуж. Мы все были знакомы с ее женихом.

По окончании курса я сдал языковой тест Государственного департамента по немецкому языку и по шкале от одного до пяти, где три — свободное владение, а пять — родной язык, получил четыре с плюсом по чтению. (Иногда я просил жену открыть немецкий словарь и попытаться найти слово, которого я не знал). Мой балл за восприятие был три, за разговорную речь — два, но мне не с кем было практиковаться. Воодушевленный результатами теста, я сразу же обратился к изучению арабского языка.

Год обучения прошел не так уж плохо. Я добился хороших успехов в изучении двух иностранных языков, окончил курс подготовки оперативного сотрудника, завел несколько хороших друзей, а в моей семье появился ребенок. И все же я думал только о том, как попасть на новое место службы и заняться настоящей оперативной работой.

3. Стажировка в Америке

Следующим этапом обучения стала практическая стажировка в одном из отделений Управления на территории США. Теперь мы являлись кадровыми сотрудниками ЦРУ, поэтому могли работать над шпионскими делами, но только под пристальным наблюдением руководства наших внутренних отделений.

До прихода в Управление я читал, что ЦРУ и ФБР, по сути, разделили свои операции: ЦРУ действовало в зарубежных странах, а ФБР — на территории Соединенных Штатов. Американцы не хотели иметь внутри страны шпионскую организацию, которая могла бы стать угрозой свободе, потенциальным гестапо или аналогом КГБ.

На самом деле в Соединенных Штатах находилось большинство офисов и сотрудников Управления, — в штаб-квартире и в бесчисленных отделениях, базах и других офисах по всей стране. Некоторые сотрудники, работающие в американских офисах, время от времени совершали короткие поездки в зарубежные страны, но большинство из них бóльшую часть своей карьеры проработали в США. По данным одного из авторов, 85 % сотрудников Управления работают внутри страны в штаб-квартире и отделениях, расположенных в 24-х необозначенных офисах на территории Соединенных Штатов[20]. Подозреваю, что процент сотрудников Управления, находящихся в США, еще выше — свыше 90 процентов. Спустя годы, после событий 11-го сентября, число американских офисов резко возросло, и сегодня их, безусловно, гораздо больше, чем двадцать четыре.

Моя семья прилетела в новый город, я же отправился туда на нашей машине, набитой домашними вещами и скарбом. При переезде необходимо сменить банковские счета, заключить договор аренды, привести в порядок машину, обставить дом. Рутинная работа по переезду из одного города США в другой для шпиона точно такая же, как и для любого другого человека, — это ряд мелких задач, требующих недюжинной самодисциплины. До 11-го сентября в Управлении относились к своим сотрудникам, находящимся в США, так же, как и к любым другим федеральным служащим — оплачивались лишь некоторые расходы на переезд, но основная часть переезда осуществлялась за счет сотрудника.

Переезд — дело относительно простое, но некоторым оперативным сотрудникам не удается устроить свои семьи должным образом. Если семья несчастлива или чувствует себя неуютно дома, сотруднику трудно справиться с проблемами, связанными с ведением шпионажа.

После года обучения я был преисполнен едва сдерживаемой энергии. Оставив рано утром семью в нашем временном пристанище, мотеле, я добрался до своего американского рабочего места и стоял у офиса — такого же невзрачного комплекса, как и в Вашингтоне, — и ждал, когда кто-нибудь придет. Первый человек пришел в 08:00, им оказалась крупная и светловолосая женщина по имени Сильвия, отвечавшая в отделении за внешние связи и различные административные задачи.

— Что вы за стажер такой? — спросила она.

Она провела меня в мой кабинет, представлявший собой беспорядочное нагромождение несовпадающей по стилю мебели и оргтехники. Мне придется делить его с несколькими другими стажерами, которые работали здесь уже несколько месяцев. Они прибыли через час и ввели меня в курс дела.

Мои товарищи по работе показали мне защищенную комнату, в которой располагалась картотека. В каждом сейфе находился ящик, забитый досье на иностранцев, живущих в США: национальность, адрес, номер телефона, род занятий. Эти папки являлись Священным Граалем, настоящей наводкой на Гленгарри[21]. Сев за стол в защищенной комнате, я рассортировал их на стопки для дальнейшего изучения (китайские дипломаты, иранцы, изучающие ядерную науку) и стопки для повторного заполнения или уничтожения (шведские балерины и никарагуанские садовники).

К середине утра я уже был готов хвататься за телефон. В морской пехоте мне привили чувство срочности, а на Уолл-стрит я научился делать «холодные» звонки. От этого зависел успех. Я верил, что в ЦРУ это означает следующее: установите контакт с объектами разведки или американцы погибнут. После года сидения в тускло освещенных конференц-залах, слушая гулкие голоса инструкторов, я был готов к этому, поэтому бросился к телефону и начал звонить.

Мои звонки вызвали в офисе переполох. Мои товарищи-стажеры наслаждались суматохой, не дававшей покоя старшим сотрудникам. Заместителя начальника отделения в офисе не было, он выполнял какое-то поручение, и кто-то передал весточку самому шефу, но тот остался сидеть за своей закрытой дверью.

— Вы проверили эти версии, прежде чем им звонить? — спросила женщина.

— Вы проверили эти наводки через референтов? Есть ли у вас одобрение штаб-квартиры? — спросил ее муж.

— Ишмаэль там делает «холодные» звонки, — сообщил один сотрудник другому.

Шум вокруг двери в мой кабинет усилился, но я продолжал улыбаться, набирать номер и назначать встречи с потенциальными источниками информации. Сильвия откровенно смеялась.

— Ты просто сумасшедший смутьян, — сказала она.

Наконец вернулся заместитель начальника отделения, и сотрудники-старожилы побежали к нему.

Спокойно и мягко, он забрал из моих рук телефон и положил трубку, после чего попросил меня пройти к нему в кабинет, где и объяснил, как нужно подходить к объектам разведки. Для этого требовалось составить письменный план, а затем получить разрешение на звонок, причем и то, и другое должно было быть сделано заблаговременно. Получение разрешения было сложной задачей, требующей согласования со многими уровнями руководства.

Чтобы позвонить человеку, живущему в Китае, объяснил он, я должен сначала обратиться к «референту» — человеку, отвечающему за все китайское. Затем мне нужно будет обратиться к жене этого человека, которая отвечала за связи с ФБР, чтобы согласовать это с Бюро. После этого запрос поступал к заместителю начальника нашего отделеления, а потом уже к самому шефу. Шеф отправлял его в штаб-квартиру, ответ из которой приходил в течение нескольких недель. Если все шло гладко, то обычно требовалось не меньше месяца, чтобы получить разрешение на первый контакт.

Заместитель изучил назначенные мною встречи и разрешил мне перезвонить своим собеседникам, чтобы их перенести — за исключением случая с израильским военным, встречу с которым мне пришлось отменить. Теоретически Израиль являлся целью разведывательных операций, но на практике мы не выбирали израильтян в качестве объектов разведки. Заместитель шефа объяснил, что сложности американо-израильской политики не позволяют проводить реальные операции. (Тесная связь с израильскими контактами привела к одному из самых ярких успехов ЦРУ в области стратегической разведки — группа Управления под руководством эксперта ЦРУ Уолдо Дабберштейна[22]с удивительной точностью предсказала дату начала, продолжительность и исход арабо-израильской Шестидневной войны 1967 года)[23].

Я вернулся в свой стажировочный офис, где другие стажеры показали мне, как пользоваться компьютерной системой офиса. Затем я провел несколько недель, составляя запросы, требующие одобрения для связи с моими объектами.

В нашем офисе работали как стажеры, так и оперативные сотрудники, не имеющие права на работу за границей. Сильвия рассказывала, что не может служить за границей из-за своего веса, но к этому могло также иметь отношение и то, как она общалась с руководителями Управления. Я не был ее начальником, но находил ее отношение освежающим. Сотрудники же в офисе, со своей стороны, казалось, почти боялись ее. Полагая, что слово «стадо» является вполне нейтральным, она склоняла его на все лады, постоянно выкрикивая «эй, стадо», «а ну-ка, собрались в стадо», «становись во главе стада», ну и так далее[24].

В офисе работало несколько семейных пар. Когда я столкнулся с этими ОПЦД во время обучения, я решил, что это просто ловкий способ для сотрудника удвоить свой семейный доход, но позже понял, что это более сложная и зачастую трудная ситуация. «Одному [сотруднику] по цене двух» было сложнее получить назначение за границу, потому что резидентура должна была согласиться принять их обоих. Если у одного из них была плохая репутация, страдали оба — супруги тесно сотрудничали друг с другом. В любой рабочей обстановке есть возможность совершить ошибку и выглядеть глупо; сотрудникам ОПЦД приходилось выглядеть глупо и перед своими супругами. Хуже всего было то, что никакой передышки от дисфункциональной бюрократии Управления не существовало: каждый вечер вы уносили ее с собой домой. Нет нужды говорить, что сотрудники ОПЦД имели склонность озлобляться.

В последующие годы, когда бы я ни столкнулся в Управлении с внутренним конфликтом, неизменно оказывалось, что в нем замешана пара «один по цене двух».

У заместителя и еще нескольких сотрудников были проблемы со здоровьем, которые не позволяли им в дальнейшем отправляться за границу. Шеф совершил несколько поездок на Ближний Восток, но с тех пор его жена отказалась жить за границей, и он рассчитывал оставаться в США до выхода на пенсию. Он был настолько сдержанным и затворническим, что я решил, что за время службы ему пришлось пережить нечто ужасное. Позже я выяснил, что он был просто застенчив от природы. Больше всего в своем служебном назначении в Америке его беспокоило то, что он получал меньше денег, чем когда служил на Ближнем Востоке.

По мере того как проходили недели, уверенность руководства в моих силах росла, поскольку там поняли, что вероятность того, что я стану причиной шумихи или беспокойства, меньше, чем полагали вначале. Я вошел в привычный ритм — составлял запросы о контактах, получал одобрение в офисе и в штаб-квартире, а затем, вооружившись множеством коммерческих псевдонимов и прекрасно изготовленным бейджем ЦРУ, назначал встречи с иностранными объектами в их консульских учреждениях, университетах или на предприятиях. Я встречался с ними, чтобы узнать, есть ли у них доступ к каким-либо секретам, представляющим интерес для США, и если есть, то продвигал отношения, а затем вербовал их.

Я работал со списками иностранных дипломатов, приписанных к консульствам в США, списками военных, находящихся в США (обычно на курсах повышения квалификации), и списками иностранных студентов, обучающихся в американских университетах. Поскольку я находился на Среднем Западе, качество иностранных дипломатов было невысоким — в основном это были сотрудники консульств или визовых отделов. Мы редко обращались к военным, поскольку большинство из них находились в США всего несколько месяцев. Процесс утверждения был медленным; если мы торопились, то могли получить разрешение на подход к объекту в течение нескольких недель, но затем, чтобы завербовать его, требовались дополнительные согласования, которые могли затянуться на месяцы. Любой, кто находился в США менее четырех-шести месяцев, просто не мог пройти через такую систему.

Обычно я искал аспирантов из государств-изгоев, чье образование оплачивалось их правительствами и которые изучали что-то полезное для своей страны — например, ядерную науку, — и неизменно удивлялся тому, что мы позволили этим людям приехать в США, чтобы научиться создавать оружие, которое они могли бы использовать против нас.

Некоторые наводки на потенциальные контакты поступали из других государственных учреждений. В аэропорту, куда я часто наведывался, камеры временного содержания иммиграционной службы всегда были забиты нелегалами, прибывшими из Азии. Сотрудник иммиграционной службы объяснил, что нелегальные иммигранты спускают свои паспорта в унитаз в самолете, затем прибывают без документов и заявляют, что будут убиты, если их заставят вернуться. Иногда они вскрывали себе вены, но раны никогда не были настолько глубоки, чтобы подвергать жизнь опасности. Однажды группа людей сковала себя цепями, и сотрудники иммиграционной службы вынуждены были отпустить их и сказать, чтобы они снова пришли в офис для собеседования. Конечно, никто из них так и не появился.

На стене в офисе аэропорта висели шляпы всех форм, цветов и размеров. Таможенник увидел, как я их рассматриваю, и объяснил:

— Наркоторговцы всегда носят смешные шляпы. Когда мы видим парня в смешном головном уборе, мы отправляем его на повторный досмотр. Часто оказывается, что они скрывают наркотики, поэтому, когда мы их арестовываем, многие шляпы остаются. Мы вешаем их на стену.

Каждый день я приходил в офис утром, чтобы закончить бумажную работу, затем обычно отправлялся на встречу в обед, потом возвращался в офис, а иногда на вечернюю встречу или ужин. Я продолжал заниматься спортом, обычно делая перерыв в течение дня для тренировки или пробежки.

Текстовые редакторы в офисе были связаны между собой, поэтому сообщения можно было передавать с компьютера на компьютер. Сообщения, которые должны были быть отправлены в штаб-квартиру, пересматривались по мере прохождения через все уровни руководства в офисе, и каждый начальник вносил изменения по мере прохождения сообщения. Через некоторое время у меня в системе накопилось большое количество предложений и запросов, которые все еще ждали своего часа. Я начал испытывать то же разочарование, что и во время тренинга. Несколько уровней руководства, как я видел, только и делали, что обрабатывали и редактировали письма, созданные стажерами.

По мере того как мои оперативные предложения и просьбы о разрешении на встречи с иностранцами накапливались, система словно замирала. Чтобы как-то занять время и выплеснуть свое разочарование, я снова обратился к изучению языка, на этот раз арабского. Как и немецкий, который я практиковал во время обучения, арабские слова я мог запоминать незаметно, время от времени заглядывая в перечень.

Каблограмма, прошедшая через множество уровней руководства, редко читалась так же, как и на входе. Это было похоже на игру в испорченный телефон. Многие «редакторы», казалось, вносили изменения в соответствии со своими личными планами и представлениями. Мои каблограммы часто мутировались в нечто бесформенное, вялое и всегда безрисковое.

Во время своего первого служебного назначения в США я работал с профессиональной группой агентов ФБР. Работу Федерального бюро расследований оценить было легче, чем работу ЦРУ: они либо ловили преступников, либо нет, и я считал, что это придает их организации более четкое ощущение миссии. Они не были идеальными. Один из ключевых руководителей ФБР, с которым я имел дело, подал в суд на Бюро за то, что его не повысили в должности — по его мнению, из-за страны его происхождения. Он был склонен к нервозности и особенно остро реагировал на любые предположения о том, что Управление разбирается в разведывательном бизнесе лучше, чем он. Однако в большинстве своем агенты ФБР производили на меня впечатление честных и профессиональных людей.

Между агентами ФБР и сотрудниками ЦРУ существовала огромная напряженность, поскольку их задачи совпадали — и те, и другие пытались вербовать иностранцев в США. Многие сотрудники Управления ошибочно полагали, что агенты ФБР немногим лучше неискушенных полицейских, хорошо умеющих ловить грабителей банков, но неспособных работать в разведке. Агенты ФБР, в свою очередь, чувствовали себя обделенными сотрудниками Управления[25].

На совместной конференции сотрудников ФБР и Управления, на которой я присутствовал, докладчик из ЦРУ, сам того не осознавая, начал разговаривать с «федералами» свысока.

— Вы, агенты ФБР, не так часто работаете в сфере разведки, поэтому, естественно, мы разбираемся в этой теме больше, чем вы. Вы, ребята, не можете сосредоточиться на этих вещах, потому что занимаетесь расследованием ограблений банков.

В знак протеста агенты ФБР начали вставать и уходить с конференции, и по итогу на мероприятии остались только сотрудники Управления, однако ни докладчик, ни другие присутствующие представители ЦРУ, казалось, не обратили никакого внимания на то, что их смежники только что ушли.

Перед проведением любой операции, связанной с такими важными объектами, как советские, иранские и китайские граждане, сотрудники Управления должны были согласовывать свои действия с ФБР. Любая операция с возможным криминальным уклоном требовала согласования с ФБР. Работа с агентами ФБР низшего звена была более эффективной, чем общение наших руководителей с их руководителями, поэтому я получил значок, который позволял мне свободно перемещаться по зданию Федерального бюро расследований, и это было очень полезно для налаживания отношений со смежниками.

Используя документы, адрес и телефон компании прикрытия, я связался с гражданином государства-изгоя, который занимался аспирантскими исследованиями в области ядерной инженерии в местном университете, и выразил интерес к его области знаний. Его образование спонсировалось и оплачивалось его правительством. Я оставил ему свой номер телефона.

Когда мы разговаривали в следующий раз, он сказал:

— Я пытался вам позвонить, но ваш номер не работает. Мне сказали, что вы там не работаете.

— Ну конечно, это мой номер. Должно быть, когда вы звонили, трубку взяла временная секретарша.

— Но она была решительна, и сказала, что работает там давно, в очень маленьком офисе, и знает всех, но только не Ишмаэля!

Мне потребовался двойной опыт, чтобы усвоить важный урок: никогда не полагайтесь на телефонные номера, выданные Управлением. С тех пор я пользовался услугами собственных автоответчиков.

Я получил все обычные разрешения Управления и ФБР на контакт с ученым, но местное отделение ФБР в его маленьком университетском городке хотело получить личное уведомление перед любой встречей на его территории. Это был офис, состоящий из одного человека. Другие стажеры-практиканты уже имели дело с этим агентом, и проинструктировали меня, как себя с ним вести: «Он никогда не берет трубку, поэтому, чтобы поговорить с ним, нужно прийти лично. Обычно он спит за своим столом, закрыв ставни на окне, так что вам придется постучать. Стучите тихо, чтобы не напугать его, но настойчиво. Если он подумает, что вы можете уйти, он не откроет дверь».

«Мягко, но настойчиво», — повторял я про себя. Во всем этом было что-то абсурдное, но, по крайней мере, получалось, что при соблюдении правильных процедур агент неизменно давал свое согласие.

Мой ученый был человеком подозрительным, и я почти не сомневался, что он был проинструктирован своим правительством, ожидая, что ему позвонит кто-то вроде меня. Сотрудники ЦРУ, традиционно работающие под дипломатическим прикрытием Государственного департамента, обычно выдавали себя за государственных служащих, поэтому я надеялся, что мой подход как бизнесмена будет выглядеть более правдоподобным. Я планировал попросить его помочь мне решить техническую проблему. Я бы сказал, что его помощь может привести к тому, что я предложу ему работу.

Воспользовавшись своим псевдонимом и кредитной картой, я взял напрокат машину, а затем отправился в симпатичный кампус, где учился ученый-изгой. Мы планировали встретиться в кафетерии, но уже в пятидесяти шагах от него я почувствовал жар от взглядов американских аспирантов, слонявшихся поблизости. Несколько этих неопрятных ребят, демонстрировавших напускную беззаботность, последовали за мной, когда я вошел в кафетерий, — это была худшая группа наружного наблюдения, с которой я когда-либо сталкивался.

Я нашел свой объект и тепло поприветствовал его, но у того был настолько самодовольный взгляд, который практически пел: «Я знаю то, чего не знаете вы». Некоторые пухлогубые члены его импровизированной группы наблюдения разлеглись за соседними столиками, делая вид, что не слышат, а другие притаились неподалеку, обмениваясь взглядами и перешептываясь.

Я извлек из портфеля «мусор» — брошюры по продукции, предлагаемой компанией Acme Software Solutions — и начал обсуждение технической проблемы, решение которой могло бы привести к желаемому улучшению продукта. Голос у меня был негромкий, а поведение не предвещало ничего необычного. Через полчаса такой беседы некоторые из наших «соседей» потеряли интерес и удалились.

После того, как наша встреча завершилась, я направился обратно к своей машине. Группа наружного наблюдения сократилась до одного длинноволосого парня в грязной футболке, который постарался как можно ловчее и незаметнее записать номер моей арендованной машины.

На протяжении следующих нескольких месяцев я продолжал встречаться с ученым в кампусе. С каждым разом аспирантов, притаившихся поблизости, становилось все меньше, пока, наконец, не осталось ни одного. Он согласился перенести встречи за пределы кампуса, поскольку мы все ближе и ближе подходили к разведывательным отношениям.

Штаб-квартира попросила наше отделение, следуя духу сотрудничества, поддерживать более тесные отношения с другими подразделениями ЦРУ в городе, и наш шеф с энтузиазмом последовал этим указаниям. Он навещал наших коллег в этих офисах и приглашал их к нам на встречи и коктейльные вечеринки. Когда штаб-квартира потребовала от шефа ежемесячно присылать список достижений нашего офиса, примерно половина нашего списка была посвящена подобным усилиям по улучшению добрососедских отношений.

Однако шефу требовалось нечто бóльшее. Он хотел завербовать агента. Порывшись в наших файлах, он нашел бывшего информатора, который много лет работал на нас на Ближнем Востоке. В конце концов, на его родине ситуация накалилась настолько, что началась революция, и агента разоблачили как американского сторонника. С помощью ЦРУ он бежал из страны и укрылся в США, где последние десять лет вел спокойную и размеренную жизнь.

Наш шеф связался с бывшим агентом и спросил, не согласится ли он обсудить события в его родной стране и проследить за гражданами этой страны, приезжающими в США. Агент с готовностью согласился помочь. Он скучал по работе в Управлении, и все время ждал от нас телефонного звонка.

Шеф занимался бумажной работой так, словно агент был совершенно новым контактом. Каждый месяц в списке достижений нашего офиса появлялся длинный абзац, посвященный этой операции. В первом месяце описывались обнаружение и местонахождение объекта, в следующем — оценка его доступности и готовности к сотрудничеству. Наконец, целый абзац сообщал, что объект согласился предоставить секреты Управлению. Это был классический цикл вербовки, которому нас всех учили на учебных занятиях. И на каждом этапе этого цикла штаб-квартира поздравляла шефа с достигнутыми успехами.

В наше отделение на несколько недель приезжал «Крестный отец», шпион-ветеран и многоженец, используя наш офис как базу для проведения операций. В ожидании начала встреч он развлекался тем, что брал местный телефонный справочник и выискивал имена, которые напоминали племенные клички террористов. Найдя какого-нибудь Фадлаллу или Мугнию, «Крестный отец» снимал трубку и, без всяких заранее подготовленных сценариев, звонил им.

— Здравствуйте, это Хусейн, — говорил он по-арабски, — это номер Мухаммада? Я не видел его уже много лет. Я приехал из Ливана. — Независимо от того, был там Мухаммад или нет, звонки часто перерастали в долгие беседы. Ему удавалось найти кого-то в мире, с кем у них были общие знакомые, и он даже мог наткнуться на странствующего террориста.

«Крестный отец» не подчинялся многим правилам Управления, но его харизма и сила личности держали бюрократов в узде. Он походил на Сильвию в том смысле, что бюрократия не чуяла в нем страха и не знала, что с ним делать. Необычайно искусный лингвист, он мог поехать в любую страну и за короткое время выучить местный язык:

— Я поехал в Испанию, — сказал он однажды. — Там я изучал язык в течение трех месяцев, после чего отправился на встречу с объектом, и во время разговора с ним мне вдруг пришло в голову, что я вербую его на испанском после всего лишь трех месяцев изучения языка.

«Крестный отец» был настолько общительным, что ему почти никогда не приходилось ждать, пока штаб-квартира выдаст ему «добро». Он просто надевал куфию, арендовал лимузин с водителем, рассказывал объекту, что работает на саудовского принца, и вручал ему кучу денег, после чего говорил, чтобы тот ехал домой и все обдумал, а на следующий день они встречались снова.

На семинарах и съездах «Крестный отец» сидел в первом ряду и громко хлопал, когда его объект произносил речь, а тот широко улыбался. После выступления «Крестный отец» подходил к объекту и спрашивал, не может ли он помочь ему в решении конкретной проблемы, и объект всегда охотно вступал в беседу.

Из-за своей общительности и бурной деятельности «Крестному отцу» приходилось быть осторожным. Его легендированное прикрытие было полностью раскрыто; многие иностранные спецслужбы знали, что он работает на ЦРУ. Когда их легенда раскрывалась, большинство сотрудников отправляли обратно в штаб-квартиру, но только не «Крестного отца».

Я провел много времени с ливанскими иммигрантами, занимаясь борьбой с террористами и фальшивомонетчиками. Ливанские объекты сложны, потому что в их стране так много различных группировок. «Крестный отец» помог мне лучше понять это. Ливанский христианин захочет помочь в борьбе с терроризмом, но у него может не быть для этого никаких возможностей. У ливанского суннита также может не быть доступа. У ливанских шиитов есть потенциал, но их лояльность настолько расплывчата, что они могут быть как злейшими врагами, так и близкими союзниками любого другого шиита. Во время моей стажировки я провел множество полуночных ужинов, знакомясь с ливанскими контактами.

В этом регионе у нас были потенциальные индийские объекты, связанные с химическим и ядерным оружием, но их было трудно оценить, поскольку опыт работы ЦРУ показал, что индийцы редко возвращались на свои позиции в Индии, как только оказывались в США. Некоторые офисы Управления в США отказались от работы с индийцами; можно было потратить много времени на обхаживание индийца, только чтобы обнаружить, что он не намерен возвращаться домой.

Ужины и обеды были важной составляющей работы с агентами. Мои китайские объекты не выносили никакой другой еды, кроме китайской, и испытывали лютую ненависть к сỳши. Мне также было трудно продвигать китайские объекты, потому что семейная пара ОПЦД, отвечавшая за китайцев, была своего рода персонажем Джеймса Джезуса Энглтона, который видел мир шпионажа как множество зеркал. ОПЦД считали, что если я встретил дружелюбного китайского гражданина, то он непременно должен быть китайским шпионом, пытающимся меня завербовать: Любой китайский студент в США должен был иметь доход от китайского правительства.

Несколько отставных сотрудников работали в офисе по контракту. Сотрудники Управления обычно возвращались в качестве подрядчиков на следующий день после своего выхода на пенсию, и до 11-го сентября подрядчикам платили разумную почасовую ставку. Один из них проводил свой день, болтая и разгадывая кроссворды. Другой однажды оказался в заложниках у террористов, когда служил в заграничной командировке. Он носил скрытый пистолет и поклялся, что нафарширует своих похитителей свинцом, как только их увидит. Одна из супружеских пар ОПЦД в офисе продавала товары в рамках какой-то финансовой пирамиды в стиле фирмы Amway.

Однажды мне позвонил местный агент ФБР.

— Ишмаэль, какого черта вы там делаете? — спросил он. — Я только что встретился с объектом, над которым мы работаем совместно с вашим офисом, и он сказал мне, что вы, ребята, пытаетесь продать ему потребительские товары.

Как я выяснил, наша пара ОПЦД предлагала свою продукцию агентам и потенциальным информаторам, а также представителям правительства США в ФБР и иммиграционной службе.

Во время своей внутренней стажировки я несколько раз ездил в штаб-квартиру, чтобы попытаться ускорить оформление документов для назначения за границу.

Офисы штаб-квартиры были усеяны остатками учебных групп, не относившихся к Государственному департаменту: сотрудники в неопределенности; сотрудники, только что вернувшиеся по билету в один конец из прерванной зарубежной командировки.

Пока я проходил свою стажировку, в штаб-квартире набирали людей из богатых семей. Управление, казалось, было очаровано богатством. В недавней учебной группе было много избалованных отпрысков из семей нуворишей. У большинства их отцов были связи с Управлением в качестве подрядчиков.

Один из этих слушателей потребовал, чтобы ЦРУ наняло его жену, и Управление пошло ему навстречу. Супруги признались, что готовы работать в любом иностранном городе, лишь бы в нем был сервис «Конкорд». Когда дети узнали, что работать на ЦРУ не так весело, как они ожидали, они бросили курс обучения. Муж прошел примерно половину пути, его жена продержалась чуть дольше, но инструкторы отметили, что зачастую она неожиданно отправлялась поохотиться на лис в Вирджинии. Тем не менее, в день выпуска оба получили дипломы оперативных сотрудников. Другие слушатели жаловались на такую ситуацию, но безрезультатно — инструкторы заявили, что эти курсанты получили сертификаты за свой ценный «жизненный опыт», но это объяснение никого не удовлетворило. Вскоре после этого пара уволилась, что сделало жалобу неактуальной.

Я изучал потерпевших, слоняющихся по офисам штаб-квартиры, и слушал их истории. Мне хотелось научиться у них избегать тех препятствий, с которыми столкнулись они. Один португалоговорящий сотрудник оказался заперт в «треугольнике возможных назначений», связанном с португальским языком: Бразилия, Португалия или Ангола. С людьми из Португалии у него отношения не сложились, и он попросил отправить его в Анголу, но как только получил это назначение, туда же отправили и людей из Португалии. Спасения не было.

В другой резидентуре ему выдали список контактов, с которыми ему было запрещено связываться, — в нем оказались все возможные объекты разведывательного интереса в этом регионе. Человек первым же самолетом вернулся в штаб-квартиру, чтобы получить другое назначение за границу.

Другой бедолага вернулся из командировки в Юго-Восточную Азию. Он был женат, но у него было много подруг. В контрразведывательных целях Управление требует от сотрудников сообщать данные о своих подружках, что он послушно и делал, создав себе в ЦРУ репутацию дамского угодника.

Время шло, а он продолжал докладывать о своих пассиях, пока не попал к начальнику, который посчитал, что их количество свидетельствует о моральных недостатках. В ежегодной аттестации этого сотрудника начальник указал на это, «купив» оперативнику билет в один конец обратно в штаб-квартиру. Сотрудник стал добиваться, чтобы из его дела убрали страшную «проблему морали». Под давлением штаб-квартиры начальник согласился убрать замечание, но злорадно заменил его словами «этому сотруднику нельзя доверить государственные средства» — еще более серьезное обвинение.

Примерно в то же время я впервые встретил Чарлтона. Чарлтон был незлобивым служакой, у которого не было никаких претензий, а если и были, то он держал их при себе. Он был иностранным гражданином с паспортами трех стран, отлично знал родной язык. Он никогда не расстраивался, потому что бюрократия Управления была не намного хуже той, с которой он имел дело у себя на родине. В то же время заграничная зарплата делала его богатым по меркам двух из трех его родных стран, поэтому он не был так искушен возможностями в мире бизнеса, как некоторые.

4. Настойчивость и успокаивающий язык

Я разговаривал с Максом по защищенной линии между нашими внутренними отделениями.

— Теперь рекорд принадлежит мне, — сообщил он.

— Какой рекорд?

— Рекорд по самой ранней отговорке на тему рождественских каникул. Сейчас июнь, и человек из штаб-квартиры только что сказал мне, что, возможно, не сможет утвердить мою заграничную командировку, поскольку приближается сезон отпусков.

— Июнь! Неплохо, Макс. Июнь будет трудно перебить.

Макса и Йону направили на внутреннюю стажировку в ту часть страны, где было не так много хороших объектов для шпионажа. Тем не менее, они были такими трудягами, что им удалось обзвонить почти всех иностранцев из целевых стран в своем регионе и провести несколько приличных вербовок.

Макс передал трубку Йоне.

— Между мной и службой своей стране в заграничной командировке стоят острые приступы диареи, — сказал он: человек, ответственный за оформление документов Йоны для поездки за границу, страдал от проблем с кишечником. — При сильном приступе он может не выходить из офиса по три недели. Я пытаюсь придумать, как протолкнуть процесс. Возможно, нужно создать кризис. Правительственные служащие никогда не начнут действовать, пока их не заставит действовать кризис.

Мы с нетерпением ждали назначения за границу. Слушатели нашей учебной группы уже начали увольняться из ЦРУ. Все мы чувствовали, что часто повторяющаяся отсрочка «еще две недели» может затянуться на годы. Большинству из нас было около двадцати или тридцати лет, и мы стремились к достижениям. Оглядывая грустных бедолаг в штаб-квартире, мы спрашивали себя: «Это то, кем я хочу стать?». Для них время ничего не значило, каждый день был еще одним приближением к пенсии.

Мы с Максом были так же разочарованы этим кафкианским процессом обещаний и отсрочек, но мы также видели огромный потенциал для достижений — ради безопасности Америки, — когда мы, наконец, окажемся за границей. В армии мы прошли множество курсов по принципу «выживают только сильные» и считали, что это всего лишь очередное препятствие, которое нам предстоит преодолеть. Однако аналогичного мнения придерживались не так много слушателей, и увольнений было много.

Однажды к нам в офис пришел один из стажеров, чтобы уволиться. Он принес свое шпионское снаряжение, чтобы его сдать, и Сильвия указала ему на наш офис, где он его и скинул. После его ухода мы с коллегами несколько мгновений недоуменно смотрели друг на друга, а потом воскликнули:

— В этом офисе все — шпионское снаряжение!

Уже поувольнялось так много сотрудников, что наш кабинет превратился в свалку оборудования.

Прибыл новый стажер, Мартин. Вскоре после своего появления он проделал похвальную работу по вербовке ценного источника информации — приезжего правительственного чиновника, которого в штаб-квартире считали важным. Иностранный чиновник принадлежал к влиятельной и богатой семье. Такие связи были важны в стране происхождения информатора, и он любил рассказывать о своем древнем и влиятельном роде, естественно, происходившем из королевской семьи. Насколько мы знали, все, что он говорил, было правдой, и тем не менее этот человек «стучал» за привычные 1000 долларов в месяц. Я видел подобное снова и снова: источник, утверждавший, что связан с огромным богатством и влиянием, был готов продать свою страну просто за признание. Мартин выстраивал свои отношения с объектом с помощью подводного плавания, прыжков с тарзанки, океанской рыбалки и охоты на уток.

Я долго сопротивлялся искушению уйти в отставку. Когда же этот цикл продолжился, я задумался о словах Йоны: государственные служащие никогда не действуют, пока кризис не заставит их шевелиться. Следующее письменное сообщение, которое я отправил в штаб-квартиру, гласило: «Я прошел курс обучения и хорошо зарекомендовал себя при вербовочной работе внутри своей страны. Нет никаких препятствий для моей отправки за границу. Пожалуйста, организуйтесь и выполняйте свой долг. Выполните порученную вам работу и одобрите мою заграничную командировку».

Оттуда ответили: «Вам следует следить за тоном своих сообщений. Они носят витиеватый характер. Будьте терпеливы. Ваше назначение за границу должно быть готово примерно через две недели».

Вот и все. Я позвонил Роджеру.

— Чушь собачья, — заявил я. — Ребята, вы лжете. Вы будете говорить «еще две недели» до скончания времен. Я прямо сейчас переезжаю обратно в Вашингтон, чтобы сидеть над вами, пока все не закончится!

Роджер из-за этого сошел с ума.

— Вы не можете вернуться сюда без приказа! У вас нет разрешения на возвращение сюда! Мы не будем оплачивать вашу поездку!

На линии раздался более спокойный голос «хорошего полицейского»:

— Послушай, Ишмаэль, мы делаем все возможное, чтобы организовать твое задание. Есть множество руководителей, которые должны сначала подписать твое назначение. Если ты вернешься сюда, то расстроишь кучу людей, а это тебе не поможет.

— Я понимаю, что огорчу людей в штаб-квартире, но мне все равно. Я не позволю себе стать таким же, как все эти неудачники, которые только и ждут, когда вы начнете действовать. Вы уже стали причиной отставки некоторых ребят из моей учебной группы, и все они были хорошими людьми. У нас есть задачи в этом Управлении, и я хочу их выполнить.

Свою угрозу штаб-квартире я создал.

Я перевез свою семью обратно в район штаб-квартиры. Подобно Оки[26], направлявшихся в Калифорнию, я вел машину, забитую домашними вещами, а моя жена и дети отправились самолетом. Поселились мы в гостиничном номере.

Как только я добрался до штаб-квартиры, то рассказал руководству о своем задании.

Досье, которое они якобы хранили на меня, было пустым. За год моего отсутствия они ничего не сделали. Каждый раз, когда они говорили мне, что работают над этим, они лгали.

Ко мне в офис заглянул «Худший шпион».

— Я знаю, что вы расстроены из-за медленного темпа. Возможно, нам стоит сделать паузу и помолиться. — Он наклонился и взял мои руки в свои.

— Я не хочу молиться, — ответил я. — Я хочу решить проблему.

— Вам нужно научиться быть терпеливым, — произнес он и ушел.

Пришел Роджер.

— Вы не ходили в языковую школу. Вам нужно пойти в языковую школу.

— Я уже знаю языки. Я выучил их самостоятельно во время обучения. У меня есть результаты тестов, чтобы доказать это.

— Ну, может быть, и так, но вам придется потрудиться.

При штаб-квартире были созданы языковые школы для оперативных сотрудников. В этих школах сложные языки, такие как китайский и японский, преподавались одним преподавателем, который ежедневно встречался с группой на квартире. К сожалению, школы существовали достаточно долго, чтобы все понимали, что даже после двухлетнего курса, проведенного на квартире, курсанты ничего не выучивали.

Коллега-лингвист считал, что лучший способ выучить язык — это поехать в страну, где на нем говорят, и активно его использовать. После окончания языковой школы он отправился в Японию.

— После месяца пребывания в Японии, — сообщил он, — я говорил на японском на функциональном уровне и путешествовал по стране с группой японских друзей, которые не разговаривали по-английски.

Он посетил нашу японскую школу и побеседовал с учениками.

— Они не учат язык, — подытожил он. — Когда они говорят, они говорят как женщины. Японские мужчины и женщины говорят в разных тональностях. Поскольку их преподаватель — женщина, ученики, естественно, говорят как она.

На курсах китайского курсанты решили, что их преподаватель недостаточно хорош, и безуспешно пытались добиться назначения другого. Напряжение нарастало, слушатели не ладили друг с другом, и вскоре стали бросаться друг на друга. Разочарование привело как минимум к одной потасовке.

В штаб-квартире любили направлять людей в языковые школы. Это был простой и безрисковый способ их загрузить.

«Что делает Смит?» — мог спросить высокопоставленный бюрократ.

«Смит учится в школе китайского языка», — ответили бы ему, и все были бы довольны, что Смит продуктивно изучает такой важный язык. Но всегда существовал шанс, что Смит никогда не применит этот навык на практике.

Йона вернулся в штаб-квартиру ради нескольких встреч и слонялся по конспиративной квартире с одним из коллег, который говорил по-японски, и другим, который говорил по-корейски. Они ждали встречи с Роджером, чтобы обсудить свои зарубежные задания. Приехав, он встретился наедине сначала с «корейцем», а затем с «японцем».

После встречи «кореец» сказал:

— Роджер только что сообщил мне, что на данный момент у нас нет назначений для «корецев», и записал меня в двухгодичную языковую школу, чтобы я выучил японский.

А «японец» высказался так:

— Черт бы побрал этого Роджера! Он только что сказал мне, что у нас сейчас нет назначений для «японцев», и отправил меня в двухгодичную языковую школу учить корейский!

К счастью, результаты моих тестов позволили мне избежать тупика языковой школы.

Некоторые коллеги усложняли себе задачу, требуя определенных мест, обычно более приятных городов Западной Европы, что сильно сужало круг возможных заданий. Помня о том, что рассказывал мне «Крестный отец», я максимально облегчил работу штаб-квартиры, сказав, что готов поехать за границу куда угодно. Я решил, что это может означать Ближний Восток. Ехать туда никто не хотел. Ближний Восток — не самое приятное место для жизни; для оперативников, работающих под неофициальным прикрытием, это было кладбище.

— Между Бирмой и Атлантическим океаном у нас есть только один оперативный сотрудник, не являющийся дипломатом Госдепартамента, — сказал я «Худшему шпиону». — Это регион, охватывающий почти всю Азию вплоть до Северной Африки. Так что мы должны быть в состоянии найти свободную вакансию.

После того как я несколько недель доставлял неудобства в штаб-квартире, мое назначение наконец одобрили.

Штаб-квартира отправила меня на очередной курс подготовки, своего рода предварительное условие для загранкомандировки. Мы с Максом оказались единственными знакомыми в этой группе, и мы снова оказались в Слобовии, стране выдумок. На наше обучение Управление выделило невероятные ресурсы. Бóльшая часть занятий включала в себя сложные способы контрнаблюдения, и только с нами двумя работало до 30 инструкторов.

Во время занятий мы изучали проблематику работы ЦРУ с ближневосточной агентурой. Почти все агенты оказались «двойниками» или были разоблачены и арестованы собственным правительством. Как и в случае с Кубой, ближневосточные страны снабжали нас огромным количеством ложной информации[27].

Мы изучали психологию некоторых из наших целевых стран — государств-изгоев. Больше всего мне понравилась увлекательная статья о психологии иранских мужчин. В ней утверждалось, что навыки ведения переговоров были настолько важны в древнеперсидской торговой культуре, что личное общение превратилось в высокое искусство. Иранские мужчины были мастерами патетики, умели драматически разыгрывать эмоции и искусно владели такими движениями лица, как закатывание глаз и подмигивание. Почти все иранцы могли по собственному желанию плакать. В памятке говорилось, что мужчины в семье были избалованы женщинами и вырастали с манией величия в отношении своих способностей и талантов.

В ходе этого курса мы узнали больше о полиграфе. Полиграф, или «детектор лжи», измеряет физические реакции: нормальные люди реагируют на вопрос типа «Родились ли вы в Пенсильвании?» менее выраженно, чем на вопрос «Крали ли вы деньги или товары на сумму более 25 долларов?». Экзаменаторы могут отказать кандидатам, чья реакция оказалась просто слишком ярко выражена. Но на самом деле операторы «ящика» добиваются признания вины. В истории ЦРУ есть случаи, когда временами операторам выплачивали премии за каждое такое признание.

Сессии с «ящиком» — это, по сути, допросы, замаскированные под интервью. Излюбленный прием проверяющего — побудить испытуемого признаться в незначительном, на первый взгляд, проступке, чтобы «прояснить» экзамен (сделать его чистым) и позволить кандидату его провалить. Он прямо заявляет, что большинство аберрантных или криминальных поступков не имеют никакого значения: «Послушайте, нас не волнует, что вы однажды украли у кого-то 20 баксов. Нам нужны серьезные вещи: ограбили ли вы банк? Совершили ли вы убийство? Вот что нам нужно». Конечно, испытуемый, скорее всего, никого не убивал, но в тот раз он украл пару нижнего белья в универмаге, стыдливо признается в содеянном, и вот остается без работы. Если «незначительное» признание действительно не имеет значения, проверяющий сосредоточивается на том, чтобы убедить допрашиваемого сделать более серьезное признание.

Эдвард Ли Говард, один из первых предателей в рядах ЦРУ, во время допроса признался, что украл 12 долларов из сумочки женщины, сидевшей рядом с ним в самолете. Его уволили. Однако в Управлении его готовили к командировке в Москву, и он был проинформирован о личностях нескольких важных русских агентов. Эту информацию он продал КГБ.

В Управлении заподозрили Говарда в переходе на другую сторону, поэтому ФБР установило за ним наблюдение. Скрываясь, он добрался до Москвы. Спустя годы Макс заметил Говарда, гуляющего в парке в Будапеште, и в его голове пронеслись мысли о том, чтобы схватить перебежчика, посадить в мешок и переправить в США, но Говард быстро исчез из виду — возможно, к лучшему. К тому времени он уже превратился в законченного алкоголика. Он жил в Москве, пока, предположительно, не умер в 2002 году, по непонятной причине упав и сломав шею. Ему было 50 лет.

Выслушивать рассказы сотрудников ЦРУ об их сессиях с «ящиком» может быть так же скучно, как слушать, как люди рассказывают о сне, приснившемся им прошлой ночью. Большинство сотрудников верили в квазимагическую непогрешимость этой машины. «Потом, наконец, — рассказывали они, — я вспомнил, как взял на четверть больше из офисного кофейного фонда, и признался в этом проверяющему. Мои реакции прояснились!» Нет никаких научных доказательств того, что «ящик» действительно работает, но он уже столько раз успешно вытягивал из соискателей и сотрудников признание вины — «последние двадцать лет я занимался сексом с собаками»[28],— что Управление, вероятно, никогда от него не избавится. Это отличный инструмент допроса — хотя, учитывая силу внушения, подключение человека к ксероксу может оказаться не менее эффективным.

Мы с Максом чередовались в выполнении упражнений, утром и днем. Если утром инструкторы проводили со мной одно упражнение, то позже они проводили то же самое и с ним. Естественно, мы обменивались мнениями по этому поводу.

Я мог сообщить ему: «У слобовийского агента есть информация о планируемом государственном перевороте против властей. Затем он поднимается и уходит в ванную, оставляя на столе конверт. Я думаю, мы должны открыть конверт, чтобы посмотреть, что внутри, а потом положить его обратно, как будто мы в него не заглядывали».

Он делал так, как я говорил. В конверте были указаны даты, время, имена лидеров переворота.

На следующий день он перезванивал. «Агент устроил истерику. Он беспокоится, что его статус информатора может быть раскрыт. Я успокоил его, и мы рассмотрели наши планы действий на случай непредвиденных ситуаций. Думаю, в этом и состоял смысл учений».

Через пару недель после начала учебного курса у меня зазвонил телефон. Это был инструктор. Я еще удивился, почему не звонит Макс.

— Отправляйтесь по адресу Вашингтон-стрит, 23, — сообщили мне. Я никогда раньше там не бывал.

Подъехав на парковку, я увидел несколько крепких парней, и пока проходил через стоянку, они дернулись мне на перехват. Я слегка изменил направление, — они тоже. Несомненно, это были сотрудники правоохранительных органов. Наконец они повалили меня на землю, а затем потащили в здание для допроса.

Допрос длился несколько часов, и видимо, поэтому Макс не смог дозвониться. После допроса они оценили мое поведение и дали мне ряд указаний:

«Все мошенники знают, что нужно смотреть прямо в глаза и крепко пожимать руку, так что стальной взгляд и крепкое рукопожатие не могут служить показателем правдивости человека.

Любопытство человека — это хороший тест: если человек невиновен и ничего не знает об обвинении, он будет задавать много вопросов о том, почему его арестовали.

Подозреваемый может казаться злым, но мы можем определить, когда гнев ложный. Ложный гнев — хороший индикатор вины. Еще один признак — засыпание: иногда мы оставляем подозреваемого одного в комнате для допросов на некоторое время, чтобы проверить, не заснет ли он. Те, кто виновен, уже некоторое время находятся под сильным давлением и беспокойством, поэтому, когда их арестовывают и оставляют одних, они, как правило, засыпают. Они измотаны и знают, что многое еще впереди. Невиновные, как правило, мечутся взад-вперед, пытаясь понять, что происходит.

Если у вас нашли незаконный предмет, и единственный выход — отрицать, что он ваш, — то так и делайте, но не говорите, что его, должно быть, подбросил полицейский. Никогда не оскорбляйте представителей правоохранительных органов, иначе они будут лично заинтересованы в том, чтобы вас поймать.

Всегда сохраняйте спокойствие. Дознавателю будет трудно “завестись”, если вы будете сохранять хладнокровие. Говорите много, но не приводите никаких фактов. Не отступайте назад, оставайтесь на месте, даже если нос дознавателя упирается вам в лицо. Ведите себя так, будто вы не подозреваемый в преступлении, а невиновный человек, который понимает, что полиция совершила ошибку. Никаких негативных или уязвленных чувств, и вы поможете им найти нужного человека. Помните, что ситуация допроса была создана для того, чтобы заставить вас почувствовать себя беспомощным и добиться от вас признания».

В Управлении нас учили использовать концепцию «легенды внутри легенды», когда мы были готовы признаться в мéньшем преступлении, чтобы отвести подозрения от бóльшего преступления. Например, если бы меня схватила полиция, когда я стоял на углу темной улицы, и обвинила в шпионаже, то после допроса я мог бы сломаться и признаться, что искал проститутку.

Однако эти офицеры отметили, что «“легенду внутри легенды” используют также большинство преступников, особенно наркоторговцев», и продолжили: «Когда сотрудник правоохранительных органов видит такой подход, это привлекает его внимание, и он еще сильнее концентрируется на подозреваемом. Лучше просто придерживаться своей первоначальной версии».

Именно благодаря таким советам упражнение «Допрос» стало лучшим в учебном курсе. Однако я был разочарован, узнав, что большинство моих коллег так и не поняли, что это было именно учебное занятие, пока оно не закончилось.

Обычно для наших тренировок выделялись большие группы наружного наблюдения, но сегодня их отправили в Балтимор отрабатывать неожиданный «запрос». А без наших групп у нас с Максом никаких учений не было.

Наши инструкторы отправились в штаб-квартиру, собрали там группу парней, которые выглядели так, будто они ничем не занимались, погрузили этих несчастных в микроавтобусы, дали несколько простейших инструкций и отвезли в город Александрия, чтобы они целый день выполняли роль нашей группы наружного наблюдения. И ЦРУ, и ФБР использовали этот старинный городок для тренировок, потому что в городе было очень много пешеходов.

Я отправился на пробежку, начав со здания старого торпедного завода в Александрии. Двигаясь по своему маршруту, я не выявил никакого наблюдения. Начался дождь; я испробовал все возможные уловки, но так и не смог разглядеть соглядатаев. Основополагающий принцип наблюдения — видеть своих преследователей, но не давать им знать об этом. Если наблюдатели увидят, что вы смотрите, они решат, что вы шпион, потому что обычные люди не представляют, что за ними следят. Легко обнаружить слежку, возвращаясь по тому же маршруту или оглядываясь назад, и от нее легко уклониться, но если вы сделаете хоть что-то из этого, то окажетесь как на ладони.

Но выявить группу контрнаблюдения я не смог. Я стоял перед рестораном на Кинг-стрит, укрывшись от дождя, оглядывал окрестности, причем больше, чем следовало. Стоявший рядом со мной мужчина, покупавший еду на вынос, произнес:

— Да, ребята, а вы не очень-то хороши, правда?

ЦРУ и ФБР так часто проводили в этом районе тренировки по наружному наблюдению, что даже местные жители стали обращать на это внимание.

Вечером учения подошли к концу, и мы встретились с инструкторами, чтобы обсудить проделанную за день работу. Инструкторы спросили нас, как мы справились с заданием. Мы с Максом ответили, что за весь день никого не увидели.

— Мы тоже, — признались инструкторы. — После того как мы выпустили на вас группу наружного наблюдения, ни одного из них мы больше так никогда и не увидели.

Бывают моменты, когда необходимо посмотреть на наблюдателей — например, когда они находятся прямо перед вашим лицом. Коллега, за которым велось тщательное и постоянное наблюдение, причем наблюдатели ждали его у дверей и шли по пятам каждый раз, когда он выходил из своего дома, продолжал следовать принципу «смотреть, не глядя», но это было глупо: если они находятся прямо у вас перед лицом, а вы не обращаете на них внимания, они поймут, что вы шпион — любой здравомыслящий человек решил бы, что его преследуют, и сообщил бы в полицию.

Наш главный инструктор велел нам следить за любой машиной с дипломатическими номерами и буквами «FC». Этот буквенный код означал, что машина принадлежит советской дипломатической миссии. Наш инструктор настаивал, что ФБР выбрало эти буквы как сокращение от слов «гребаный коммунист»[29], и хотел, чтобы мы следили за ними, просто чтобы доставить им неприятности. Машины с такими номерами попадались мне дважды, и в обоих случаях они быстро распознавали меня как наблюдателя и агрессивно уходили, делая незаконные развороты и разгоняясь до высоких скоростей.

Инструкторы хотели, чтобы мы отправлялись на зарубежные задания в духе благоговения и уважения к способностям хорошей группы наружного наблюдения оппонентов, поэтому выдавали нашей группе «наружки» копии наших заранее спланированных маршрутов. Иногда нам удавалось проходить весь маршрут, не замечая наблюдателей, потому что их там не было — они не трудились являться в тот день — однако теоретически мы все время находились под наблюдением, и должны были думать: «Ого, за нами все время наблюдали, а мы ничего не видели! Я научился уважать “наружку”!»

Как следствие принципа «смотреть, не глядя», наши инструкторы учили нас вести себя полегче со своими визави. «Помните, что наблюдатели — обычные люди, работающие за зарплату. Не усложняйте им жизнь. Если вы находитесь под наблюдением, сделайте так, чтобы им было легко за вами следовать. Вы же не хотите, чтобы они вас возненавидели? Если им покажется, что вы доставляете им неприятности, то группа наружного наблюдения проткнет шины вашей машины и насыпит пыль в бензобак».

Во время тренировок за нами следили группы и из ФБР, и из Управления. По итогам занятий критика со стороны фэбээровцев была методичной и профессиональной, а со стороны групп ЦРУ, как правило, эмоциональной и обвинительной. Инструкторы Управления хотели поразить нас возможностями наблюдения, поэтому они никогда не ослабляли внимания, безжалостно изводя меня за мою неумелость во время учений, особенно на занятиях по наблюдению на транспортных средствах, которые проходили в районе Личбурга в штате Вирджиния. В тот уик-энд я чувствовал себя плохо, потому что попытался самостоятельно устранить засор в канализации в нашем съемном доме, вместо того чтобы нанять сантехника. Проблема оказалась непростой, и вскоре я был весь покрыт сырой, черной сточной грязью.

Моя жена пожалела меня, что я терплю издевательства, и попыталась помочь, вмешавшись:

— О, но вы не понимаете! Ишмаэль страдал от ужасного приступа диареи во время выполнения этого упражнения.

Контрразведчики из группы наружного наблюдения гоготнули и зашипели.

— О, бедняжка, ты был нездоров? Когда ты окажешься за границей, ты тоже будешь так оправдываться?

Наш главный инструктор тренировал Эдварда Ли Говарда, и тот нравился ему гораздо больше, чем мы. «Эдди делал упражнение так», — говорил он; или: — «Эдди больше всего нравилось это упражнение».

Один из его сослуживцев, Уильям Ломан, отправился за границу, чтобы примерно через полгода вернуться обратно после потери портфеля с секретными документами — он оставил его в автобусе, и Управление больше его никогда его не видело. Ломан с семьей переехал в Оуквуд, где ему предстояло пройти долгий процесс получения нового назначения за границу. Это будет трудный путь с многочисленными задержками.

Поскольку Ломану нечем было заняться, в штаб-квартире ему поручили надзор за некоторыми нашими тренировками по наружному наблюдению. Внезапно он стал не нашим коллегой, а нашим начальником, причем начальником весьма властным. Непростые годы работы в Управлении превратили его в ужасного солдафона. Мы с Максом несколько недель служили его личными подручными. «Вы, ребята, не понимаете, — говорил он. — В вашем мыслительном процессе чего-то не хватает. Я не могу понять, что именно, но не думаю, что вам двоим стоит разрешать отправляться за границу».

Мы обсудили, как решить проблему Ломана. За помощью к «Худшему шпиону» и к Роджеру я обратиться не мог, поскольку оба этих моста были сожжены.

— Давай наденем ему на голову мешок и будем бить его телефонными книгами, — предложил Макс.

— Думаю, что Ломан издевается над нами, поэтому я тоже склоняюсь к тому, что конфликта не избежать, — ответил я, изображая честного человека.

На следующий день мы выполнили ряд упражнений, придуманных Ломаном, а затем собрались вокруг своих машин на парковке торгового центра «Тайсонс Корнер», анализируя результаты своей работы.

— Вам, ребята, нужно много работать, — сказал Ломан. — Я не уверен, что вы пройдете этот курс. А вот мне нравится моя новая роль руководителя. У меня это хорошо получается.

Тут подъехала и вышла из машины жена Ломана. Мы уже встречались с ней раньше и поздоровались. Дневные занятия закончились, и она спросила своего мужа, не хочет ли он сходить в торговый центр и сделать покупки, и набросала список товаров, которые тот должен купить. Они договорились встретиться в торговом центре, и Ломан ушел. Она приостановилась, пока он не скрылся из виду, и сказала:

— Привет, я просто хотела поблагодарить вас, ребята, за то, что последние несколько недель вы занимались Ломаном. Я знаю, что ему пришлось нелегко. Он много работал, чтобы получить назначение за границу, и потерять его было очень тяжело для него. Ему было трудно приспособиться к возвращению в США. Для него очень важно иметь возможность работать с вами весь день.

Мы поняли, что ему очень плохо и он заслуживает нашего сочувствия.

— Нам он тоже нравится, — сказал Макс, — но пусть он не создает нам проблем.

Наши чувства к нему немного смягчились, мы взялись за руки и выдержали оставшуюся часть дистанции.

Затем мы с Максом и вместе с нашими женами прошли курс контраварийного вождения по быстрому уходу от преследования и тому, как вести себя с нападающими и террористами, находясь за рулем. Мы использовали парк битых машин и гоняли по улицам, тараня друг друга, в результате чего все получили от курса огромное удовольствие. Мы много раз отрабатывали «нерфинг», ударяя машину в одно из задних колес, в результате чего та съезжала с дороги. Инструкторы только что закончили учить группу патрульных дорожной полиции тому, как это делается. Нерфинг — отличный способ убрать машину с дороги, гораздо более эффективный, чем таранить ее в бок.

Одним из пунктов курса было научиться наносить повреждения автомобилям в случае необходимости. Шоферам особенно свойственно застывать во время теракта, ведь они годами следили за тем, чтобы их машину не поцарапали, и они не были готовы к тому моменту, когда настает время выпустить весь ад на свободу.

По окончании курса контраварийного вождения штаб-квартира предложил мне присоединиться к Контртеррористическому центру (КТЦ). Борьба с терроризмом казалась идеальным использованием моего времени, и я согласился. В КТЦ я обнаружил ряды телевизоров, настроенных на различные новостные каналы, и людей, внимательно смотрящих на них.

В КТЦ работал мой друг, который рассказал мне в приватной беседе, что буквально на прошлой неделе пришла каблограмма о том, что террористическая группа в Ливане планирует похитить гражданина США по его прибытии в аэропорт Хартума в тот день.

— Я ходил здесь и потрясал каблограммой, пытаясь получить разрешение предупредить его, — сказал он, — но руководство не хотело ничего делать. Они сказали, что им не нравится источник этой информации, и в любом случае, было уже почти пять часов и пора было идти домой.

На следующий день гражданин США действительно был схвачен и оказался в заложниках у террористов. К счастью, ему удалось убедить захватчиков, что он не желает им зла и находится на их стороне, и они отпустили его, причем в одиночку. Но никому в Центре не было сделано внушение. Более того, никто никогда не говорил об этом.

Контртеррористический центр был, по сути, ранней и новаторской попыткой преодолеть географические барьеры Управления, получив право отслеживать террористов в разных странах[30].Но КТЦ не мог раздавать задания за границей, потому что их контролировали географические отделы ЦРУ.

Мы с Максом закончили последний курс обучения в тот вечер, когда началась первая война в Персидском заливе. На нашей выпускной коктейльной вечеринке присутствовали несколько мандаринов Управления, в том числе и начальник ближневосточного отдела. Они были потрясены, узнав, что американские военные начали войну. Никто не удосужился поставить их в известность.

Мы с Максом пребывали в эйфории от того, что наконец-то закончили обучение и службу на территории США. Однако нам было грустно, что мы потеряли многих наших одногруппников. Большинство из них уволились. Макс, Йона, четвертый наш одногруппник и я — вот и все, что осталось от первоначальной группы. Все уволившиеся были хорошо подготовлены, и я вспоминаю о них с любовью.

Так случилось, что я первым из своей группы получил назначение в заграничную командировку, и мы с семьей радостно собрали вещи, чтобы отправиться на Ближний Восток.

5. Посланный высматривать землю

Наш самолет заходил на посадку ночью, и можно было видеть газовые факелы, горящие на далеких нефтяных полях. Мы прибыли на Ближний Восток полночным рейсом и заселились в отель к 02:00. Свадебное торжество, происходившее в местном бальном зале, приобрело воинственный характер и вырвалось на улицу с парковкой внизу. Мужчины кружились, кричали и дрались, задирали халаты до бедер и лупили противников сандалиями. В какой-то момент из темноты вынырнула машина и врезалась в густую живую изгородь перед отелем.

Уже через несколько часов из-за смены часовых поясов мы проснулись и наблюдали за восходом Солнца. Небо было красным от пыли и влажности. Потом мы повели наших детей на прогулку на грязную детскую площадку через дорогу, с древней вращающейся платформой и большим ржавым скалодромом — такие в США уже давно были признаны опасными — где они быстро почернели от прилипшей к ним в условиях повышенной влажности грязи. Со всех сторон доносились состязательные молитвенные призывы «Аллах Акбар». Несмотря на это, мы были вне себя от радости, что отправились в наше первое приключение за границу. Наконец-то я стал настоящим оперативным сотрудником, выполняющим разведывательное задание. Но объекты разведки — мишени подвижные; я, конечно, выиграл свою зарубежную командировку, но теперь мне нужно было сделать ее успешной.

Если бы я получил билет домой в один конец из-за невозможности нормально устроиться, это стало бы концом моей карьеры в ЦРУ. Мне было невыносимо томиться в Оуквуде или в американском офисе, молясь, чтобы штаб-квартира одобрила мое очередное зарубежное назначение, и я пообещал сам себе никогда не бродить по коридорам штаб-квартиры вместе с другими прибитыми сотрудниками, не работавшими по линии Государственного департамента. Я должен был сделать так, чтобы это задание сработало.

Мы быстро обустроились, сняли дом, купили мебель и машину. Наш старший ребенок был готов к школе, но в ближайшей британской школе не оказалось свободных мест. По наитию — чувству, обусловленному явно выраженными расовыми и классовыми различиями на Ближнем Востоке, — моя жена взяла сына с собой во время визита туда, и в школе освободилось место. Там просто хотели сначала взглянуть на мальчика.

Я купил скромный автомобиль среднего размера. Он нужен был мне только потому, что моя жена не могла законно водить машину. Я уже догадывался, насколько важным окажется выбор машины, и по мере развития моей карьеры видел, как этот вопрос возникал снова и снова. Ушлые коллеги выбивали из штаб-квартиры большие деньги, убеждая их в том, что сотруднику, занимающему высокую должность, необходим дорогой автомобиль. Скромный автомобиль мог вызвать подозрения. Почему, спрашивали они, у такого важного бизнесмена такая заурядная машина?

Конечно, угроза исходила не столько от того, что думала вражеская контрразведка, сколько от того, как вели себя наши коллеги. Если сотрудник Госдепартамента, которому выдали скромный автомобиль, видел, как другой сотрудник Управления разъезжает на блестящем черном «Мерседес-Бенце», его растущая зависть могла положить конец его командировке. За время своей карьеры я насчитал не менее дюжины ситуаций, когда экстравагантная машина оперативника приводила к билету домой в один конец. С другой стороны, автомобиль мог быть просто симптомом недостаточной рассудительности сотрудника.

Исследуя этот регион, мы с американским коллегой по бизнесу отправились в пустыню, чтобы найти древний оазис, о котором где-то читали. Получив несколько приблизительных ориентиров, в конце концов мы увидели вдалеке зеленое пятно. Оазис пышный, но его окружает песок, и насколько хватает глаз, на нем нет ни единого живого существа, даже травинки. Об оазисе существует множество теорий и легенд. Когда мы подъехали ближе, машина застряла в песке, и пока я перепробовал разные способы ее вытащить, на нас давила 120-градусная жара[31].

— Я вижу смерть, это смерть, — начал бормотать мой друг. К счастью, появился другой путешественник и подбросил нас до города. Оставив своего приятеля рядом с холодильником, полным холодных напитков, в местной ближневосточной версии «7-11»[32], я нанял эвакуатор.

Вести деятельность за границей было дорого, а деньги из штаб-квартиры зачастую шли долго. Я всегда хорошо распоряжался деньгами, у меня были приличные сбережения и кредитные карты, поэтому у меня не было проблем с наличностью. На протяжении всей своей карьеры передо мной возникала задолженность не менее чем в 100 000 долларов, а однажды она «ушла в минус» почти на 300 000 долларов, что обычно эквивалентно зарплате за один-три года. Мне могли бы платить быстрее, если бы я пожаловался, но в штаб-квартире у меня был ограниченный капитал, и мне хотелось тратить его на то, чтобы оставаться активным и работоспособным. Я бы делал эту работу бесплатно, говорил я себе. Штаб-квартира по итогу всегда возмещала мне расходы, так что, позволяя им тянуть время, я приобретал безупречную репутацию человека, который не ноет и не создает административных проблем.

Я всегда садился в самолет сразу же, как только утверждались мои задания, без каких-либо денежных средств от Управления, и таким образом, прежде чем кто-то в штаб-квартире успевал передумать, я уже был на месте. Если бы я ждал несколько месяцев, чтобы получить деньги, то рисковал потерять задание.

Я перебрался на Ближний Восток при первой же возможности, и одним из недостатков было то, что я прибыл без всех необходимых документов, необходимых для проживания и визы. Арабские страны строго следят за своим населением. Если срок действия вашего вида на жительство истекает, вас могут развернуть прямо в аэропорту или отправить восвояси на ближайшем самолете. Местные иммиграционные власти могут даже прийти за вами, чтобы выдворить из страны.

Жили мы в отдельном жилом комплексе, что может навести на мысль об изоляции от местных жителей, однако, как оказалось, такое уединение не является для арабской страны чем-то необычным. Арабы склонны к самоизоляции, большинство домов окружены высокими стенами, здесь нет общения с соседями через забор, как в пригородных районах США.

В соседней стране было больше возможностей для отдыха. Мы отвезли наших детей на Пляж Шейха, в дом короля на берегу моря. Король любезно открыл это поместье для посетителей при условии, что они будут принадлежать к определенной этнической группе. Охрана на входе следила за соблюдением строгого входного кода: белые и жители Восточной Азии допускались, а мусульмане (включая самих граждан страны), индусы и жители Южной Азии — нет. Внутри поместья белые, японцы и китайцы расстилали свои одеяла на одном конце пляжа, а филиппинцы — на другом. Я догадывался, что запрет на посещение этого места мусульманами был связан с тем, что король не хотел их знакомить с пляжной обстановкой в европейском стиле.

Запрет на посещение индуистами был несколько более своеобразным, и возник, как я полагаю, из-за сильного отвращения арабов к индуистскому богослужению. Мусульмане не согласны с христианами и иудеями, но теологически понимают их, но индуистское поклонение множеству богов и их отношение к скоту вызывали у арабов как недоумение, так и отвращение.

У меня был друг-индиец, христианин, и я попросил его поехать с нами на пляж шейха.

— Ни за что, — ответил он.

— Давай, — упрашивал я. — Будет здорово.

— Ты не понимаешь. Охранники у ворот остановят твою машину, покажут на меня и скажут: «Не ты, выходи». Я бы с удовольствием поехал, но они меня не пускают.

Я извинился за свою наивность. Он был христианином, но выглядел как индус, и это имело значение.

— Вот что я тебе скажу, — сказал он. — Почему бы вам не заглянуть ко мне на следующей неделе на Ашуру? Мой балкон выходит прямо через перекресток на главную шиитскую мечеть. У меня отличный вид.

Ашура — это шиитская память о важнейшем событии в истории шиитского ислама, мученической смерти Хусейна, внука Мухаммеда.

На следующей неделе я поехал навестить своего друга, проследовав в сторону базара, проезжая мимо шиитских деревень, на крышах которых развевались черные флаги. Припарковав машину на окраине базара, я прошел по переулкам к дому моего друга. Магазины были заперты, а переулки пустынны.

Мы с приятелем пили пиво из коричневых бумажных пакетов и наблюдали за этим зрелищем. Шииты высыпали из мечети, расположенной через двор от дома моего друга, выстроились в очередь, ожидая, когда их ударят по лбу прямой бритвой. Получив эти церемониальные порезы, они шлепали себя ладонями, чтобы вызвать прилив крови, которая стекала по их лицам, окрашивая белые рубашки в красный цвет.

На протяжении 1990-х годов правители страны были обеспокоены неспокойным шиитским населением. Правительство и бóльшую часть бизнеса контролировало суннитское население. Молодые шииты обычно одевались в западные рубашки и брюки, в то время как сунниты носили традиционный длинный халат. Шииты время от времени проявляли себя, устраивая обычные вспышки насилия на низовом уровне — жгли шины на дороге или устраивали небольшие беспорядки возле предполагаемого места отправления христианского или индуистского культа. Полиция пресекала эти сцены с помощью слезоточивого газа.

Однако в целом Ближний Восток был приятным местом для жизни: изобилие потребительских товаров, низкий уровень преступности, расслабленный образ жизни и дешевый домашний труд. Шиитские выходки не представляли угрозы, потому что у шиитов не было власти. Суннит, обладавший хорошими связями, мог по своей прихоти вышвырнуть меня из страны, если бы счел, что я его оскорбил, или если бы решил, что мой бизнес представляет для него конкуренцию. В штаб-квартире меня учили, как избегать угроз со стороны контрразведки, но не тому, как не оскорблять арабов при деловом общении. Один ирландец, выступая с речью на торговой выставке, попытался разогреть аудиторию шуткой, высмеивающей сходство фамилий Факéр и Фахро с определенным ругательством. На следующий день полиция подвезла его в аэропорт.

Я отправился на встречу с «Горацием», руководителем резидентуры, и по дороге слушал передачу на Радио Катара, вещающем на весь Персидский залив, в которой обсуждались хадисы — сборник изречений пророка Мухаммеда.

— О, Пророк, у меня есть выбор между молодой женщиной и старой женщиной; что мне выбрать? — спрашивал голос по радио.

— Молодую, конечно, чтобы вам было удобнее ее высмеивать, — ответил другой голос.

Проверившись и убедившись в отсутствии слежки, я припарковался и встретил «Горация», который заехал за мной на своей машине. Угроза со стороны контрразведки была невелика, и мы покатались по городу, разговаривая.

Бюрократия в штаб-квартире была невероятно медлительной. Никаких наводок или инструкций не поступало. Мне предстояло самому придумывать наводки на агентуру и оперативные задания. «Гораций» оказался добросердечным человеком из Канзаса.

— Когда я только начинал работать в ЦРУ, — рассказал он, — меня отправили в языковую школу учить румынский язык. После года обучения мой румынский стал довольно хорошим, и меня направили в нашу резидентуру в Бухаресте. Я начал ходить по дипломатическим приемам и познакомился с офицером румынской разведки, которого пригласил его к себе домой на ужин, и мы неплохо поладили. Позже мы играли в теннис и продолжали встречаться за обедами и ужинами. В конце концов, я решил, что есть все шансы, что он согласится работать на ЦРУ, поэтому запросил соответствующее разрешение из штаб-квартиры, чтобы сделать к нему вербовочный подход.

Центр дал добро, и я назначил встречу с румыном. Все казалось в порядке, и я спросил его, не предоставит ли он нам секретные разведданные. Он ничего не ответил, только вытащил фотоаппарат и сфотографировал меня, а затем встал и ушел. На следующий день моя фотография попала на первую полосу местной газеты, меня объявили персоной нон грата и дали 24 часа на то, чтобы покинуть страну.

Я вернулся в штаб-квартиру, где, похоже, никто не хотел со мной разговаривать. Несколько лет я проработал в Лэнгли, пока в конце концов не получил назначение в Рангун, Бирма.

После того как я некоторое время пробыл на новом месте службы, я столкнулся с румыном, обладавшим хорошим доступом к интересующей нас разведывательной информации, и воспользовался своими знаниями румынского языка, чтобы познакомиться с ним. Мы проводили много времени вместе, играли в теннис, и решив, что он готов к сотрудничеству, я получил одобрение штаб-квартиры на его вербовку.

Когда я спросил его, будет ли он работать на ЦРУ, он извлек фотоаппарат и сфотографировал меня. На следующий день моя фотография попала на первую полосу газеты. Бирманскому правительству было все равно, поэтому из страны меня не выгнали, но в штаб-квартире все равно решили меня убрать, и я провел еще несколько лет, протирая штаны в Центре.

Мы обменялись друг с другом посланиями, написанными на водорастворимой бумаге, после чего он высадил меня у машины, и я отправился домой, где засел в ванной своего дома и читал каждое его послание, спуская их потом в унитаз. Бумага растворялась, и маленькие буквы плавали вокруг, как в «алфавитном супе»[33].

«Гораций» был хорошим человеком, и хотя его история предполагала, что он не склонен к риску, он оказался одним из самых агрессивных людей, с которыми я работал. Он не блокировал многие мои операции в этой стране, никогда не давал мне никаких инструкций, идей или наводок, но это было типично для Управления. Это была улица с односторонним движением — я сам придумывал свои оперативные идеи и предлагал их в резидентуре и в штаб-квартире.

«Гораций» работал под дипломатическим прикрытием, которое на Ближнем Востоке может быть эффективным. Вся власть в этом регионе исходит от правительств, и арабы уважают американскую дипломатическую мощь. В маленькой арабской стране американский дипломат имеет бóльший вес, чем в крупной западноевропейской. «Гораций» много занимался выстраиванием коммуникаций, которые подразумевают дипломатическое и открытое взаимодействие представителя Управления со спецслужбами принимающей страны. Работа по выстраиванию коммуникаций представляла собой безрисковый, дружеский обмен информацией за чаем или кофе, на основе которой составлялась бóльшая часть разведывательных отчетов Управления. Некоторые из этих отчетов были полезны, но важно помнить, что большинство из них отбиралось принимающей страной. В ЦРУ таким официальным контактам присваивались зашифрованные клички и заводились досье, как будто эти люди были настоящими тайными источниками информации. Не зная подробностей самого дела, было трудно определить, поступило ли донесение в одностороннем порядке от агента или это сборник дезинформации дружественного правительства.

Работа по коммуникации велась только с дружественными или нейтральными правительствами, но не с вражескими государствами-изгоями, такими как Иран, Северная Корея или Ливия. Если у нас не было посольства в той или иной стране, то у нас не было и офиса Управления. Другими словами, у нас не было резидентур в странах, которые имели для нас наибольшее значение.

Популярным способом повышения активности наших зарубежных резидентур была вербовка в качестве источников разведывательной информации американских граждан. Американцы, как правило, патриотичны и рады помочь Управлению, когда это возможно, и при этом они не несут для ЦРУ особого риска. Как и в случае с официальными контактами принимающей страны, американским гражданам присваивались зашифрованные клички и заводились досье, как будто они были настоящими шпионами. Однако, как и те контакты, они редко когда приносили какую-либо ценную информацию.

Преимуществом того, что я не являлся сотрудником Госдепартамента, было то, что мне не нужно было заниматься официальной коммуникацией, вербовкой американских граждан, ходить в гости или встречаться с другими сотрудниками посольства. У меня оставался только один вариант — разведывательные операции, — и если бы я не справлялся с ними успешно, это стало бы очевидным.

У нас были подозрения, что некоторые ближневосточные банки проводят финансовые операции для террористов и государств-изгоев. Например, правительство Ливии в качестве наказания за свою террористическую деятельность находилось под санкциями США и ООН, поэтому банки, работавшие с ливийской валютой, всегда были хорошими объектами для ведения разведки.

В самом худшем примере терроризма, спонсируемого ливийским государством, сотрудник его разведки заложил бомбу на борт рейса № 103 авиакомпании Pan Am, которая взорвалась 22-го декабря 1988 года, в результате чего самолет упал на Локерби, Шотландия. Погибли двести пятьдесят девять пассажиров, как и одиннадцать жителей Локерби. На борту самолета также находился сотрудник ЦРУ по имени Мэтью Гэннон[34].

Палестинские деньги в то время представляли меньший интерес, поскольку палестинцы стали больше походить на правительство, чем на террористическую организацию. Террористические организации, такие как «Хезбалла» и государства-изгои, использовали банки для приобретения оружия и технологий оружия массового уничтожения. По мере роста популярности исламских банков среди мусульманских вкладчиков, они стали активнее использоваться террористами. Ислам запрещает выплату или взимание процентов, и исламские банки разработали методы ведения банковских операций в соответствии с этими принципами. Одним из наиболее распространенных способов для получения процентных платежей являлось использование посредника, который платил клиенту, не сообщая ему, что деньги получены за счет ростовщичества.

Чтобы изучить банковский вопрос, я окунулся в светскую жизнь нескольких городов региона, посещая коктейльные вечеринки и ужины, чтобы познакомиться с потенциальными информаторами, — не забывая при этом пить из бокала, а не из бутылки. Сотрудниками банков часто являлись граждане Великобритании, Индии или Пакистана, и с ними было легко познакомиться. Многие страны Ближнего Востока испытали влияние Британской империи, особенно в плане языка и правовой структуры, поскольку когда-то были британскими колониями и протекторатами.

Однажды вечером, когда мы с женой готовились к ужину в доме одного из руководителей банка, мы услышали вдалеке взрыв. Молодые шииты регулярно взрывают баллоны с пропаном, зажигая под ними костры. Когда жар достигал определенной отметки, баллоны взрывались, создавая шум, но не приводя к большим разрушениям. Лишь в редких случаях кто-либо страдал.

Мы услышали еще один взрыв, на этот раз сопровождаемый ударной волной, которая пронеслась по дому.

— Похоже, этот взрыв был всего в нескольких сотнях ярдов от нас, — сказала моя жена. Она выглянула из окна второго этажа нашего дома, чтобы лучше видеть. — Не похоже, чтобы у кого-то отключилось электричество.

Движение было нормальным, и мы поехали в дом банковского руководителя. Обстановка всегда была одинаковой: гости собирались в гостиной и выпивали несколько коктейлей, а затем переходили в столовую. В гостиной стояли диваны и кресла вокруг низкого столика, но не было телевизора; в столовой всегда стоял большой стол на восемь или более персон, посудный шкаф и буфет. Ужин подавался слугами из Южной Азии и включал бесчисленные бутылки вина. Портвейн, сигары и напитки после ужина также являлись неотъемлемым атрибутом.

Экспаты любили зажигательные званые вечера. Акценты становились все более и более высококлассными по мере того, как длился вечер. В тот вечер, после многочисленных бокалов, я был громче всех и развлекался тем, что высмеивал других гостей, их национальные особенности, их президентов, диктаторов, королей и религии. Я загнал в угол человека, который занимался сокрытием денег государств-изгоев, и спросил его, что, черт возьми, происходит в этом банке; я кричал, потом вызвал одного мужчину на поединок по армрестлингу. Бокал вина пролился, столовое серебро и тарелка упали на пол.

На следующее утро и в течение всех выходных, когда я печатал результаты своей «общественной деятельности», мне было плохо и стыдно.

В субботу утром, в начале недели на Ближнем Востоке, я отвез наших детей в школу. Я знал, что некоторые из тех, кого я оскорбил, будут в школе в то утро, и спрятался, как мог, в углу двора.

Вдалеке я увидел британку, которая направлялась прямо ко мне. Она тоже была на той вечеринке. Я искал пути к бегству, но избежать столкновения оказалось невозможно.

— Мы хотели бы пригласить вас и вашу жену на ужин в этот четверг, — сказала она. — К нам приедут из Лондона директора нашего банка. Нам было так весело с вами в тот вечер. Очень надеемся, что вы сможете прийти.

Наши отношения с британским правительством, близким союзником, запрещали нам шпионить за их оперативниками. Наша резидентура в Лондоне была идеальным предпенсионным местом для мандаринов Управления, потому что риск там был невозможен — более того, он был специально запрещен. Из лондонской резидентуры приходили только каблограммы со словом «отбой», в которых сообщалось, что мы не можем вербовать британских граждан, не можем проводить встречи в Британии, не можем делать практически ничего.

Мы не могли официально вербовать британских граждан, но могли сообщать обо всем, что они говорили добровольно, поэтому я встречался с ними, где мог, и вступал с ними в беседу.

Однако банкиры в государствах-изгоях были неаккуратны и легко становились мишенями нашей разведки. Они слышали множество угроз от правительства США и заработали немало дурной славы, но им редко когда противостояли. Кроме того, они могли верить, что их действия на самом деле не являются незаконными, и поэтому не испытывали стыда, который мог бы заставить их быть более осмотрительными. Один из наших целевых банков утверждал, что у него отсутствуют деньги государств-изгоев, а через несколько недель похвастался, что заморозил 700 миллионов долларов в их деньгах. Банки по возможности использовали неамериканскую валюту, но избежать хранения больших сумм было невозможно.

Я отправился в один из банковских центров региона и пригласил банкира, потенциального источника информации, в индийский ресторан. Во время ужина мы не очень хорошо понимали друг друга из-за оркестра, игравшего музыку, от которой закладывало уши. После ужина мы отправились гулять по многочисленным барам, спрятанным в маленьких отелях в районе базара. Ночная жизнь на базаре была на самый разный вкус: Здесь были арабские бары, индийские бары, бары для западных людей.

Мы выбрали индийский.

— Вам туда нельзя. Это индийский бар, — сказал швейцар. Он не хотел показаться враждебным: если мы действительно хотели, то могли зайти, он лишь имел в виду, что нам не понравится его музыка и атмосфера.

Он направил нас в другой отель, в который можно было попасть, пройдя прямо через бар. Мы прошли к двери в дальнем конце, которая вывела нас в коридор, и на середине пути услышали музыку, доносившуюся с противоположного конца. Запахи индийских специй рассеялись. На столах показались чипсы и соус и мы узнали, что это заведение в стиле Дикого Запада.

Группа, игравшая музыку в стиле кантри, была родом с Филиппин, но звучала она не хуже любого коллектива из Нэшвилла. Это был священный для мусульман месяц Рамадан, и особые правила, налагаемые на барные группы в это время, предписывали, чтобы одновременно играли только два участника группы. Остальные участники сидели по краям сцены, ожидая своей очереди.

После нескольких пинт стаута банкир, к моему удивлению, начал облегчать душу. Он рассказал о методах, которые использовал, чтобы скрыть движение средств государства-изгоя, и назвал некоторые организации, для которых предназначались деньги. Я поддавливал на него, как мог, не переигрывая. Ничего записать было нельзя, но информация была простой и легко запоминалась.

Это был солидный прорыв.

К нам присоединились общие знакомые. Выпивка пошла на убыль, египетский друг начал дремать. Один человек оказался диабетиком, но настаивал на продолжении. Когда он поднялся со стула, я увидел, что он мокрый — он испачкался.

Расстались мы в три ночи, и уже через несколько часов я встретился за завтраком с пакистанцем из того же банка, что и информатор предыдущей ночи. Озвученная им схема перемещения финансовых средств государства-изгоя была еще более подробной, к тому же у него было больше новостей о политическом аспекте: в министерстве финансов знали, но особо не заботились о деньгах государства-изгоя. У меня уже было достаточно информации для отчета, поэтому я отправился домой и напечатал его на водорастворимой бумаге.

По телефону-автомату я назначил срочную встречу с главой резидентуры. «Увидимся в среду в 22:00», — сообщил я. На тренировках нас учили назначать встречи не на то время, когда они будут происходить на самом деле: среда в 22:00 на самом деле означала вторник в 21:00. Во вторник я ждал его в установленном месте встречи в 21:00, но он не появился. Я знал, что он, должно быть, не сверился с планом связи, и подумал, не вычел ли он 24 часа вместо 25, и вернулся через час, но его там не было. Следующей ночью нужно было попробовать еще раз.

Начальству нравились эти сложные процедуры, но они были не очень полезны, если никто не помнил, как их использовать.

На следующий вечер я чуть было не опоздал на встречу. По дороге туда я увидел арабскую женщину, которую сбила машина. Она была полностью закутана в традиционную черную абайю и чадру и упала на землю, как мешок с углем. К ней подбежали прохожие и подняли ее на ноги, но она снова упала. Из-за закрытого лица невозможно было оценить ее состояние. Я вызвал «скорую», убедившись, что никто другой этого не сделал, и попросил толпу прекратить дергать ее, на случай если у нее травмы позвоночника или шеи. Я поднял с нее чадру, чтобы лучше видеть ее и общаться. Это была женщина средних лет, плотного телосложения, она морщилась, но дышала и была настороже. Казалось, никто не возражал против того, что я снял с нее чадру. Я сказал ей, чтобы она успокоилась, и через несколько минут приехала машина скорой помощи.

Я покинул место аварии как можно скорее и смог вовремя добраться до места встречи. Шеф появился в 22:00. Он таки не проверил план связи.

— Я не был уверен, что это вы, — сказал он, — но все равно решил приехать.

Мы поездили по окрестностям, избегая района отеля «Шератон», поскольку там проходил съезд арабских разведывательных организаций.

Шеф прочитал мои отчеты и сказал, что в штаб-квартире оценили по достоинству мою разработку банковских дел. Мои сведения попадали в систему.

Информации о целевых банках из штаб-квартиры поступало мало. Все, что они присылали, — это служебные записки, содержание которых неизменно оказывалось бесполезным. Начальник ближневосточного отдела гордился тем, что не было ни тревог, ни захвата заложников. Шеф секретной службы отправился в Лондон в свой пышный предпенсионный тур. Отпускные дни отныне должны были рассчитываться таким-то и таким-то образом. Время от времени монотонность рутины нарушалась предупреждением о контрразведывательном режиме в каком-нибудь малозначимом месте вроде Камеруна.

После моего отъезда за границу в штаб-квартире произошло серьезное сокращение бюджета. В наших водорастворимых сообщениях вдруг стали описываться «досрочные увольнения», когда сотрудникам предлагалось уйти, а также такие понятия, как «синергия» и «сотрудничество» для достижения этих организационных целей. Среди них было письмо от сотрудника, который решил уйти «досрочно», где он рассказал, как здорово прошел для него весь процесс досрочного выхода на пенсию. «Лучше поторопиться, это ненадолго», — посоветовал он. В другом послании обсуждалось обвинение, выдвинутое конгрессвумен из Калифорнии Максин Уотерс в том, что ЦРУ породило эпидемию крэк-кокаина в США. Более позднее расследование опровергло это абсурдное обвинение.

Штаб-квартира и мой начальник резидентуры были мной довольны. Я продолжал подливать выпивку пьяницам и выслушивать нескромные разговоры, которые возникали вновь и вновь. В то же время мне было трудно получить разрешение на то, чтобы предложить своим источникам работать на Управление. Я не понимал, почему штаб-квартира должна так стесняться проводить операции против государств-изгоев — особенно тех, которые задирают нос перед санкциями США и ООН.

В Центре опасались, что если мы закроем крупный банк, наша принимающая страна может объявить нашего резидента персоной нон грата, а он не хотел, чтобы этот статус затронул его снова. Шеф признался мне, что он утаил некоторые из наиболее уличающих сведений, которые я ему передал.

Посочувствовать я не мог — я сам всегда находился в пределах 24 часов от того, чтобы быть выдворенным из страны. Однако перед сотрудниками посольства у меня было одно преимущество: принимающая страна обо мне не знала, поэтому, если бы они разозлились на правительство США, им бы не пришлось искать способы, как наказать меня за это.

Во время нашей следующей встречи в машине я надавил на шефа, чтобы он одобрил официальное привлечение нескольких источников информации из банковских кругов. Он занервничал и расстроился, и в ответ на это свернул на обочину, обругав нескольких пешеходов. Это была напряженная встреча.

Я говорил о «Крестном отце», пытаясь побудить шефа быть более агрессивным, но шефу он не нравился. Энергичный стиль «Крестного отца» пугал некоторых сотрудников ЦРУ. Кроме того, «Крестный отец» был высокомерен и не терпел трусливых интровертов. В штаб-квартире он мог сунуть любому, кто находился поблизости, пачку квитанций и сказать: «Вот, займитесь моей бухгалтерией». Однажды он так поступил и с шефом. Тот ныл: «Я отправил сотрудника-женщину работать с “Крестным отцом” над одним делом, а он начал приставать к ней, пока они в гостиничном номере готовились к операции».

Когда мне казалось, что я слишком на него наседаю, я отправлял ему сообщения, в которых не было ничего существенного, — сообщения, которые выглядели официальными, но не требовали никакой работы. Я называл их «письмами счастья», и они никогда не подводили.

Со временем мои разведданные дали положительный эффект. На основе моих отчетов правительство США смогло найти и заморозить деньги государства-изгоя, что ударило по прибыльности одного банка. Другой банк был закрыт после давления США на местные власти, и хотя это финансовое учреждение было относительно незначительным игроком в денежной игре государств-изгоев, оно выпускало дорожные чеки, которые использовались для финансирования многих террористических атак.

Зима на Ближнем Востоке была в основном приятной и прохладной. В течение нескольких месяцев появлялись рои мух, из-за которых было неприятно находиться на улице. В прежние времена мухи откладывали яйца в глаза, что могло привести к слепоте — болезни, которая была очень распространена среди стариков. Поскольку осадков было мало, не было и ливневых стоков; когда зимой шли дожди, иногда по две недели подряд, страна превращалась в грязную пойму.

Все шло как обычно. Я обходил посольства и отдельные объекты разведывательного интереса. В какой-то момент я вызвался отправиться в Сомали, но мой руководитель удержал меня: он боялся, что отсутствие сотрудников в его подчинении подорвет его власть. Помимо операций, которые я проводил сам, местная резидентура поручила мне работу с несколькими агентами. Этих парней в прошлом завербовали другие оперативники; моя обязанность заключалась в том, чтобы собирать и обрабатывать поступающую от них разведывательную информацию. Это были агенты низкого качества, но я делал все, что мог, чтобы курировать их должным образом. Перед тем как встретиться с ними, я провел обширную работу по выявлению слежки. Это была благотворная среда, и я никогда ничего не замечал, но ради их безопасности нужно было поддерживать дисциплину.

Обычно я встречался со своими агентами по ночам. Они приносили еду на вынос: бургеры с бараниной, шаурма, заправленная картофелем фри, или мясные каши с мозгами и хлебом, пропитанным жиром. Я любил экзотическую еду и с нетерпением ждал каждого вечернего сюрприза. Мы пили газировку, предварительно вытирая пустынный песок с крышек банок с помощью влажных салфеток. Зачастую мои агенты отравляли места наших встреч средствами от насекомых. В другом месте мы охлаждались с помощью «иранского кондиционера» — многовекового метода, при котором горячий воздух поднимался вверх по ветряным башням, а холодный опускался в дом.

В ЦРУ мне доводилось слышать истории о том, как оперативники придумывали ложных агентов, а не занимались их вербовкой. Они создавали правдоподобные разведывательные отчеты и вводили их в систему. Сам я никогда не видел ни одного полностью выдуманного оперативного досье, чаще мне попадались слабые агенты, чья работа была раздута, чтобы выглядеть более впечатляюще.

Я продолжал заниматься своими местными информаторами и работать с другими объектами, в том числе с банками. Я стимулировал активность, но понимал, что мне нужно выехать в регион, чтобы поймать рыбу покрупнее.

6. Попытка навести порядок на Востоке

Я отправлял запросы на разрешение поездок в более отдаленные страны региона. Я учился; я знал, что если бы я написал: «Я хочу отправиться в ваш оперативный регион, чтобы найти информаторов», — то ответом руководителей Управления было бы испуганное: «Нет!».

Поэтому я добивался одобрения, заявляя резидентурам, что мне нужно зайти на их территорию, чтобы заниматься бизнесом, связанным с программными продуктами. Чтобы убедить людей в том, что я настоящий программист, утверждал я, мне придется ездить по их региону, продавая наше программное обеспечение.

Оказавшись на чужой территории, я усыплял благодушие руководителей Управления, отправляя скучные отчеты о проделанной работе. Руководство считало меня безобидным, и я мог наращивать темп и масштаб своих операций еще до того, как оно успевало заметить происходящее.

Закаты на Ближнем Востоке были прекрасны, пыль в воздухе усиливала яркие красные и оранжевые цвета. Перед тем как отправиться на полуночный рейс в другую страну региона, я всегда выходил на пробежку по окрестностям, чтобы расслабиться.

Я бегал по окраинам шиитских деревень. Вражда между шиитами и суннитами накалилась, и в шиитских поселениях было неспокойно. Однажды группа шиитских подростков бросила в меня несколько камней, выкрикнув оскорбления. Я зарычал и сделал вид, что преследую их, и они бросились врассыпную. «Вряд ли это сработает еще несколько раз», — подумал я. Тем не менее, даже в неспокойные времена бóльшая часть региона была безопасной — в отличие, скажем, от Багдада.

Я отправился в город Маскат, столицу Омана, самую красивую из арабских стран Персидского залива. В Маскате есть придорожные скульптуры и произведения искусства, а здания построены с мастерством и вниманием к деталям. В других странах этого региона дома зачастую представляют собой не более чем функциональные шлакоблочные сооружения. В остальных странах Персидского залива мужчины носят белые халаты летом и серые или черные зимой; в Омане же мужчины носят бледно-лавандовые одежды.

Не увидев большого количества потенциальных информаторов, я отправился в Сирию, где жил, будучи ребенком. Я был очень мал, и, конечно, мои воспоминания были смутными, но мне захотелось увидеть те места снова. Взяв напрокат машину, я поехал по Дамаску.

Я вспомнил название района в Дамаске, в котором жил более двадцати лет назад, и поехал посмотреть на него. Ко мне вернулись воспоминания. Свернув за несколько углов, я увидел многоквартирный дом, в котором жил. Старые здания быстро ветшали, и жители этого района обычно строили новые, а не занимались ремонтом. Наше старое жилье теперь использовалось рабочими-иммигрантами. На нашей лестничной площадке стояли дополнительные двери, свидетельствующие о том, что квартира была разделена, а за дверями выстроилось двадцать пар обуви. Цементные блоки, на которых мой отец установил качели для соседей, все еще лежали там, но сами качели, вероятно, были разобраны много лет назад.

Через дорогу находилось скопление «временных» шлакоблочных зданий, построенных для палестинских беженцев в 1960-х годах. Я помню, как однажды направлялся в пекарню с несколькими монетами в кармане, а навстречу мне двинулась толпа палестинских мальчишек. Я побежал, но с противоположной стороны набежало еще больше пацанов. Тогда я взял монеты, на которые собирался купить хлеб, и подбросил их в воздух. Толпа сменила направление, как стая рыб, и устремилась за монетами, дав мне время скрыться.

Во время Шестидневной войны 1967 года наши палестинские соседи поверили сообщениям арабских радиостанций о том, что арабские армии теснят израильтян к морю. Они загрузили свои машины и отправились домой, но еще вдали от границы их остановили с известием, что дела идут не так уж и хорошо. Но палестинцы обладают удивительной способностью поддерживать проигравшую сторону. Во время первой войны в Персидском заливе палестинцы в Кувейте поддержали Ирак, и когда кувейтцы вернулись к власти, они быстро их изгнали.

Будучи полицейским государством, Сирия держала наших людей в напряжении. В то время мне не удалось разработать в этой стране оперативные мероприятия, хотя в последующие годы мне удалось проработать пару незначительных целей.

В Кувейте, вскоре после иракской оккупации, все еще были видны разрушения, нанесенные войной, в виде разбитых бункеров и сгоревших зданий. Отношения Управления в Кувейте, похоже, были налажены только для связи между двумя правительствами, и лишь немногие операции ЦРУ не зависели от кувейтского правительства. Не увидев там ничего полезного для себя, я отправился дальше.

Дубай был процветающим портовым городом, находившемся прямо в разгаре огромного строительного бума. Принято считать, что он занимает лидирующие позиции в Персидском заливе в качестве оффшорного банковского центра, а сегодня даже конкурирует с Нью-Йорком и Лондоном в качестве финансового хаба.

Дубай также был торговым центром региона. Иран находился под различными санкциями, его рынки не функционировали, поэтому местом ведения иранского бизнеса стал Дубай. Когда иранцы хотели купить военную технику или оружейные технологии, они обычно отправляли их сюда, а затем переправляли в свою страну.

Когда я только начал посещать этот город, Управление объявило о прекращении операций против иранцев — ситуация, продолжавшаяся несколько лет. Истоки такого решения были туманными, но, судя по всему, в штаб-квартире опасались, что иранское правительство резко отреагирует на вмешательство ЦРУ. Неясно, какую форму должно было принять это возмездие — может быть, терроризм; может быть, агрессивная слежка за дипломатическими объектами США — но в любом случае для иранцев наша «остановка» означала только то, что они нас сломили, так и не сделав ни единого выстрела.

В разговорах со штаб-квартирой и местными начальниками я намекал, что во время продаж программных продуктов сталкиваюсь с разными людьми. Таким образом, моя деятельность казалась менее рискованной. Мне казалось, что в Дубае есть серьезный оперативный потенциал, поэтому я звонил по телефону, стучался в двери и назначал встречи.

Новые руководители ЦРУ в регионе согласились со мной, что мы не должны прекращать работу по иранским объектам только потому, что это связано с опасностью. Совместными усилиями нам удалось обойти политику «остановки», пока, наконец, мы не получили разрешение на возобновление полноценной деятельности.

Я ездил в Дубай не чаще раза в неделю, останавливаясь в отеле «Мариотт» в аэропорту и назначая встречи с сомнительными иранцами и возможными банкирами-террористами по всему городу. Часть старого города еще существовала, но ее быстро сносили, чтобы освободить место для строительства новых офисных и жилых высотных зданий. По скоростным гонкам на моторных лодках, полям для гольфа и русским проституткам было легко понять, для чего служит этот город.

Я наведался в офис торговой компании, занимающейся поставками компонентов для оружия в Иран.

— Я Ишмаэль Джонс, — заявил я, — из компании Acme Software Solutions. Нам нужно доставить в этот регион некоторые наши продукты, и я хотел бы получить несколько предложений по ценам и условиям поставки.

Я не был уверен, является ли этот офис иранским правительственным учреждением или же он действительно занимается легальным бизнесом, но двое пакистанцев ответили на мои вопросы, и мы обменялись визитными карточками.

В ЦРУ избегали вербовать арабов из стран Персидского залива, опасаясь, что, если что-то пойдет не так, их правительства будут оскорблены. Пакистанцы же были идеальным вариантом: они находились в стране исключительно для того, чтобы зарабатывать деньги, бóльшую часть которых они отправляли домой своим семьям. Арабы Персидского залива считали их неполноценными людьми, и в моей ситуации я считал их находкой.

Выйдя из офиса, я через несколько дней позвонил более осведомленному из двух встреченных мною людей.

— Я все еще оцениваю различных грузоотправителей, — сказал я. — Но звоню вам по другому поводу… Ну, позвольте мне сказать прямо. У вас сильный английский. Вы, очевидно, знаете свое дело. Моя компания закрепилась в этом регионе, и я хотел бы узнать, не заинтересованы ли вы в работе на нас. Я хотел бы поговорить с вами подробнее, разумеется, конфиденциально.

Как я и ожидал, он согласился встретиться. У пакистанцев не было гарантий занятости, и они стремились быть в курсе новых возможностей. Мы встретились в номере моего отеля. Я объяснил, что мне нужен такой человек, как он, чтобы помогать моей компании в Дубае, информируя меня о торговых потоках в регионе. Я вручил ему 500 долларов, чтобы он обдумал мое предложение, после чего резко закончил встречу, чтобы создать впечатление, что я очень занятой человек, и мы договорились встретиться на следующий день. Разрешения от штаб-квартиры заплатить этому человеку я не получал — на это не было времени.

Во время нашей следующей встречи я объяснил, что мне от него нужно: описание товаров, которые отправляла его компания, и места, куда они доставлялись. Он согласился предоставить эту информацию.

Дело перешло в обычную рутину шпионажа. Мы встречались в гостиничных номерах, где он скармливал мне кипы материалов. Я тщательно изучал их и оформлял результаты в отчеты. Я также изучал книги и периодические издания, чтобы узнать, какие из материалов применимы для изготовления оружия, а мой пакистанский друг помогал мне, указывая, какие из грузов были неправильно маркированы или содержали предметы, не указанные в декларациях. Некоторые детали вооружений казались обычными или имели иное коммерческое применение. Например, небольшой охладитель оказался компонентом системы наведения ракет, используемым для охлаждения их систем наведения, чтобы сделать их точными. В фильмах пар, просачивающийся из головок ракет при подготовке к запуску, вызван именно этими охладителями.

По мере продвижения операции пакистанец все больше беспокоился о своей безопасности, поэтому мы стали проводить встречи в оазисе Эль-Айн, расположенном на границе с Оманом. (В переводе с арабского Эль-Айн означает «источник».) Оазис был хорошим местом, чтобы посмотреть на старую архитектуру в стиле Эмиратов, но там было, как всегда, жарко, только влажность на побережье сменялась сухой жарой в глубине страны. В Эль-Айне мы обычно встречались в гостиничном номере, но иногда собирались в оазисе. В финиковой роще казалось, что уже почти стемнело, а температура падала на добрых 30 градусов.

В Дубае я продвигался вперед, но, кроме моментов затишья в Эль-Айне, послеобеденные часы были скучными, неподвижными, палящей жарой и одиночеством — в это время я больше всего скучал по своей семье.

Чтобы организовать дальнейшую оперативную работу, я посетил Пакистан. Во время полета в Карачи я оглянулся и увидел «Крестного отца», сидевшего через несколько кресел от меня. Он узнал меня и подмигнул. Демонстрируя свою харизму, этот человек знакомился и вовлекал в разговор всех, кто сидел рядом. Он жил в самолетах и в гостиничных номерах, находясь, казалось, везде и сразу.

За пределами аэропорта Карачи «Крестный отец» скрылся в ожидающем его лимузине, пока я пробирался сквозь толпу конкурирующих таксистов. Карачи был похож на постапокалиптическую британскую деревню, с британской планировкой улиц и организацией движения. В отеле повсюду были сотрудники, которые суетились на каждом этаже. Стены, абажуры, книги и прочее выглядели так, будто к ним приложили тысячи рук.

Проспав несколько часов, я проснулся с желанием исследовать город. Автобусы в городе были красочно украшены, и было много трехколесных такси. Я арендовал одно такое на целый день, и водитель отвез меня в зоопарк, где мы понаблюдали за львами, резвящимися за пугающе хлипкими ограждениями. Затем мы направились к огромному мавзолею Мухаммеда Али Джинны — отца-основателя Пакистана, сыгравшим важную роль в разделе Британской Индии, в результате которого сотни тысяч людей были убиты, а миллионы покинули свои дома. Сегодня его почитают — возможно, отчасти потому, что он умер задолго до того, как последствия его политики стали ощутимыми.

Постоянно находясь в поисках нового места на случай, если мое нынешнее задание сорвется, я оценивал каждую новую страну на предмет того, насколько легко я смогу перевезти туда свою семью в случае необходимости. Я оценивал местное жилье и школы. Район Клифтон-Бич был неплохим. У некоей правительницы Беназир Бхутто, убитой в декабре 2007 года, был дом в Клифтон-Бич с собственной орудийной башней. На берегу реки Карачи, словно лоскутное одеяло, раскинулась огромная прачечная под открытым небом — с разными цветами для разных баков с красителем.

В конце поездки я отправил в штаб-квартиру длинное донесение с перечислением самых скучных подробностей поездки, чтобы усыпить их бдительность и заставить думать, что мой визит не представляет никакой опасности. Но мне не удалось наладить в Пакистане оперативную работу. Бюрократия Управления не отвечала. Слухи в ЦРУ свидетельствовали о разладе среди наших людей там. Вскоре один сотрудник получил домой билет в один конец за неправильное обращение с огнестрельным оружием, другой — за связь с местной девушкой, на которую пожаловался ее отец.

Я путешествовал по региону Персидского залива, посещая различные мероприятия. Я побывал на нефтяной конференции в Бахрейне, где в полной мере проявились характерные для региона одежды. Оманцы носили лавандовые накидки с характерными головными уборами из ткани, без агала — черных петель, используемых другими арабами для фиксации головного убора на месте. Иранцы носили темные костюмы и белые рубашки без галстуков. Саудовцы носили красно-белые клетчатые головные уборы, удерживаемые агалом. Арабы из Леванта предпочитали черно-белые головные уборы в клетку. Арабы из стран южного Персидского залива носили белые головные уборы с черными кистями, свисающими с агала.

Американский посол устроил для гостей конференции коктейльный прием. Он был застройщиком и был назначен на свой пост президентом. Поскольку я не был сотрудником Госдепартамента, посол не знал о моем отношении к ЦРУ и признался, что получил свою должность, пожертвовав 200 тысяч долларов на предвыборную кампанию президента и потом еще 100 тысяч долларов примерно через год. Несмотря на такой способ получения назначения, он казался столь же компетентным, как и карьерный дипломат. Во всяком случае, арабские страны предпочитают иметь послов, имеющих личные связи с президентом.

Чтобы выглядеть занятым на законных основаниях, я назначил себя членом советов директоров нескольких компаний, и отправился на маджлис короля — церемонию, на которой каждый может встретиться с ним или подать прошение, — и встал в длинную очередь, чтобы обменяться с ним поздравлениями с Рамаданом.

Комитет по наблюдению за Луной подготовился к выполнению своего долга. Рамадан — лунный месяц, и для того, чтобы он начался, комитет должен подтвердить появление нового полумесяца. Праздник отмечается дневным постом и вечерним пиршеством. Из Новой Зеландии и Австралии прибывают дополнительные партии живых овец, и скотобойни работают круглосуточно. Многие люди набирают вес и спят бóльшую часть дня.

Во время поездки по Кипру в аэропорту Ларнаки я встретил Макса. Мы взглянули друг на друга, поняли, что никто из нас не находится на оперативном задании, и сели в кафе на открытом воздухе, чтобы наверстать упущенное.

Во время нашего длительного курса обучения Макс очень разумно использовал свое свободное время: он составил курс самообучения с внушительным списком литературы, а в свободные дни посещал штаб-квартиру, чтобы получить у экспертов ответы на свои вопросы, применяя полученные знания в своих зарубежных командировках. Его операции были связаны с насилием; его целью было уничтожение террористов — задолго до того, как это стало столь необходимым, — и его стратегия заключалась в том, чтобы выявить их, а затем передать информацию о них той стране, которая, скорее всего, желает их смерти. В свое время он нашел способ прослушивать вражеский кабель связи, и Управление передало его секретной службе одного из наших союзников. Наш союзник отлично справился с установкой прослушки, но, к сожалению, заминировал ее, чтобы предотвратить вмешательство. Местная полиция и службы безопасности провели расследование, привели в действие мины-ловушки и сорвали операцию.

В ходе другой операции Максу поручили разобраться с агентом, который давал нам хорошие разведданные. Прежде чем взяться за дело, Макс ознакомился с его досье в штаб-квартире и выяснил, что агент был завербован хрестоматийным способом. Оперативник, работавший в Госдепартаменте в качестве дипломата, столкнулся с этим человеком на коктейльной вечеринке в посольстве. Поняв, что человек имеет доступ к разведданным, сотрудник узнал, что они разделяют страсть к гольфу. Через три игры в гольф новый знакомый согласился предоставлять разведданные и стал агентом ЦРУ.

Что-то в этом деле обеспокоило Макса. Оно было слишком идеальным, слишком простым. И все же послужной список агента с момента вербовки был превосходным. Его разведданные часто подтверждались, и когда он говорил, что что-то произойдет, это происходило. Оперативника, который завербовал агента, похвалили, а позже назначили на руководящую должность в Лэнгли.

Тем не менее, Макс без устали допрашивал агента, пока однажды тот не сломался и не признался, что является двойным агентом. Он работал на ту же союзную разведслужбу, которая заминировала кабельный канал.

Наш союзник подставил нас с самого начала. Они знали, как мы действуем; они заметили, что наш сотрудник посещает дипломатические вечеринки, и узнали, что он заядлый игрок в гольф. Они подтвердили, что их человек умеет играть в гольф, и поручили ему встретиться с нашим сотрудником на следующей вечеринке.

Еще один поворот — разведданные, предоставленные двойным агентом, действительно были точными и ценными. Союзная сторона придумала эту операцию, потому что считала, что ЦРУ отнесется к разведданным серьезнее, если они будут исходить от собственного агента, чем если бы они были предоставлены в ЦРУ союзником. Например, если бы турецкое правительство, наш союзник, передало нам информацию о гнусных делах греческого правительства, мы могли бы не принять ее всерьез из-за исторического конфликта между двумя странами. Случай с Максом подразумевает ту же концепцию.

Мы с ним продолжали сравнивать заметки. У Макса было несколько разведсведений, полученных из районов, где у меня были большие надежды получить одобрение штаб-квартиры на работу, а у меня было несколько зацепок для него, и мы продолжали обмениваться идеями, пока не разошлись по своим рейсам.

Я совершил еще несколько поездок в Пакистан и после каждой напечатал безобидный отчет о проделанной работе. Мне не удавалось найти общий язык с нашими бюрократами. Они по-прежнему разрешали мне изредка наведываться туда, но не отвечали на оперативные предложения, которые я начал отправлять. Но я не оставлял свои попытки.

В январе 1993 года нелегальный иммигрант из Пакистана по имени Мир Аймал Каси открыл огонь по сотрудникам ЦРУ в Маклине, штат Вирджиния, которые торчали в пробке в ожидании включения сигнала светофора, чтобы повернуть налево к штаб-квартире. Он убил двух сотрудников Управления и ранил еще троих, после чего скрылся и перебрался в Афганистан.

Поиски Канси (в то время имя Каси неправильно писали как «Канси», и это закрепилось) отодвинули на второй план другие оперативные мероприятия в Пакистане и сорвали мои надежды на проведение там операций. Затем это, как раковая опухоль, распространилось на другие оперативные направления в регионе. Наши люди в Пакистане внезапно перестали терпеть мои просьбы о получении разрешений на обычную разведывательную работу по таким темам, как распространение ядерного оружия. Теперь, когда я отправлял запросы в наши офисы в Пакистане, приходили ответы, в которых говорилось, что у них нет времени на такие вещи, потому что они «гоняются за Канси».

Странная динамика охватила операции ЦРУ в этом регионе. Никто не преследовал Канси по-настоящему; он был не ближе к поимке, чем в январе 1993 года. Скорее, «погоня за Канси» стала новым оправданием для того, чтобы не заниматься основной разведывательной работой. Погоня за Канси давала бюрократам возможность тратить деньги и разрабатывать грандиозные планы, ничего не делая на самом деле.

В одной из авантюр с Канси оказался замешан Мартин, мой коллега по первому заданию. Он отправился в Афганистан с несколькими коллегами, все они выдавали себя за бизнесменов и расспрашивали всех, кто мог видеть Канси. Мартин был потрясен всем этим.

— Мои компаньоны из Управления оставили меня в поле в сельской местности Афганистана, и я не знал, куда они ушли и когда вернутся, чтобы забрать меня. Я дошел до окраины кишлака, ждал и волновался. Наконец, после наступления темноты, они вернулись и забрали меня. Во время операции мы ничему не научились, но все получили медали за хорошую работу.

Преследование Канси на год затормозило мою деятельность. Затем в регион с плановым визитом приехал представитель офиса Генерального инспектора, отставной оперативный сотрудник. Я заехал за ним на своей машине, и, разговаривая, мы поехали по городу. Он спросил, есть ли у меня что-нибудь, о чем я хотел бы сообщить.

— Я думаю, что «погоня за Канси» — это мошенничество, — сказал я. — Наши резидентуры используют ее как причину для того, чтобы избежать разведывательной работы. Фраза «Мы очень заняты, преследуя Канси, и у нас нет времени ответить на ваш запрос» стала шаблонным оправданием.

— Я согласен, — ответил он. — Сотрудники офиса Генерального инспектора уже пришли к такому же выводу. Во время этой поездки я увидел многое из того, о чем вы говорите. Мы намерены положить этому конец.

Вскоре после его визита афера с уклонением от работы «в погоне за Канси» действительно закончилась. Генеральный инспектор проинструктировал резидентуры, что это дело правоохранительных органов, для решения которого ФБР располагает всем необходимым.

В конце концов, Канси был схвачен в июне 1997 года ФБР, когда пакистанцы, знавшие Канси, добровольно выдали его Бюро в обмен на крупное вознаграждение[35]. Канси был казнен в Вирджинии в ноябре 2002 года.

Я так и не смог добиться успеха в операциях в Пакистане, и спросил у «Крестного отца» совета по работе в этой стране.

— Не спрашивай меня, друг мой. Я тоже не смог ничего добиться в Пакистане.

Штаб-квартира отозвала меня с Ближнего Востока для участия в семинаре в Лэнгли. Мы с коллегами прибыли в конференц-центр вечером, и нам выделили комнаты на ночь. Мои соседи-мормоны готовились ко сну, раздевшись до характерного нижнего белья — маек-безрукавок и трусов-боксеров. Не желая иметь соседей по комнате в любом виде, я вышел из комнаты и побродил по зданию, пока не нашел пустую комнату с односпальной кроватью. Написав на карточке «Ишмаэль Джонс, COM/SEC/RRF», я прикрепил ее к двери. Аббревиатуры ничего не значили, но звучали они официально и отпугивали всех.

На следующий день я попросил сообщить мне новости о Рэнди, четвертом сотруднике моей учебной группы — только четыре человека из моего выпуска попали за границу.

— Да, я помню Рэнди, — сказал сотрудник штаб-квартиры. — Мы отправили к нему техника, чтобы обсудить операцию по наблюдению. Техник прибыл в квартиру Рэнди, но когда открыл дверь, там оказалось полно китайцев. Мы не знаем, где был Рэнди. Мы не знаем, что произошло, и никаких объяснений не последовало.

Штаб-квартира выписала Рэнди билет домой в один конец, в отделение ЦРУ в Массачусетсе, где он пробыл несколько месяцев, прежде чем покинуть Управление. Теперь из нашей группы остались только Макс, Йона и я.

Йона выбрался за границу, но, к сожалению, ненадолго. Он стал подозревать, что один из наших коллег работает на КГБ и что руководство это скрывает. Я не верил ни единому слову и догадывался, что Йона начинает выходить из себя. Многие в штаб-квартире были им недовольны. Жена Йоны тоже была недовольна — она сообщила одному бюрократу из Лэнгли, что уходит от него, и впервые Йона услышал о ее замыслах от своего местного начальника: «Мне жаль слышать, что вы с женой расстаетесь». Его паранойя и ухудшающаяся личная жизнь в итоге привели к тому, что Йона получил билет домой в один конец.

Я немного поболтал с Чарлтоном, участвовавшим в одной из самых дорогих заварушек с «погоней за Канси», и в штаб-квартире высоко оценили его работу. Он был в хорошем настроении, никогда не жаловался и даже не сплетничал. Он не мог понять, почему кто-то жалуется, ведь Управление платит так много денег и требует так мало работы.

Джеймс Вулси, в то время директор ЦРУ, прибыл во второй половине дня с группой конгрессменов и мандаринов Управления. Несколько моих коллег выступили с краткими докладами об операциях, которыми они руководили. В то время было принято нанимать иностранцев. Некоторые из моих коллег плохо говорили по-английски, другие рассказывали занимательные истории о приключениях и дерзких делах. Конгрессмены, казалось, не замечали, что большинство оперативников, с которыми они встречались, служили в Соединенных Штатах, что все их захватывающие истории происходили в США. Один из коллег, проходивший стажировку в одном из американских городов, рассказал собравшимся конгрессменам, что ему удалось взломать сеть связи иракской разведки.

Чарлтон заявил конгрессменам, что ему удалось пресечь поток значительного финансирования террористов. Поскольку я работал над тем же проектом, я знал, что его история — полная чушь. Чарлтон выглядел хорошо, улыбался, был совершенно невозмутим. Что ж, обманывать Конгресс — это была специализация ЦРУ.

Другой коллега рассказал историю о том, как он нашел доказательства того, что европейская авиастроительная компания Airbus давала взятки клиентам, чтобы они покупали их самолеты. После распада Советского Союза ЦРУ искало новые задачи, и одной из идей стала «экономическая разведка». Я подозревал, что Boeing может играть в эту игру так же хорошо, как и Airbus — один из моих приятелей, работавших в аэропорту одной из ближневосточных стран, рассказывал мне, что ему приходилось сопровождать арабов из стран Персидского залива через таможню, когда они возвращались из Сиэтла, чтобы удостовериться, что их сумки с наличными не вскрыты.

Когда закончился школьный год, и жара стала невыносимой, я отвез семью в аэропорт, чтобы отправить их на лето. Стоя на скамейке, чтобы их видеть, я махал на прощание, когда они проходили таможню.

Я продолжал свои тренировочные пробежки по окраинам шиитских деревень, расположенных неподалеку от моего дома. Неприятные мальчишки-подростки, которые раньше были просто помехой, бросали в меня камни со все большей силой и точностью. Мой трюк — повернуться к ним и сделать несколько шагов, словно для того, чтобы броситься в погоню, — больше не срабатывал. Вместо того, чтобы бешено убегать, они просто отступали на несколько шагов назад, и все так же бросали камни. Я понял, что пора заканчивать свои пробежки по этой части страны.

Примерно через неделю по моему старому маршруту проходил ежегодный благотворительный марафон. Затаившись в ожидании, мальчишки нападали на бегунов с камнями и дубинками. Пацаны увеличивали интенсивность нападений по мере того, как проходили более медленные бегуны. Травмы были поверхностными, но пугающими.

Моя жена стала сотрудничать с крупной благотворительной организацией. Готовясь к ежегодному собранию, она посетила бальный зал, где оно должно было проводиться, встретилась с персоналом отеля и обсудила требования, такие как столы, стулья и напитки. После того, как она уехала, в тот же день днем в вестибюле отеля взорвалась бомба террориста, выбив окна и изрезав прохожих осколками стекла.

Позже моя супруга осмотрела нанесенный ущерб и решила все равно провести встречу. Министр внутренних дел провинции позвонил ей и поблагодарил за то, что она не позволила террористам повлиять на планы организации по проведению собрания.

Каждую ночь я ездил на встречи с агентами и с «Горацием». Резидент передавал мне пачки водорастворимой бумаги с посланиями из штаб-квартиры о «взаимосвязности», «транснациональности» и «переориентации». В конце 1995-го и начале 1996 года бюрократы штаб-квартиры проводили много времени на выездных мероприятиях — выездах за пределы Лэнгли, где они пытались «распустить волосы»[36] и породить новые идеи, зачастую с помощью мотивационных ораторов. После каждого выезда они отправляли в офисы Управления по всему миру информационное сообщение, в котором рассказывали обо всех положительных моментах, которые они о себе узнали. В этих сообщениях бюрократы высшего уровня назывались по именам. Сообщения информировали меня о различных неделях осведомленности в штаб-квартире и о художественных выставках сотрудников в ее коридорах.

«Гораций» сказал, что на следующей неделе поедет на выездное совещание в Вирджинию, и спросил, не нужно ли что-нибудь передать руководству штаб-квартиры. Я ответил:

— Передайте им, что они должны прекратить устраивать выездные встречи и время от времени поднимать трубку телефона, чтобы назначать встречи с объектами шпионажа.

Я продолжал делать «холодные» звонки и назначать встречи. Большинство организаций поощряют людей за «холодные» звонки, но в Управлении это считалось не более чем риском. Блез Паскаль писал: «Все несчастья человека проистекают только из одного: он не способен спокойно оставаться в своей комнате», — но он наверняка бы удивился, узнав, что на самом деле миллионы государственных служащих вполне счастливы никогда не выходить из своих кабинетов.

Я не был в Бомбее с детства, и все, что мне там запомнилось, — это тяжелое пищевое отравление. Во время беспосадочного перелета рейса AirIndia я заметил, что интерьер салона плохо ухожен, ободран и грязен, и задался вопросом, распространяются ли такие же стандарты качества и на механические части. Я посчитал количество мест до выхода, чтобы успеть выйти, если вдруг салон наполнится дымом. Шумы, доносящиеся из двигателей, казались неправильными. Мой друг, пилот авиакомпании GulfAir, любил повторять: «Индийские авиалинии падают с неба с пугающей частотой».

В аэропорту Бомбея ожидала прибытия толпа счастливых семей. Протиснувшись мимо рекламщиков и зазывал, я нашел такси. В машине пахло так, будто водители в них спали, — обычно оно так и бывало. На полпути к центру Бомбея мы пересекли мост через Дерьмовую реку, огромную открытую сточную канаву, которая, возможно, когда-то была настоящей рекой. На тротуарах лежали спящие люди. Мы проехали мимо предприятия с вывеской «Доставка мертвых тел. Любым способом. Куда угодно. В любое время», затем повернули к отелю «Тадж». Таксист пытался использовать стандартные уловки — «у меня нет сдачи» и «ночью двойной тариф», — но я на них не повелся.

На следующий день я прогулялся по улицам города. Вообще говоря, в Индии было всего две марки автомобиля, обе местного производства. Такси были марки «Падминис», построенные на базе «Фиата» 1950-х годов и окрашенные в обычный черно-желтый цвет. Автомобиль представительского класса под названием «Амбассадор» был создан на базе машины «Моррис Оксфорд» 1950-х годов, производство которого в Великобритании было прекращено несколько десятилетий назад. «Амбассадоры» обычно были белыми. Любая другая марка автомобиля была редкостью.

После обретения независимости Индия перешла к строго регулируемой социалистической экономике, получившей, в отличие от Британского раджа, название «Лицензионный радж». Новая экономика требовала лицензий на производство чего бы то ни было, и клептократы и влиятельные семьи, получившие эти лицензии, могли производить товары в отсутствие конкуренции. В результате на дорогах появилось всего две модели жалких автомобилей, производимых неэффективно и дорого.

Где бы я ни был, я употреблял местную еду. Мне нравилась индийская кухня, особенно вегетарианские блюда.

Влияние Британской империи прослеживается в Бомбее повсюду, особенно в его архитектуре. Британцы построили Бомбей так, чтобы он внушал благоговение, и великолепные здания города продолжают это делать и сегодня. Однако, уезжая, британцы забрали с собой и способность поддерживать город в надлежащем состоянии, так что теперь оживленность города сочетается с разрушающимся, постапокалиптическим ощущением.

Однажды утром я дошел до арки под названием «Ворота в Индию», а затем повернул обратно в город. Нищие были повсеместно, самые настойчивые из них — маленькие девочки, сжимающие в руках полумертвых младенцев. В темных переулках маячили предлагавшие гашиш молодые люди и проститутки. Вокзал «Виктория-конечный» поражал воображение: огромное, украшенное горгульями, здание, через которое ежедневно проходит миллион человек, садящихся на поезда.

Была ли какая-нибудь другая нация так отчаянно бедна на протяжении всей своей истории? Что нужно сделать, чтобы выжить в таких условиях? Я надеялся, что мне никогда не придется это узнать.

На обед я отправился со старым другом. Он был католиком, собирался жениться, и ходил на добрачную консультацию к своему священнику.

Священник внимательно посмотрел на него и взял его за руку.

— Всегда думай прежде всего о жене и детях, а потом уже о родителях, — произнес он.

«Интересно, что он имеет в виду», — подумал мой друг.

— Она будет твоей женой. Теперь она будет твоей семьей. Приказы твоих родителей будут отменяться твоими приказами.

Наконец моего друга осенило: священник советовал отказаться от практики сжигания невест. Родители жениха, если их не устраивает приданое невесты, должны были сами распорядиться об этом.

Индийцы переименовали почти все в своей стране, но многие продолжают пользоваться старыми названиями, хотя со временем новые названия, вероятно, приживутся. Я прошел мимо фонтана Флоры, получившего новое имя, затем через Бомбейский университет, на колокольне которого когда-то звучали «Боже, храни короля» и «Auld Lang Syne»[37]. Я посетил Афганскую церковь — старую англиканскую церковь с мемориальными досками в память о британских солдатах, погибших в давно забытых афганских войнах; зашел в Музей принца Уэльского, построенный в честь принца и хранящий артефакты индийской истории.

Книжный базар, который я искал, обнаружился рядом с университетом. Пока я рассматривал книги, молодой человек, стоявший рядом со мной, завязал разговор. Он сказал, что его зовут Томас, что он христианин и приехал из Гоа, чтобы изучать в университете ветеринарное дело. Еще несколько десятилетий назад Гоа был португальской колонией.

Пройдя до конца книжных киосков, мы продолжили идти на север.

— Сегодня у меня больше нет занятий, — сообщил мой спутник. — Я делаю перерыв в учебе, чтобы сходить на фестиваль.

Он добавил, что на фестиваль приглашаются люди всех религий, и я решил присоединиться к нему.

Мы прошли на запад, мимо «Альянс Франсез»[38] и железнодорожной станции Черчгейт, после чего направились на север, в сторону железнодорожных путей. Томас указал на небольшую церковь, которую когда-то посещала мать Тереза. К местному климату я еще не привык, и к тому же в течение дня ничего не ел и не пил, поэтому чувствовал легкое головокружение.

Мы прошли мимо зороастрийского храма Огня и заглянули туда. Внутрь пускали только парсов, и Томас рассказал немного об их религии[39].

— Парсы родом из Персии, — сказал мой спутник. — Они верят, что в течение жизни человек ест много хорошей пищи, а после смерти приходит время отдать себя земным существам.

Эту церемонию парсы проводят в Башне молчания на Малабарском холме в Бомбее. Они выкладывают на башне тела своих мертвецов, а стервятники поедают их. (Мои друзья в Бомбее не преминули заметить, что к тому моменту, когда останки смывает в море, мясо уже полностью исчезает, но в газетах я читал другое — в последнее время мертвых парсов стало больше, и стервятникам было трудно съесть их всех, и они стали лениться, поедая только лучшие части. Стали жаловаться соседи: хищные птицы хватали часть тела парса, например, ногу или руку, а затем перелетали на балкон соседнего многоквартирного дома, чтобы насладиться пищей наедине).

Мы ускорили шаг, и я начал потеть от жары и влажности. Потом мы миновали ряд религиозных знаков на стене — мусульманский полумесяц, христианский крест и индуистский символ. Томас указал на них как на свидетельство религиозного единства фестиваля. Он сообщил, что ранее в тот же день в Китайском квартале обрушилось здание и погибло более 100 человек, а также рассказал о различных погребальных обычаях, принятых в разных религиях.

Мы прошли мимо штабеля дров на тротуаре. Мой спутник сказал, что их используют для кремации, и еще через несколько ярдов объявил, что мы добрались до фестиваля, и свернули в древний проход, который вел мимо еще нескольких штабелей дров во внутренний дворик.

Постепенно стало ясно, что под словом «фестиваль» Томас подразумевал «похоронную церемонию». Когда мы впервые проходили через «фестиваль», мы миновали мусульманское кладбище (мусульмане хоронят своих умерших без почестей), а когда свернули в небольшую комнату, где на стене висели фотографии индуистских святых, Томас стал поочередно указывать на них, объясняя значение каждого изображения. Когда мои глаза привыкли к свету, я увидел, что комната заполнена мертвыми телами. Некоторые были завернуты в ковры, другие — в простыни, перевязанные бечевкой. Из-под обмоток торчали то рука, то нога.

Я начал заикаться.

— Не беспокойтесь, — произнес мой спутник. — У нас есть разрешение быть здесь. (Все это было очень хорошо и прекрасно, но хотели ли мы быть здесь?)

К нам подошел мужчина, который, похоже, был здесь главным. У него из ушей на добрых два дюйма с каждой стороны торчали волосы, как кустистые усы. Он заверил меня, что я желанный гость, и проводил нас в соседнюю комнату.

Крыши в помещении не было. В нем пылал костер, в котором лежало тело, зажатое между двумя слоями горящих дров. Ветер относил дым в нашу сторону, и мою рубашку покрыл легкий слой пепла. Во второй куче горело еще одно тело. Томас и управляющий повели меня к толпе родственников и друзей покойного.

— Мне здесь не место, — сказал я, но они и слушать не захотели, а указали на табличку с просьбой пожертвовать беднякам на покупку дров. «Я могу сделать пожертвование, а потом убраться отсюда», — подумалось мне.

Мы прошли мимо человеческих погребальных костров и резко свернули на кладбище для младенцев. Индусы не кремируют детей, умерших до второго дня рождения. Кладбище было неорганизованным, ямы были вырыты хаотично и никак не обозначены. Мои проводники показали мне свежие могилы младенцев, похороненных этим утром, и маленькие пустые ямки, ожидающие своего часа. Я почувствовал легкое головокружение.

Через детское кладбище мои проводники вели меня, пока мы не добрались до заскорузлого дерева на дальней стороне. Там мне объяснили, что это дерево имеет мистическое значение, подобно колодцу желаний, однако не стали тратить на это много слов, потому что наступило время пожертвований. Сразу появилось несколько индийцев — мужчины с большими красными точками на лбу, какие носят индианки. За ними виднелась растущая толпа индусов разных возрастов.

— Вы должны сделать пожертвование для этих людей, они слишком бедны, чтобы похоронить своих родственников, — сказали мои проводники.

В оцепенении я достал кошелек и дал первому мужчине 500 рупий, — это около 12 долларов. Столько же я дал и второму, но управляющий и мой проводник сказали, что второй мужчина хоронит в тот день двух человек и ему нужно еще 500, после чего управляющий потребовал еще пожертвований. Ему я тоже дал пять сотен, но этого оказалось недостаточно. И он, и Томас сказали, что это оскорбление, что второму человеку дали 1000 рупий, а управляющий получил только пять сотен.

К этому времени в мой ошеломленный мозг начал просачиваться разум, и до меня дошло, что все это подстроено. Хотя я стоял спиной к дальнему углу кладбища, а толпа находилась передо мной, было понятно, что я смогу легко вырваться. Но они не хотели, чтобы я убегал, — им хотелось только честно обобрать меня. Я начал продвигаться через детское кладбище к выходу, люди настойчиво требовали от меня еще денег «для малышей», но мне удалось протиснуться мимо захоронений и горящих тел наружу и двинуться по улице.

Мой проводник и друг Томас все еще находился рядом со мной. Он разочарованно покачал головой.

— Как вы могли дать управляющему меньше, чем остальным? — спросил он. — Ну что ж, ладно. Не хотите теперь посмотреть Чайнатаун?

Я оглядел улицу вдоль и поперек и убедился, что мы одни.

— Томас, ты отлично справился с задачей одурачить меня, и я должен поблагодарить тебя за урок. Он стóил того, чтобы за него заплатить.

— Тогда дайте мне денег. Вы должны дать мне денег!

Но я проигнорировал его и сел в такси.

Конечно, я не мог сравниться с простым уличным мошенником, и только что получил относительно недорогой урок: никогда не чувствуйте себя самодовольным или круче других, и всегда будьте начеку. Я также понял, что когда есть стимул — когда сталкиваешься с ужасающей нищетой бомбейской улицы, — людям в головы приходят довольно креативные и изобретательные идеи.

Штаб-квартира вызвала меня на совещание. В Лэнгли я обнаружил целый ряд оперативников, оказавшихся в переходном положении: одни получили билеты домой в один конец, другие все еще пытались получить назначение за границу. Человеку, который провалил собеседование с руководителем резидентуры, только что отменили его запланированное назначение. Одна сотрудница получила билет домой, когда в Управлении узнали, что у нее был роман с агентом. Она считала, что они поженятся, но у ее информатора были иные планы. Теперь она планировала подать на ЦРУ в суд.

К этому времени я стал одержим идеей избежать страшного билета в один конец. Причины для получения билета могли быть самыми разнообразными, но их объединяла одна общая причина: бюрократия не хотела видеть за границей оперативников, работающих под неофициальным прикрытием. В Корпусе морской пехоты все зависит от руководства — если каждый из сорока морпехов во взводе не справляется с задачей, Корпус не будет считать, что каждый из них действительно неудачник; он признает проблему с руководством и заменит командира. В ЦРУ неудачи большого количества людей считались именно таковыми. Руководители никогда не привлекались к ответственности.

На обеденном совещании в штаб-квартире я сидел за столом с человеком, на котором были яркие цветастые подтяжки с символикой Уолл-стрит. Он был спортивен, подтянут и динамичен. Обсуждая оперативную работу, которой он руководил в штаб-квартире, человек смотрел мне прямо в глаза. «Подтяжки» действительно впечатляли.

О своей встрече с этим человеком я рассказал своему коллеге. Тот был настроен скептически.

— Я проработал в его группе три года, и ничего особенного мы не сделали. Но за эти три года его дважды повышали в должности, так что, наверное, он что-то делал правильно. Думаю, он хороший докладчик. Он умеет выступать перед группой топ-менеджеров или конгрессменов, выглядеть и звучать так чертовски хорошо, что они не могут не повысить его в должности. Но я никогда не видел, чтобы он проводил разведывательные операции.

Во время этого визита мне не удалось получить в Центре достаточно информации. Штаб-квартира все еще находилась на стадии «выездных заседаний», когда старшие руководители проводили встречи в курортных отелях вдали от Вашингтона, все еще пели, держались за руки и праздновали разнообразие, поэтому я поторопился успеть на ближайший рейс на Ближний Восток.

В наш ближневосточный город прибывал Абдул Кадир Хан, создатель пакистанской атомной бомбы. Пакистанская эмигрантская община была в восторге. Он был национальным героем — этаким пакистанским Джорджем Вашингтоном.

Мы с женой присутствовали на большом приеме в бальном зале отеля и слушали речь Хана. Все были дружелюбны, вежливы и счастливы находиться в присутствии этого великого человека. Я подошел к нему после выступления, пожал ему руку и обменялся несколькими любезностями. Его окружали толпы поклонников, поэтому я отступил в сторону и завязал разговор с молодыми учеными из его окружения. На следующий день я пригласил их на ланч.

После ланча я договорился встретиться с одним из них отдельно — мое первое впечатление было таково, что он с наибольшей вероятностью согласится на вербовку.

Наша резидентура в Исламабаде ничего об этом не слышала. ЦРУ не было заинтересовано в контактах с Ханом или его подчиненными. Я записал некоторые из его высказываний; резидентура яростно и неуместно против них возражала. Хан хвастался большими научными достижениями Пакистана, хотя на самом деле он просто украл или купил бóльшую часть технологии, использовавшейся для создания их бомбы, — вот в чем заключалось главное откровение резидентуры.

«Я не говорил, что согласен с ним, — написал я. — Я просто записал его высказывания. Давайте двигаться дальше. А.К. Хан — один из самых важных интересующих нас объектов».

Наши люди в Пакистане категорически отвергли мои планы по дальнейшим контактам с приспешниками Хана. Они напомнили мне, что заняты «погоней за Канси». Позже ЦРУ выяснило, что Хан был еще более важной фигурой, чем думали в то время. Он продавал и экспортировал технологии создания ядерного оружия другим государствам-изгоям, включая Ливию. Технология, которую он разработал и продал, однажды может быть использована для атаки на американский город. По этой причине моя встреча с Ханом была крайне разочаровывающей и стала хорошим примером того, как Управление отказывается нажимать на курок, когда это было особенно важно.

Мои поездки в Индию продолжались. В индийских городах на улицах было так много людей, что индийские службы безопасности могли создавать сети практически невидимых статичных наблюдателей. Маленький человек, попрошайничающий на углу, мог находиться на жаловании у индийской спецслужбы; как только объект наблюдения исчезал из поля зрения, его мог засечь другой человек, сидящий на корточках на другом углу.

В реальности слежка обычно была более очевидной. Оперативник, за которым велось наблюдение, выходил из дома и обнаруживал человека, который ждал, чтобы проследить за ним. К счастью, враг тоже страдал бюрократией и мог быть таким же неуклюжим, как и мы.

В Китае возникли проблемы, схожие с индийскими. Мои коллеги жаловались, что в такой плотной толпе невозможно заметить слежку.

Я исследовал почти весь регион. В каждом городе были свои «привратники» Управления[40], некоторые из них действовали более агрессивно, чем другие. В некоторых районах меня вообще не пускали, в других пускали, но блокировали обмен информацией. В Пакистане наши «привратники» ничего не делали; в Дубае они делали больше; а в Индии они были лучшими. После нескольких поездок в Индию я заслужил доверие тамошних «привратников».

Большинство из них предпочитало, чтобы оперативный сотрудник умолял и унижался, прося разрешения завербовать информатора. Но только не наши люди в Индии. Они выдали мне «Гленгарри» — список из дюжины объектов, представляющих интерес для ЦРУ, предварительно утвержденный и готовый к работе.

Как только я получил список, то сразу же направился по первому адресу. Это был офис компании, которая продавала потенциальные компоненты биологического оружия. (Эти компоненты также использовались в промышленности). Придумав причину, по которой я должен был там находиться, я обменялся с сотрудниками визитными карточками, после чего вышел оттуда, нагруженный контактами. Позже я пометил карточки тех, кто, как мне показалось, больше всех стремился мне помочь.

В офисе компании-производителя химического соединения, которое используется в программах по созданию химического оружия, один из сотрудников сопроводил меня из кабинета и спустился со мной по лестнице.

— Я хотел бы дать вам свою личную визитку, — сказал он, — на случай, если вы найдете другие возможности для инвестиций в Индии. Я хотел бы принять в этом участие.

Он рассказал о деловой активности своих друзей и родственников и о хороших идеях, которые они могли бы воплотить в жизнь.

Я перезвонил ему и пригласил на обед в отель «Тадж». Похоже, он не так много времени проводил в ресторанах, и вскоре еда покрыла все его лицо и испачкала скатерть концентрическими кругами вокруг его тарелки, однако он охотно помогал мне. Я сказал ему, что мне нужно знать все о том, как ведется торговля в его компании, и что это поможет мне определить, в каком направлении должен развиваться наш бизнес.

Во время этой и последующих поездок в Индию я работал по дюжине объектов и сумел получить разведывательную информацию по каждой из них. Мы узнали подробности о покупателях и продавцах компонентов, используемых для создания химического и биологического оружия, кусочки пазлов, которые можно было сложить вместе, чтобы определить оружие, создаваемое государствами-изгоями, и местонахождение этого оружия. Это было продуктивное время.

После стольких путешествий по Индии я стал узнавать тех же изуродованных нищих на тех же углах. Нищета стала казаться несколько меньшей. Блестящий и предприимчивый индийский народ нужно было только освободить из тюрьмы командной экономики. Индия больше не подчинялась колониальной власти, не была ни диктатурой, ни монархией, ни коммунистическим государством, а просто управлялась бюрократией, которая подавляла свой народ. В этом отношении она ничем не отличалась от самого Центрального разведывательного управления. Шли годы, Индия ослабляла «Лицензионный радж», и на каждый новый дар свободы индийцы отвечали творчеством и энтузиазмом.

Наши люди, контролирующие территорию Индии, были лучшими, но они не были идеальными. Были ядерные объекты, к которым я хотел подобраться, но мне отказали, сказав в 1995 и 1996 годах: «Мы наблюдаем за ними». Но это было не так. Позже, в конце десятилетия, 11-го мая 1998 года, индийцы взорвали серию ядерных бомб, что стало полной неожиданностью для ЦРУ — а все потому, что у нас не было надежных информаторов. Если бы мы знали об этом заранее, правительство США, возможно, смогло бы затормозить индийское правительство и предотвратить гонку вооружений в Южной Азии. В ответ на взрыв Индии, 28-го мая 1998 года Пакистан произвел серию своих испытаний ядерных бомб. Ответ Пакистана был более или менее ожидаем, хотя мы и не предупреждали об этом. Десятилетия бюрократического нежелания ЦРУ рисковать в Пакистане означали, что у нас не было хорошего агента в его ядерной программе.

Однажды вечером, вернувшись домой на Ближний Восток, мы с семьей почувствовали, как по дому прошла мощная волна повышенного давления. Он содрогнулся, и, хотя окна были закрыты, занавески зашевелились, как будто налетел порыв ветра. Ощущения были похожи на те, когда шиитские молодчики взрывали поблизости газовые баллоны, но на этот раз не было слышно ни звука. Я вышел на улицу и увидел, что мои соседи тоже стоят перед своими домами и смотрят друг на друга, недоумевая, что произошло.

Волна стала следствием взрыва, произошедшего в июне 1996 года в здании Хобар Тауэрс в Саудовской Аравии. В здании находились американские военнослужащие; в результате взрыва погибли семнадцать американцев и один саудовец, еще 372 человека многих национальностей получили ранения. Террористы являлись членами саудовского отделения «Хезбаллы». Позднее федеральный суд США установил, что теракт был санкционирован Али Хаменеи, в то время аятоллой Ирана.

Это произошло в то время, когда я уже начал чувствовать, что после пяти лет работы мне пора покинуть этот регион. В то время сотрудники, работавшие под неофициальным прикрытием и не являвшиеся сотрудниками Государственного департамента, были свободны в своем решении продлевать служебные командировки, и я мог оставаться здесь сколько угодно, но мне не терпелось двигаться дальше. Я торговался и договаривался со штаб-квартирой и в итоге получил назначение в Восточную Европу, где нужно было работать с российскими и бывшими советскими гражданами.

Мои оперативные задания не были привязаны к какому-либо географическому подразделению, поэтому у меня было больше возможностей для выбора. Управление было строго разделено, в каждой сфере находились свои мандарины. Оперативник, назначенный в ближневосточный отдел — где не было ни одного приятного задания, — мог всю свою карьеру выполнять неприятные задания, а сотрудник, назначенный в европейский отдел — где все задания были приятными, — мог получать приятные задания всю жизнь. Однако некоторым из наших людей нравилась жизнь на Ближнем Востоке, и я знавал трех наших оперативников, принявших ислам.

Мы проделали хорошую работу по предотвращению отмывания террористических средств банками государств-изгоев. Мы заблокировали производство ОМУ в Индии и Эмиратах. Однако мне не удалось сделать того, чего мне действительно хотелось добиться в этом регионе — я не завербовал индийских или пакистанских информаторов, связанных с ядерным оружием; не завербовал источники в «Аль-Каиде» или иракских агентов. Не удалось это и другим, и я понимал, что это очень серьезная проблема.

За время работы на Ближнем Востоке я оценил свободу поиска и отработки разных версий. Например, в 1995 году секта «Аум Синрикё» использовала отравляющий газ зарин, чтобы убить двенадцать человек в токийском метро. Группа также экспериментировала с ботулотоксином и сибирской язвой[41]. Я был заинтересован в том, чтобы остановить использование этого ужасающего оружия, и начал более внимательно изучать биохимические объекты. Преимущество отсутствия указаний со стороны Управления заключалось в том, что я мог действовать по собственной инициативе.

По меркам ЦРУ, у меня была долгая и успешная командировка в Персидский залив. Я гордился своей живучестью. В процентном отношении из всех известных мне оперативников, действовавших на Ближнем Востоке, и не работавших под дипломатическим прикрытием Государственного департамента, успешными были около 15 процентов. Около 70 процентов тихо провалились, обычно уходя после короткого срока службы. Оставшиеся 15 процентов терпели впечатляющие неудачи, в результате чего их избивали, арестовывали, похищали, тайная полиция выдворяла их из страны или им приходилось эвакуироваться с помощью групп спецназа.

Проезжая мимо отеля, в котором мы остановились в нашу первую ночь в стране, я думал о беспорядках, которые мы видели. Я все еще мог различить дыру, которую оставила врезавшаяся в живую изгородь машина.

7. Утро в Восточной Европе

Со своим новым боссом, Стефаном, я встретился в небольшом конференц-зале штаб-квартиры с голыми стенами и без окон.

— Вы будете подчиняться непосредственно нашему офису в штаб-квартире, — сообщил он. — Это избавит вас от опеки местной резидентуры в том регионе, где вы будете жить, и сделает порядок подчиненности более четким.

Я сразу увидел, что это динамичный, целеустремленный и физически подготовленный человек. Он служил на захватывающих и опасных постах, и у него было солидное военное прошлое, предшествующее работе в Управлении.

— Здесь, в штаб-квартире, вас будут полностью поддерживать эксперты, — заявил он. — Они будут выбирать и анализировать ваши объекты. Мы не будем заниматься поиском зацепок, мы уже знаем, кто нам нужен, и мы пойдем прямо к ним.

Его заместитель, Бетти, кивнула в знак поддержки. Она была такой же ясноглазой и энергичной, преисполненной идей. Мне хотелось работать по крупным целям, по-настоящему разрушительным — объектам ядерного, химического и биологического оружия и их командным структурам. Работа в новом подразделении со Стефаном и Бетти была идеальным вариантом. Тот факт, что я буду подчиняться непосредственно им, а не местной резидентуре, как на Ближнем Востоке, упрощал работу, и я знал, что такая схема значительно повысит эффективность.

Мне не терпелось приступить к работе над новыми проектами. Во время перехода на работу в Восточную Европу я познакомился на коктейльной вечеринке с одним русским. Его биография меня заинтриговала, и я попросил штаб-квартиру проверить его. Конечно, там определили, что он бывший офицер КГБ. Офицеры КГБ, естественно, представляли для нас интерес, и я был полон решимости выяснить, не являются ли бывшие офицеры КГБ еще лучше.

Чтобы дать старт новой программе, Стефан и Бетти организовали в штаб-квартире конференцию.

На ней я занял место рядом с Мартином, моим старым другом по работе на родине. Он не мог долго бодрствовать, находясь в теплом помещении, и почти сразу же начинал подремывать. После нескольких вступительных слов Стефана и Бетти в конференц-зал уверенно вошел один из начальников штаб-квартиры и встал перед нами в армейской позе. Это были «Подтяжки».

— Ваша задача, — заявил он, — будет заключаться в вербовке наших самых важных информаторов в бывшем Советском Союзе и Восточной Европе. Управление предъявляет самые высокие требования к иностранным лидерам и командованию, которые должны быть удовлетворены, а также к ядерному, химическому и биологическому оружию. Нам нужны люди среди высших руководителей и их кабинетов, а также среди высшего военного командования.

Когда он продолжил описывать наши цели и срочность задачи, я подумал: «Это именно то, что я хотел».

В конце своей речи он сделал, казалось бы, случайное замечание:

— Нам нужны источники и в разведывательном сообществе. Более того, нас также интересуют любые бывшие сотрудники КГБ, с которыми вы можете столкнуться. Хотя они могут не обладать доступом к самой свежей информации, в их памяти может содержаться огромное количество сведений.

Тут я вскочил со своего места, заставив Мартина проснуться.

— Ваш человек найден, — крикнул я. — Я встретил его только на прошлой неделе!

«Подтяжки» подтвердили мои слова легким кивком головы, и продолжили говорить. Я сел обратно, с нетерпением ожидая окончания его выступления. Когда он, наконец, закончил, я отбросил в сторону пару подхалимов, чтобы добраться до него. («Подтяжки» быстро продвигался по служебной лестнице и уже был на пути к званию мандарина Управления).

— Я опаздываю, — сказал он. — Мне нужно идти на следующую встречу.

Он вышел из конференц-зала, и я последовал за ним, едва втиснувшись в лифт. Когда дверь лифта открылась, он бодро зашагал по вестибюлю.

— Что вы думаете о бывшем офицере КГБ, с которым я только что познакомился? — спросил я. — Похоже, он как раз тот, кого мы ищем.

Шаги «Подтяжек» удлинялись, пока он не перешел с бодрого шага на медленный бег. Он продолжал идти такой походкой, пока мы не добрались до его машины. Держа ключи в руках, он быстро открыл дверь и сел внутрь.

— Мы с вами свяжемся, — бросил он через окно машины, после чего умчался прочь.

Я медленно вернулся через парковку и поднялся на лифте наверх.

В конференц-зале меня встретила волна смеха. Мои коллеги наблюдали за тем, как «Подтяжки» рысит по парковке, и не могли понять, о чем идет речь, но что бы это ни было, они видели, что это заставило его поспешно убраться.

После визита «Подтяжек» конференция продолжилась, и на ней, как обычно, присутствовал парад сотрудников ЦРУ, которые вели беседу без записей и планов занятий. Мы узнали, что многие бывшие советские ученые-оружейники теперь безработные и ищут способы свести концы с концами. К счастью, большинству из них оставалось жить считанные годы, но другие продавали свои услуги государствам-изгоям.

В наши посольства пришло несколько добровольцев с информацией о химическом оружии. Один из докладчиков предположил, что эти добровольцы были мотивированы самой мерзостью биохимических материалов; одна только мысль об этом ОМУ могла вызвать у ученого из государства-изгоя укоры совести. За исключением этих нескольких человек, у нас не было ничего, кроме «подстав» — агентов, выдававших себя за добровольцев в попытке предоставить ложную информацию и потратить время наших оперативников.

Последним докладчиком на конференции был растущий руководитель штаб-квартиры, отвечающий за программы по борьбе с распространением оружия массового уничтожения. Он не стал обсуждать вопросы борьбы с распространением, а вместо этого дал нам совет по поводу продвижения по службе.

— Когда я был молодым сотрудником, — сказал он, — продвижение по службе было для меня очень важно. Я не просто сидел и ждал, когда меня повысят. Даже если вы молодой пробивной оперативник, — а я им был, — вам нужно продвигаться по службе. Я изучил требования. Я нашел отдел в штаб-квартире, который занимался вопросами продвижения по службе, пришел туда и сказал: “Скажите мне, что я должен сделать”? И мне ответили.

И он, в свою очередь, очень подробно рассказал нам об этом. Я хотел услышать о противодействии распространению ОМП и о том, что мы можем сделать, чтобы остановить его, а не о том, какой суперзвездой был этот оратор. Но он обладал определенной харизмой, и его визит запомнился. Его слова запомнились мне, и с годами я время от времени вспоминал о нем.

Мы с семьей прилетели в Восточную Европу. Прибыли мы во второй половине дня и поселились в отеле недалеко от центральной площади города, где потом отдыхали в кафе на открытом воздухе. Стояла приятная погода конца лета, дети играли. Возле статуи, стоявшей в центре площади, дети нашли несколько старинных монет, зажатых между булыжниками. Я истолковал это как предзнаменование грядущей удачи.

Вечером я отправился на пробежку в парк, находившийся через реку от городской площади. Статуя босса коммунистической партии в парке была демонтирована и временно заменена статуей Майкла Джексона.

На следующий день, сосредоточившись на мирских, но важных делах, мы записали детей в школу, и с облегчением увидели, как учителя кладут на парты бейджики и приветствуют их. Из-за неопределенности наших заграничных поездок и выдачи большого количества билетов в один конец детям многих моих коллег было очень трудно учиться в школе. Они часто их меняли, иногда в середине учебного года. Устроить детей в школу было главным приоритетом для меня и моей жены, поэтому мы почувствовали себя хорошо.

На деньги Управления мы купили машину. Как и на Ближнем Востоке, я выбрал достаточно скромную машину, чтобы не вызывать зависти у других сотрудников ЦРУ.

Прежде чем найти дом, мы провели месяц в гостинице. Поскольку она была спроектирована как место отдыха боссов коммунистической партии, ее номера были огромными, аляповато украшенными и заставленными громоздкой и грубой мебелью. Отель находился на окраине города в тихом районе. Ходили слухи, что в отеле есть секретные подземные ходы и бомбоубежища, чтобы защитить коммунистических боссов в случае ядерной атаки.

В Восточной Европе, где коммунисты построили бетонные многоквартирные дома с крошечными квартирами, выбор жилья был очень скудным.

После долгих поисков моя жена нашла хороший дом. Хозяин построил его в последнее десятилетие коммунистического правления. Коммунисты не разрешали людям строить собственные дома, но разрешали «пролетариату» строить «социалистическое кооперативное жилье», поэтому он подписал под это дело группу родственников. Его мать, брат и двоюродные братья вдруг стали «социалистическим народным кооперативом», и в итоге дом должен был выглядеть как набор маленьких квартир, поэтому раковины, кухни и ванные комнаты были разбросаны по дому в необычных местах. У него были проблемы с поиском строительных материалов, и он использовал все, что мог и когда мог найти. Дом напоминал титульный автомобиль «Кадиллак» из песни Джонни Кэша о рабочем, который каждый день берет домой деталь, и в итоге собирает модели 52, 53, 54, 55, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62 годов.

Нашему домовладельцу было тяжело наблюдать за тем, как переезжает новый квартирант. Он оставил личные вещи в маленькой комнате внизу и пообещал вывезти их через месяц или два. Я знал, что он хотел сначала выяснить, порядочные ли мы люди, и боялся убирать из дома все следы своего пребывания. В этой посткоммунистической неразберихе законы собственности были не совсем понятны, и я догадывался, что он никогда бы не сдал дом другому гражданину своей страны, опасаясь хитроумных махинаций с «правами скваттера».

В нашей новой квартире было много странностей, но это было лучшее из того, что можно было найти, и мы были довольны. Неподалеку удалось присмотрели красивый дом — фактически рядом с замком, — но у нас были насчет его плохие предчувствия. Гораздо позже удалось узнать, что хозяин дома, живший по соседству, заходил в него посреди ночи и бродил там, пугая своих жильцов.

Субботний утренний футбол для детей начался в сентябре, и уже было холодно. В противоположном конце парка длинный ряд людей тренировал своих собак для нападения. Выкрикивая Hundekommandos — что по-немецки означает «собачьи команды», — хозяева приказывали своим собакам: Komm! (иди), Voraus! (идти), Aus! (отпустить). Инструктор был одет в мохнатый защитный костюм с плотной подкладкой. По его команде хозяева приказывали своим собакам атаковать, и рычащие псы прокусывали человеку мягкие руки и ноги. Мне подумалось, что каждая страна — это чашка Петри, а ее политика — это культура: коммунизм породил боязливых людей, которые дрессировали злобных собак для своей защиты. Со своей стороны, мы приютили бездомную кошку.

Переход на новое место службы был критическим периодом для сотрудника, работавшего под неофициальным прикрытием. Именно в этот момент большинство моих коллег сталкивались с проблемами. Всегда существовали препятствия, разные в каждом месте и для каждого человека. При каждом последующем переезде их настигал закон средних величин, так что, хотя многие оперативники в конце концов прибывали на свое первое место работы, лишь немногие добирались до второго, почти никто не добирался до третьего, и я никогда не слышал ни о ком, кто успешно получил бы четвертое место службы подряд. Мы с Максом были единственными выпускниками нашей первоначальной учебной группы, все еще находившимися за границей.

Одним из препятствий, которое меня беспокоило, был наш дом. Моя жена начала жаловаться, что он мрачный и угрожающий. Меня это не очень беспокоило: в нем было тепло, и у нас была крыша над головой. Дом находился недалеко от леса, и мы могли водить детей играть у ручья. Но главное, чтобы моя семья устроилась — от этого зависел успех нового оперативного назначения.

Однажды зазвонил телефон, и мужской голос спросил:

— Это вы новые жильцы дома № 13 по улице Дзержинского?

— Да, это мы.

— Я снимал этот дом полгода назад, — произнес голос. — Это было ужасно. Хозяин дома — просто кошмар. Он неуравновешен и опасен. Отключил электричество и отопление и заставил мою семью съехать оттуда.

Звучало не очень хорошо.

— А счета за электричество он оставил на свое имя?

Я ответил, что так и есть. Хозяин обещал, что так будет лучше.

— Он сможет отключать электричество по своему усмотрению. Он хранил какие-то личные вещи в комнате внизу? — В этот момент я начал волноваться. Мужчина продолжил: — Он будет использовать доступ к этой комнате, чтобы обеспечить себе возможность приходить и уходить из дома по своему усмотрению.

— Проблемы с ним были не только у меня. То же самое происходило с тремя предыдущими жильцами: китайским дипломатом, немецким банкиром, директором французской международной школы. Мы вместе подали иск, и вы можете ознакомиться с нашими показаниями под присягой.

На следующий день мы получили копии показаний под присягой и разложили их на полу для изучения. Все показания под присягой рассказывали одну и ту же историю: хозяин дома иррационально злился на квартирантов, отключал им электричество и посылал банду головорезов преследовать жильцов, пока те не съезжали.

Мы были обеспокоены, но у нас не было никаких идей, а у меня была работа, на которой я должен был сосредоточиться.

Периодически я возвращался в штаб-квартиру на совещания, и каждый раз во время полета представлял, с какими сценариями я могу столкнуться по прибытии. Бюрократия всегда была полна сюрпризов. В приемной меня мог ждать оператор полиграфа, готовый подключить меня к «ящику»; сотрудники штаб-квартиры могли затащить меня в конференц-зал и сообщить, что КГБ раскрыл мою личность.

Я сидел в самолете, погрузившись в свои мысли. Сидевший рядом со мной бывший функционер коммунистической партии снял ботинки, и вонь вернула меня к реальности. Я пересел на другое место. Большинство других пассажиров были угрюмыми бывшими партийными боссами в фиолетовых костюмах. Хорошие манеры были признаком буржуа, а буржуа — враг пролетариата, поэтому боссы культивировали то, что они считали манерами рабочего человека: неприятные запахи и плохие манеры.

Когда я приехал в свой гостиничный номер в Вашингтоне, мой собеседник из штаб-квартиры позвонил мне по телефону.

— Есть проблема, — сообщил он. — К вам уже едут люди из комплексной проверки, они встретятся с вами в гостиничном номере через тридцать минут. Это не ваша вина. Они обнаружили кое-какие вещи, представляющие интерес для штаб-квартиры. Послушайте, что они скажут. Решение еще не принято.

Я начал перебирать в уме различные варианты: попробовать ли мне сымпровизировать выполнение задания или сразу же уволиться из Управления?

В мою комнату вошли двое мужчин средних лет с округлыми животами и присели на край кровати. Один из них бросил на меня неодобрительный взгляд и наклонился, чтобы включить телевизор — люди из штаб-квартиры считали, что громкие телевизоры являются хорошим приемом, поскольку маскируют разговоры.

— Мы из отдела комплексной проверки, — сказали они. — Вы Билл Джонс?

Я кивнул. Уже теплее. Один из пришедших пошел в ванную, второй вытащил блокнот.

— Вы владеете двумя объектами недвижимости, — сказал он. — Снимаете квартиру. Ваши дети ходят в епископальную школу Святого Марка. Ваши родители в разводе, и ваша мать живет в Портленде. Ваш отец живет в Сиэтле. Вы любите читать книги о Гражданской войне.

Мужчина одарил меня кривой улыбкой. Я потерял дар речи. Его напарник вернулся из ванной.

Он сказал:

— Вы играете в гольф и имеете небольшое увечье. В бакалавриате вы изучали историю, получили степень бакалавра в университете Чико в Калифорнии и степень магистра в Университете Джорджа Вашингтона. Ваша жена родом из штата Мэн. Она окончила колледж Смита, где была членом женского студенческого братства «Альфа-Дельта-Пи».

Закончив читать свои списки, они закрыли блокноты.

— Мы нашли эту информацию с помощью новой компьютерной программы ЦРУ по проведению комплексной проверки. Эта информация дает вам представление о том, как много можно узнать о человеке из общедоступных баз данных, к которым имеют доступ и враждебные иностранные спецслужбы. Найденные нами личные данные показывают, что для КГБ вы просто открытая книга. Эти данные не согласуются с теми оперативными подходами, которые вы применяете. Мы думаем, что если серъезная разведывательная служба — а КГБ является серъезной разведывательной службой — внимательно присмотрится к вам, то сорвать ваше прикрытие будет проще простого. И поэтому мы считаем, что вам может быть опасно ехать в Россию.

Для пущего эффекта они сделали паузу.

Я почувствовал облегчение от того, что это был единственный сюрприз, который мне приходится пресекать.

— Билл Джонс — это псевдоним, — ответил я, — и я еще даже не начинал составлять для него документы и легенду прикрытия. Я еще никогда им не пользовался. Похоже, вы собрали случайную информацию о человеке или нескольких людях с таким именем. Я выбрал Билла Джонса, потому что это такое распространенное имя. Если вы проведете поиск по базе данных по этому имени, то получите столько информации, что это может быть кто угодно. Но на сегодняшний день я только выбрал имя, я еще ничего с ним не сделал. Ни одни из собранных вами сведений не являются точными или даже близкими к этому.

Выражения их лиц потускнели.

— С псевдонимом Билл Джонс я также использую небольшую маскировку, — добавил я.

— По мне, так это маскировка, — сказал один из пришедших, — но она может сработать только против неопытного глаза.

На самом деле, на мне не было маскировки[42].

Поблагодарив проверяющих, я закончил встречу, после чего опрометью бросился к телефону и позвонил своему связному в штаб-квартире. Слух о том, что «Ишмаэль попал в поле зрения КГБ», мог быстро распространиться среди бюрократии и преследовать меня годами, если я не подавлю его в зародыше. Я рассказал о случившемся своему связному и попросил его предупредить Стефана и Бетти о том, что слух следует пресечь. Им потребовалось для этого несколько дней, но они смогли это сделать.

Оказалось, что комплексная проверка — это ранняя версия поисковой системы в Интернете, которая могла собрать множество информации о человеке, как, например, о призрачном «Билле Джонсе». Представьте, сколько «хитов» выдал бы поиск в Google.

Ключ к оперативным псевдонимам в наши дни — использование распространенных имен. Если человека зовут Билл Джонс, подтвердить разные результаты поиска затруднительно. Управлению нравятся необычные имена типа «Ксавьер X. Ксилофон», чтобы гарантировать, что два оперативных сотрудника никогда не используют один и тот же псевдоним, но именно обычное имя и обеспечивает настоящую анонимность.

Каждый раз, посещая штаб-квартиру, я обнаруживал, что внешний вид Стефана ухудшается. Он набирал вес, толстея от пончиков и кока-колы на завтрак, и выглядел так, будто редко спал. Его голова стала шире и тяжелее.

Как-то я заметил его вместе с еще одним человеком в комнате для совещаний.

— Привет, Стефан! — сказал я, — Выглядишь так, будто не спал всю ночь! Эти твои подружки не дают тебе покоя?

Стефан и его собеседник, мандарин из штаб-квартиры, подняли головы и одарили меня мрачными взглядами. Я понял, что они углублены в разговор, и пожалел, что так грубо пошутил, и, извинившись, вышел из комнаты.

Я забрел в помещение штаб-квартиры, которое использовалось как «отстойник» для сотрудников, застрявших в бюрократическом тупике. Это была комната без окон с голыми, обшарпанными стенами, освещенная люминесцентными потолочными светильниками. Воздух был затхлым. Каждое утро сюда приходили люди и занимали небольшие столы, раскладывая на них свои бумаги, ручки и прочие безделушки. Многие из них были моими друзьями, и я разговаривал с ними, чтобы узнать, что пошло не так, чтобы помочь им или хотя бы самому избежать их ошибок.

Я всегда начинал с безобидных вопросов, вроде: «Как вам вчерашняя игра?». Мои коллеги выглядели ранимыми и нервными. Я демонстрировал открытый язык тела. Мы все знаем о невербальных сигналах, но люди, находящиеся в напряженном психологическом состоянии, воспринимают язык тела очень остро — например, скрещенные на груди руки могут показаться им угрожающими. Бюрократия, образно говоря, прижигала этих парней сигаретами, и я хотел убедиться, что они не считают меня одним из плохих парней.

В одной из каморок сидело расплывшееся, бесформенное существо, и я с ужасом понял, что это мой коллега, с которым я встречался на конференции несколько лет назад, опытный спортсмен.

— Мой брак распался, — сообщил он. — Это было отвратительно. Я встречался с другими женщинами. Потом штаб-квартира приказала мне закончить задание и возвращаться сюда. Я пытаюсь понять, что делать дальше. Я долгое время находился в состоянии сильного стресса; я не чувствовал себя здоровым и, наверное, позволил себе немного потерять форму.

Я отошел на несколько каморок и увидел Мартина.

— Осторожнее с этим парнем, — сказал он. — Он сказал своим подружкам, что работает на ЦРУ. В штаб-квартире считают, что он также сообщил им личности некоторых других наших коллег. Подружки не являются гражданками США. Похоже, все, кто работал с ним, получат билет в один конец. Этот парень доставляет много неприятностей многим людям.

Мартин только недавно оправился от перелома ключицы и сотрясения мозга.

— Я получил травму, прыгая на банджи с моста, — сообщил он. — Сильно ударился и повредил запястье. Я не мог понять, что пошло не так, потому что я всегда использую трос одной и той же длины в одной и той же точке моста. Через месяц я снова прыгнул с того же моста, и на этот раз ударился очень сильно. Тогда я и получил травму. Мне потребовалось время, чтобы понять, в чем дело: я набрал пятьдесят фунтов, поэтому падал быстрее и сильнее, чем мог выдержать трос.

Не умея печатать, он надиктовывал жене отчеты об операциях.

— Мой шеф был в ярости, когда узнал, что мои отчеты печатает жена. У нее не было никакого допуска к секретным сведениям, и он обвинил меня в том, что я посвятил супругу в таинственные тайны. Но штаб-квартира пришла на помощь и сообщила моему начальнику, что для сотрудников, работающих под неофииальным прикрытием, ситуация иная. Там ему сказали, что нашим супругам разрешен более широкий доступ в зависимости от ситуации. Поскольку никого из сотрудников Управления рядом не было, она могла печатать мои отчеты.

В этом он был прав. Я обсуждал операции с женой всякий раз, когда мне требовалось альтернативное мнение.

Работа Мартина не была похожа на веселье. Его начальник заставлял его каждый день отправлять почасовой отчет о проделанной работе.

— Мой босс отошел от вопроса о том, что моя жена печатает отчеты, но, должно быть, злость осталась, потому что он также сказал мне, что я не умею хорошо писать и здесь, в штаб-квартире, должен пройти курс повышения квалификации.

Именно этим Мартин и занимался в тот день — корпел над упражнениями по набору текста, которые часто поручают новым стажерам. Казалось, у него нет другой цели, кроме как унизить себя. Он хорошо справлялся с работой во время нашего внутреннего задания, но почему-то личность, которую наши американские руководители сочли остроумной и креативной, показалась его зарубежным руководителям странной и резкой.

Предсказание Мартина сбылось: несколько сотрудников, знакомых с нашим коллегой, были отозваны с полевых заданий и возвращены в штаб-квартиру. Через несколько недель начальник Мартина, воспользовавшись новостями о проступках нашего коллеги, решил, что Мартин тоже прокололся, и выдал ему билет домой в один конец. Похоже, в резидентуре было много вражды, и не только с Мартином. Через пару месяцев шеф тоже был отозван. Ходили слухи, что наш коллега был осужден еще до своего появления в ЦРУ, что Управление знало об этом, но все равно решило взять его на работу.

Я внимательно изучал препятствия, с которыми сталкивались другие оперативники, и думал о том, как избежать или преодолеть их, если они когда-нибудь возникнут на моем пути.

Еще в Восточной Европе у меня назревала проблема с арендодателем. Жилья не хватало, и мы не думали, что сможем найти лучшее место. Мы перечитали показания под присягой, которые дали четыре предыдущих арендатора. В каждом случае арендатор просил арендодателя что-то исправить, а тот отказывался, что побуждало жильца угрожать отказом от выплаты арендной платы.

Мы с женой разработали план: быть добрыми к домовладельцу. Не просить его ничего чинить; никогда, ни при каких обстоятельствах не угрожать удержанием арендной платы. Я не возражал против самостоятельного ремонта. Единственным камнем преткновения для приятных отношений было то, что я не мог допустить, чтобы он жил с нами в доме, и мы решили попросить его убрать свои вещи из комнаты на нижнем этаже. Если он согласится, мы останемся, если нет — съедем.

Вместо того чтобы арендовать офис, я снял небольшую квартиру, которая могла бы использоваться как рабочий кабинет. Таким образом, в случае непредвиденных обстоятельств я мог временно поселить в нем свою семью.

Наступили холода, и соседи разожгли в подвалах своих домов угольные печи. Восточноевропейцы все еще использовали для отопления уголь, который в этом районе был особенно грязным. Он сильно пыхтел из дымоходов и отравлял воздух. Бытовые источники отопления быстро переводились на газ, но достаточно было одной старомодной угольной горелки, чтобы превратить воздух района в пепельницу.

В других отношениях ситуация быстро улучшалась. «У нас редко были апельсины, и почти никогда зимой, — рассказывал один приятель. — Но однажды в самый темный сезон в местный магазин приехал грузовик, полный апельсинов. Мы, дети, получили по два. Никогда не забуду эту сладость, какое это было наслаждение».

Я продолжал ездить на Ближний Восток и в Индию и таким образом поддерживал свою оперативную деятельность. Это была одинокая работа, много долгих авиаперелетов и ночей в одиночестве в мрачных гостиничных номерах. А вот коллегам из моего подразделения повезло меньше. У них не было постоянных операций, и они могли только сидеть и ждать.

Я так и не получил от штаб-квартиры ответов на свои оперативные предложения по объектам в Восточной Европе и бывшем Советском Союзе. Я ожидал от подразделения Стефана в штаб-квартире быстрого и агрессивного наведения на цель, но пока это была просто еще одна черная дыра.

Я встретил своего начальника в штаб-квартире. Выглядел Стефан совершенно иным человеком; ухудшение его физического состояния было поразительным. Он набрал сорок килограммов и выглядел изможденным, с ярко выраженными мешками под глазами. Его речь была пустой и неорганизованной. Он посоветовал мне набраться терпения; оперативные разрешения придут.

Когда я жил на Ближнем Востоке, я лишь несколько раз посещал штаб-квартиру, и был более или менее осведомлен о том, что происходит в организации. Теперь, когда я стал чаще бывать в Лэнгли, я узнал, что начало и середина 1990-х годов были периодом интенсивного сокращения бюджета и персонала во всем Управлении.

Однако в подразделения, не относящиеся к Государственному департаменту, деньги продолжали поступать. С тех пор, как я пришел в ЦРУ, в нем действительно наметилась тенденция к увеличению числа оперативных работников, направляемых за рубеж. Учебные группы середины и конца 1980-х годов были ликвидированы, но количество новых сотрудников продолжало расти, и к середине 1990-х годов число оперативников вновь достигло уровня конца 1980-х годов.

В организации постоянно велись споры о том, не слишком ли дорого обходится сотрудник, работающий под неофициальным прикрытием. Традиционная мудрость гласила, что это гораздо дороже, чем служащий Госдепартамента. Я же считал, что это значительно дешевле. Основные расходы были одинаковыми: зарплата, аренда, школа, машина. Офис я снимал, в то время как у них в посольстве или другом здании Госдепартамента он был бесплатным, так что эти расходы могли быть для меня даже больше.

Но главной статьей расходов, которая уже была стратосферной и продолжала расти в геометрической прогрессии во время моей работы в Управлении, была безопасность. Миллиарды долларов были потрачены на наши посольства-крепости, чтобы сделать их более защищенными от террористических атак. На мою же безопасность не тратили ни цента.

Даже в те годы, до 11-го сентября, расходы на защиту посольств от электронного продслушивания были огромными. Самым дорогим сооружением на Земле было посольство в Москве[43]. Все зависело от того, как обращаться с цифрами. В штаб-квартире утверждали, что им нужно огромное количество руководителей и административного персонала, чтобы обеспечивать работу на местах таких оперативных сотрудников, как я. Я же считал, что никто из этих людей не нужен. Они были просто слоями бюрократов, задачи которых невозможно было внятно определить. Например, была женщина, которая должна была присылать мне зарплату, но которая обычно приходила с опозданием на год. Я не считал справедливым обременять нас расходами на содержание всех этих людей в штаб-квартире.

У оперативного сотрудника, работавшего при посольстве, был целый штат помощников, которых у меня не было и которые мне были не нужны: человек, который организует для вас аренду квартиры; люди, управляющие военторгом, и прочие. Каждый из этих людей стоил сотни тысяч долларов в год.

Посольство содержало центр по уходу за детьми для своих сотрудников. Американские налогоплательщики не обязаны были содержать детский сад для моих детей.

Мой секретарь обходился в 1000 долларов в месяц. У моего коллеги в посольстве затраты на секретаря с заграничной зарплатой и пакетом льгот исчислялись сотнями тысяч долларов в год.

Можно было с уверенностью сказать, что работники посольства лучше справляются с работой по опустошению казны Управления, если не сказать больше.

В конце 1996-го и начале 1997 года в разведывательном сообществе распространился резонансная новость, вызванная арестами Эймса и Николсона. В феврале 1994 года агенты ФБР вытащили «крота» ЦРУ Олдрича Эймса из его «Ягуара»[44] и арестовали его. Сидя на заднем сиденье машины ФБР, Эймс повторял про себя:

— Думай, думай, думай[45].

Хотя позже Управление заявило, что Эймса выследила группа ловких ловцов шпионов в штаб-квартире, на самом деле предатель был раскрыт благодаря информации, полученной от русского источника[46]. Об Эймсе и его девяти годах безудержного шпионажа в пользу КГБ было написано немало. Когда в 1985 году советские источники ЦРУ были арестованы и казнены, мандарины Управления не предприняли никаких эффективных действий.

Способность КГБ раскрывать шпионов Управления в России создавала впечатление его всемогущества. Не зная, что КГБ способен раскрывать операции ЦРУ, используя источники в самом Управлении и ФБР, некоторые наши сотрудники стали считать, что КГБ разработал передовую форму слежки; они называли ее «ультрадискретным наблюдением»[47]. Это объясняло учебные упражнения, в ходе которых инструкторы сообщали нам, что мы находимся под наблюдением, хотя на самом деле это было не так, чтобы вызвать у нас трепет перед силой «наружки».

В ноябре 1996 года был арестован еще один «крот», Гарольд Дж. Николсон. И Эймс, и Николсон были сотрудниками, продававшими секреты КГБ. За время своей карьеры они имели доступ к настоящим именам многих секретных сотрудников Управления, а также к личным делам некоторых оперативных сотрудников во время рассмотрения их кандидатур. Некоторые из моих коллег работали с ними на конкретных операциях, другие встречались с ними у руководства или на учебных курсах.

ЦРУ стремилось сохранить в тайне личности своих оперативников, но при огромном количестве уровней бюрократов в штаб-квартире сделать это было непросто. Если сотрудник имел доступ к личности оперативника, то и его многочисленные руководители тоже. Одной из причин, по которой было трудно вычислить Эймса как «крота» в советских программах Управления, было наличие огромного числа бюрократов в штаб-квартире, имевших доступ ко всей информации о советских агентах[48].

Эймс получил практически идеальный доступ, и в 1985 году он «предал все активные шпионские и контрразведывательные операции, которые Соединенные Штаты проводили против Советского Союза в то время»[49].

По крайней мере, с 1985 года Советскому Союзу были известны личности информаторов ЦРУ в странах советского блока. После падения коммунизма в Восточной Европе мы узнали, что восточным немцам были известны личности всех наших агентов на их территории. (Бóльшая часть разведданных, предоставленных этими агентами, являлась дезинформацией). Вполне возможно, что на протяжении почти всей истории ЦРУ у Советов был доступ к большинству наших агентов. Начиная с 1961 года и до середины 1970-х годов[50], советские агенты исчезали целыми группами.

— Эймс выглядел как любой другой парень в штаб-квартире, — сказал Йона. Его знания о штаб-квартире были лучше моих, и он подумал, что Эймс был бы просто еще одним серым человеком в руководстве, если бы не культура самой организации. В каждой организации есть 10 процентов тех, кто пасет задних. Морская пехота может взять свои 10 процентов и превратить их в героев. Управление же, похоже, столкнуло свои крайние 10 процентов с обрыва. Как ни странно, возможность стать предателем дала Эймсу то, в чем он мог быть хорош. КГБ вознаградил его и дал ему положительные отзывы, которых он не получал в Управлении. Я не хочу оправдывать Эймса — я считаю, что его следовало казнить, — но если бы им правильно руководили и мотивировали, он, возможно, не пошел бы против своей страны.

Работа Николсона на КГБ была не столь разрушительной, как у Эймса, потому что доступ Николсона был не таким полным. Бюрократы ЦРУ распространили историю о том, что Николсон, как и Эймс, был неудачником, карьера которого шла в никуда. Йона не соглашался с этим:

— У Николсона была хорошая репутация, его вовремя повышали в должности, и у него были хорошие политические связи в Управлении.

Дело Николсона стало в ЦРУ в некотором смысле более пугающим, чем дело Эймса, потому что Николсон имел репутацию хорошего оперативника.

Эймс и Николсон прошли все свои проверки на полиграфе. Позже сторонники таких проверок в ЦРУ тщетно доказывали, что более тщательное изучение графиков Эймса показало, что на самом деле тест он не прошел.

Перед одной из проверок на детекторе лжи Эймс нервничал и попросил своего куратора из КГБ подсказать ему безошибочный способ ее пройти. Тот посоветовал ему расслабиться и установить хороший контакт с оператором «ящика». Эймс был разочарован. Комитет государственной безопасности был самой сложной разведывательной службой в мире, и это было лучшее, что они могли посоветовать?

Потом он остыл и понял, что КГБ действительно был лучшей разведслужбой в мире — если ему говорили что-то сделать, он это делал. И это было все, что ему потребовалось для прохождения проверки.

Штаб-квартира проинформировала всех оперативников, которые могли быть скомпрометированы Эймсом или Николсоном, о том, что они больше не смогут выполнять операции за границей. Им было предложено найти другую работу в штаб-квартире ЦРУ.

Вернувшись в Лэнгли на очередной раунд совещаний в штаб-квартире, я обнаружил, что каморки заполнены сотрудниками, проходящими проверку. Я присоединился к группе из четырех человек, сидевших за столом.

— Ты прошел проверку, Ишмаэль? — спросил пожилой мужчина.

— Не думаю, что мне нужно это делать. По крайней мере, я ничего об этом не слышал. Я вернулся сюда на оперативные совещания.

— Полагаю, ты вернулся сюда, чтобы посмотреть, как всех нас чистят, Ишмаэль. Тебе это нравится, не так ли? Для тебя это означает просто пространство для карьерного роста, правда?

Остальные присутствующие рассмеялись. В Управлении было ограниченное количество старших должностей, поэтому открытие «пространства для роста» за счет увольнения старших по званию оперативников означало, что меня быстрее повысят.

— Это неправда, ребята. Я пришел в Управление не ради повышения. Я здесь только для того, чтобы работать, — возразил я.

— Чушь, Ишмаэль, тебе нравится все это новое пространство для роста.

— Место для головы, место для Ишмаэля! — начали смеяться и скандировать трое остальных.

Штаб-квартира провела «чистку» эффективно, встретив каждого проверяемого оперативного работника специальной комиссией: парой начальников, финансистом, кадровиком и психологом. Комиссия пресекла сопротивление, твердо сообщив оперативникам, что решение будет бесповоротным. Не обошлось и без размолвок: один из отстраненных сотрудников во время этой встречи поднял стул и швырнул его в стену. Но мало кто из проверяемых покинул ЦРУ. Они взяли билеты в один конец и остались работать в Лэнгли.

— Я знал, что меня «зачистят», и не возражал против этого, — сказал пожилой мужчина. — Я находился в гостиничном номере в опасной стране, готовясь к встрече с важным агентом. Моя встреча должна была состояться только через час, поэтому я включил телевизор, чтобы посмотреть новости. На экране мелькнула уродливая рожа Николсона, и я понял, что мне конец. Ведь я хорошо его знал и работал с ним во многих операциях. Он наверняка сдал бы меня в КГБ, а местная полиция имела с КГБ тесные связи. Я помчался в аэропорт и уехал оттуда; мне не хотелось идти на фабрику ногтей.

В кабинет вошла симпатичная блондинка по имени Валери и села за наш стол. Она сказала, что получила сообщение о необходимости вернуться в штаб-квартиру, и поинтересовалась, в чем дело. Мгновением позже группа руководителей пригласила ее присоединиться к ним в конференц-зале.

— Ее собираются «зачистить», — сообщил пожилой мужчина. Через двадцать минут женщина вернулась, тихонько плача.

В то время существовала теория, что чистка не имела ничего общего с безопасностью после событий с Эймсом и Николсоном — она была строго обусловлена бюджетом. Бюджет разведывательной программы, не относящейся к Государственному департаменту, был перерасходован, и в эпоху крупных бюджетных сокращений нужно было что-то менять. Отзыв оперативников с мест и перевод их обратно в штаб-квартиру позволил сократить расходы. Поначалу я отверг эту теорию, потому что она звучала слишком конспирологически — наверняка никто из наших руководителей не мог быть настолько коварным. Но со временем два высокопоставленных мандарина, оба начальники отделов, подтвердили мне эту теорию в отдельных частных беседах, и сегодня я убежден, что чистка стала результатом бюрократических планов. В конце концов, свою должность сохранил «Крестный отец», хотя его личность была известна множеству враждебных спецслужб. (Огромный объем разведывательных операций «Крестного отца» и вербовка им такого большого числа иностранных шпионов не оставили иностранным правительствам иного выбора, кроме как признать, что «Крестный отец», вероятно, является сотрудником ЦРУ). В результате этой чистки была сокращена половина наших сотрудников за рубежом, работавших под неофициальным прикрытием.

Наш домовладелец продолжал проскальзывать в дом и прохлаждаться в своей маленькой комнатке внизу. Мы скрестили пальцы, чтобы он съехал насовсем.

Каждый раз, когда я его видел, я радостно с ним здоровался. Мы дарили ему бутылки вина, он подарил нам копченого лосося и книжку с картинками. Мы слушали и делали вид, что согласны с его теориями политических заговоров. Я писал ему «письма счастья», как когда-то посылал своему старому шефу «Горацию», — записки, полные радостных новостей, которые не требовали от него никаких действий. Мое имя ассоциировалось у него с прекрасными чувствами. Я продолжал платить за квартиру вперед и никогда не просил его что-либо чинить.

В конце концов, он сдал маленькую комнату и вывез свои вещи. Мы были счастливы. Пока что я понимал его правильно — ему просто нужны были деньги за аренду, и он не хотел никаких проблем. Мы убедили его, что не являемся злом, и таким образом решили проблему с арендодателем. Повседневные препятствия, подобные этому, заканчивали заграничные командировки многих оперативных сотрудников.

В разгар восточноевропейской зимы, на востоке Германии, в Дрездене, я назначил встречу с агентом, который должен был приехать с Ближнего Востока, и взял с собой семью. Мы проехали через Словакию, в Чехию, а затем на север через разрушающиеся деревни бывшей Судетской области. Примерно в двадцати милях от границы с Германией вдоль дороги появились проститутки — некоторые стояли в дождевиках с зонтиками; другие, на которых было мало одежды, сидели за окнами.

— Почему в такую холодную погоду эти дамы одеты в кофты с короткими рукавами и шорты? — спросила моя маленькая дочь.

Дети проголодались.

— Почему бы нам не остановиться и не пообедать? — ответил я, и мы стали искать ресторан.

Мы остановились у «Райской остановки» и ресторана «Майами-Бич», но они оказались борделями, поэтому пришлось вернуться в машину и поехать дальше.

После пересечения границы Германии мы наконец-то нашли настоящий ресторан. Дрезден был прекрасным городом, и бóльшая часть разрушений, нанесенных войной, была восстановлена. Я оставил семью в отеле, пока проводил встречу с агентом, а потом забрал их, и мы отправились домой.

Обратно мы возвращались тем же маршрутом. До Второй мировой войны около трети населения Чехословакии составляли этнические немцы, и наличие этого многочисленного немецкого населения послужило поводом для вторжения Гитлера в 1939 году. Во время Второй мировой войны чешские города не подвергались бомбардировкам, а чешские мужчины не призывались в армию. В мемуарах немецких солдат описываются путешествия по стране, проходившие без трудностей.

Как и население многих других регионов Восточной Европы, чехи помогали немцам выявлять и вылавливать евреев; служили охранниками в лагерях, где содержались евреи и цыгане, прежде чем их отправляли в лагеря уничтожения в Польше.

Концентрационные лагеря для цыган были задуманы, построены и укомплектованы исключительно чехами, а один из таких лагерей под названием Леты, был задуман чешским правительством еще до вторжения нацистов в Чехословакию. Из Леты в Освенцим отправили 500 цыган; из другого лагеря для цыган, Годонин, — 863.

Официально о существовании лагерей стало известно только в начале 1990-х годов. За исключением нескольких выговоров, никто из тех, кто управлял этими лагерями, наказан не был. (В 1994 году одна из участниц конкурса красоты привлекла внимание мировой общественности, заявив, что планирует поступить на юридический факультет, чтобы стать прокурором и решить «цыганскую проблему». Восточноевропейская аудитория горячо приветствовала ее комментарии, посчитав их глотком свежего воздуха).

Сопротивление нацистской оккупации было незначительным, и Рейнхард Гейдрих, нацистский губернатор Богемии и Моравии, один из главных архитекторов Холокоста, часто ездил в одиночку в автомобиле с открытым верхом. В 1942 году на него было совершено покушение двумя чешскими диверсантами, прошедшими подготовку в Великобритании. В отместку нацисты уничтожили город Лидице, расположенный недалеко от Праги, и убили 340 его жителей. После этого в Чехословакии до конца войны сопротивления практически не было.

Хотя преступления против чехов были относительно легкими, немецкая оккупация все же унизила их, и чешское население мрачно размышляло об этом на протяжении всей войны. В мае 1945 года, после поражения немецкой армии, чехи напали на свое этническое немецкое население и подвергли его пыткам, убийствам или изгнанию. К концу года с насиженных мест было переселено около трех миллионов немцев, треть довоенного населения, их имущество было конфисковано. Большинство немцев переехало в Баварию, где они с тех пор жалуются на обращение с ними в 1945 году. Несколько немецких политиков, имеющих большое число избирателей из числа судетских немцев, высказывают свое мнение, но больше никому в мире нет до этого никакого дела.

Оценки количества немецких гражданских лиц, убитых чехами, разнятся — называются цифры от 10 000 до 100 000 человек. Убийства были личными, с применением оружия, топоров и ножей. Оно не спонсировалось государством, а представляло собой совокупность отдельных актов насилия.

Мы вернулись в наш город назначения, и в тот же вечер отправились на ужин с нашим американским другом. Его бабушка и дедушка были уроженцами этой страны, и когда он приезжал сюда в 1980-х годах, то разыскал дальних родственников.

— Я нашел их адрес и постучал в дверь. Не пригласив меня войти, они попросили меня немедленно уйти. Они были напуганы. На прошлой неделе я снова навестил их. На этот раз они оказались более любезны, вспомнили, кто я такой, пригласили меня войти и извинились за то, что не приглашали меня, когда я приходил раньше. Они объяснили, что на следующий день после моего визита к ним приходила тайная полиция, отвела каждого члена семьи в отдельную комнату и допросила их. Думаю, тайная полиция была удовлетворена, потому что на этом все и закончилось.

Друг, который в 1956 году ребенком бежал из своей деревни, сказал:

— Я возвращаюсь в свою деревню, чтобы повидаться с друзьями, а они выглядят на двадцать лет старше меня. Некоторые умерли, остальные спилось, часть из них безработные, большинство потеряли зубы. Они выглядят как черти, и рядом с ними тоскливо находиться.

Люди реагируют на набор правил, которым они подчиняются. Жители Индии при Лицензионном радже и жители Восточной Европы при коммунизме напомнили мне моих коллег в ЦРУ. Подвергаясь лабиринту ограничительных бюрократических правил и процедур, люди блокируют творческий потенциал и продуктивность.

Молодые поколения Восточной Европы, освободившиеся от ограничений коммунизма, росли, ничем не отличаясь от молодежи Западной Европы. Экономика быстро росла, а жизнь значительно улучшалась.

Я продолжал проводить операции на Ближнем Востоке и в Южной Азии, но пока ни одно из моих оперативных предложений по Восточной Европе и России не находило отклика в штаб-квартире. Те ответы, которые я получал из Центра, были уклончивыми. Я ругался и вышагивал по полу. Пробелы в нашей разведке были огромны — предстояло проделать так много работы.

В город, где я работал, прибыл один из моих коллег, и почти сразу же заметил слежку. Но вместо того чтобы вести самую обычную жизнь, чтобы наскучить наблюдателям и заставить их думать, что он обычный бизнесмен, он собрал несколько своих друзей и столкнулся с группой наружного наблюдения.

— Какого черта вам нужно? Почему вы преследуете меня? — заявил он именно так, как нас учили не делать. Он доложил в штаб-квартиру о том, что сделал, и руководство наградило его билетом в один конец до Оуквуда. Казалось, в человеке живет непреодолимая потребность, укорененная в гордости, сообщать наблюдателям, что вы знаете об их присутствии. Трудно было поддерживать самодисциплину, необходимую для того, чтобы заставить группу наблюдения скучать.

Я решил снова отправиться в штаб-квартиру, чтобы узнать, что можно сделать для продвижения оперативной работы. Жена подвезла меня до аэропорта, но когда я открыл дверь машины, чтобы выйти, ее край ударился о борт такси. Я извинился перед водителем, но он вышел из автомобиля и начал кричать. Я вышел из себя, покрыл его проклятиями и оттолкнул с дороги. Вокруг начали толпиться другие таксисты, и один из них встал перед машиной моей жены, не давая ей уехать. Супруга, будучи выпускницей курсов контраварийного вождения ЦРУ, поехала прямо на него, заставив его отпрыгнуть в сторону. Я оттолкнул самого громкого водителя со своего пути и добрался до безопасного места в терминале аэропорта, прежде чем маленькая толпа смогла продвинуться дальше.

Приехав в штаб-квартиру, я отправился на встречу со Стефаном, где прождал его целый час, но он так и не появился. Вместо него пришел худой седоватый мужчина.

— Стефан ушел, — сказал он.

— И?

— Не могу об этом говорить. Это все, что я могу сказать. Его больше нет.

Я приставал к руководителям в штаб-квартире, чтобы выяснить, что случилось. Официальная линия, что его больше нет и что никто не должен задавать вопросов, удовлетворила большинство моих коллег. Все боялись мести со стороны мандаринов. Если руководство ЦРУ считало, что Стефан должен исчезнуть, их это вполне устраивало.

Наконец я нашел руководителя, готового поговорить. Он объяснил, что Стефан провалил экзамен на «ящике» вскоре после моего перехода в новое подразделение. Управлению потребовалось много времени, чтобы принять решение, что с ним делать. В течение многих месяцев, которые ушли у ЦРУ на размышления о его судьбе, Стефан переживал, испытывал стресс и перегружал себя работой, ошибочно полагая, что проявления духа и преданности делу спасут его от провала на полиграфе.

Когда в Управлении наконец уволили его, прибыли люди из службы безопасности, чтобы вывести его из здания. Позже до меня дошли слухи о причинах его увольнения, наиболее вероятной из которых было то, что у него была несанкционированная связь с русской подружкой. О своих девушках мы должны были сообщать в штаб-квартиру, особенно если они были русскими. Я вспомнил, как невесело пошутил о подружках при Стефане, когда тот разговаривал с мандарином из штаб-квартиры. Неудивительно, что она прозвучала так неудачно.

Вся информация об уходе Стефана была лишь слухами. Бетти не могла ничего рассказать, и ни один слух не подтверждался. Его внешний вид был похож на вид «лабораторной крысы», который появляется у человека, когда он теряет контроль над своей жизнью. Они отвратительно питаются, плохо спят и постоянно беспокоятся.

Я разыскал друга Стефана.

— На прошлой неделе я был у него дома, чтобы повидаться с ним, — сказал он. — В штаб-квартире приказали мне не ходить к нему, но я объяснил, что это хорошая идея — присматривать за уволенными коллегами. Иначе они могут сойти с ума, как Эдвард Ли Говард. Стефан, конечно, никогда бы так не поступил, но мое объяснение подействовало, и руководство разрешило мне нанести визит. Стефан рассказал мне, что за ним постоянно следили сотрудники ФБР. Он ходил на пробежки и бегал как черт, чтобы группам наблюдения было трудно за ним угнаться. Выполняя поворот, он заметил над головой вертолет. Теперь он думает, что за ним следили с вертолета.

8. Физики, которые познали грех

Теперь наше подразделение возглавила Бетти, и штаб-квартира была готова одобрить мою оперативную командировку в бывший Советский Союз. Начал я с поездки в Белоруссию. Вначале мне понадобилась виза, поэтому, используя оперативный псевдоним, почтовый адрес и номер телефона прикрытия, предоставленные мне в штаб-квартире, я отправился в белорусское посольство в Вашингтоне, чтобы ее получить. Посольство проставило визу в мой псевдопаспорт и отправило его по почте по адресу, предоставленному штаб-квартирой, однако оттуда письмо вернулось обратно в посольство с пометкой «возвращено отправителю».

Из посольства позвонили по указанному мной номеру, и сотрудник Управления подтвердил, что это правильный номер, но адреса им не дал. На следующий день посольство снова позвонило по этому номеру, и на этот раз трубку взял другой человек, который сообщил им новый почтовый адрес, но и с этого адреса паспорт снова вернулся в посольство. В итоге я сам позвонил в дипломатическое представительство и попросил их придержать паспорт, а затем отправился туда, чтобы забрать его лично. Само собой разумеется, это был не лучший способ начать шпионские поездки в Белоруссию под прикрытием.

Я напечатал несколько визитных карточек с оперативным псевдонимом и получил водительские права. Человек, обслуживавший автомат по выдаче карточек с правами, показал мне коллекцию фотографий знаменитостей, висевших на стене рядом.

Я проверил кредитные карты, выданные на псевдоним, чтобы убедиться, что они работают. В кредитных картах был фундаментальный недостаток, из-за которого они выглядели необычно. Это были настоящие карты, и они прекрасно работали, но в них был очевидный изъян, и если бы меня привезли в Белоруссии на допрос, дознаватели заметили бы этот недостаток. И мне не хотелось сидеть и ныть, что кредитки не в порядке.

Как мне и обещали, когда я пришел в подразделение, Бетти и ее люди вычислили важного военного офицера, имеющего доступ к бывшим советским ядерным запасам. Я позвонил ему по телефону, изложил свою легенду и договорился о встрече в Минске.

Замаскировавшись под Билла Джонса, я отправился в Минск через Лондон, куда приехала и моя семья, чтобы со мной встретиться. Такое соприкосновение моей реальной персоны с легендированным прикрытием было сопряжено с риском, но я был готов на него пойти: я давно не видел свою семью. Не встретив их в аэропорту, я поискал их в отеле, но отель был переполнен, и их поселили в другом месте. Наконец я нашел их и был очень рад. В тот вечер мы поужинали в захудалой пиццерии на Пикадилли-Серкус, а потом отправились на спектакль «Оливер», который очень понравился детям.

На следующий день моя семья покинула Лондон и вернулась в Восточную Европу. Я провел ночь в номере один. Прогулявшись мимо «Херродс» до Лестер-сквер, я вернулся на метро к отелю и побродил по городу, пока не настала пока отправляться в аэропорт.

Минск, как и многие бывшие советские города, был отстроен после войны в виде унылых, утилитарных кварталов. Свободных номеров в гостинице не оказалось, поэтому я снял на короткий срок квартиру, в которую можно было попасть через длинный темный проход. Обедал я в новом «Макдоналдсе» неподалеку, единственном источнике достойной еды в радиусе нескольких кварталов, решив, что смогу отработать гамбургеры позже.

Мой объект не явился на встречу. Я позвонил ему, он замялся и сказал, что опоздает, проявляя все обычные признаки нежелания и беспокойства. Я уже видел эти признаки раньше — я достаточно долго занимался подобными вещами, чтобы у меня развилось чутье. Я несколько раз осмотрел вестибюль отеля на случай, если он неправильно понял место нашей встречи, надеясь увидеть человека в большой, характерной для советского военного офицера фуражке, но уже на месте понял, что там его не найду.

Мне не хотелось возвращаться в штаб-квартиру с пустыми руками, поэтому я отправился в город, чтобы поискать другие объекты разведывательного интереса. Я передвигался по Минску по впечатляющей системе городского метро. Его станции были построены глубоко под землей, чтобы служить убежищем от американской ядерной атаки.

Я нашел правительственные здания и попытался войти в министерство иностранных дел, чтобы выяснить, с кем там можно встретиться, но охрана на входе оказалась слишком внушительной. Тогда я сказал:

— Я хотел бы поговорить с кем-нибудь из вашего департамента Ближнего Востока. Я здесь, чтобы собрать информацию о возможности создания торговой компании в Минске от имени инвесторов из стран Персидского залива.

Охранник остался невозмутим. В типично советском стиле он ответил:

— Сначала дайте мне письменный список вопросов, и я передам их по соответствующим инстанциям.

Это не стоило того, чтобы беспокоиться, поэтому я отправился дальше.

Я решил избегать других традиционных объектов, связанных с правительственным руководством. Белоруссия не представляла угрозы для Соединенных Штатов. Гораздо бóльший интерес для меня представляли лица, занимающиеся распространением оружия массового уничтожения.

Я посетил несколько банков. Я много времени занимался банками и думал, что смогу найти хороший объект: банк с теневыми ближневосточными связями или банкиров, вовлеченных в денежные потоки террористов или государств-изгоев. Посетив первое учреждение из своего списка, я подошел к сотрудникам и задал расплывчатые вопросы об иностранных инвестициях. Большинство из них уставились на меня, ничего не понимая, но у одного человека возникло предложение.

— Я знаю, что наш сельскохозяйственный институт разрабатывает новые сельхозпродукты, и они ищут инвесторов. У меня там работает друг. Вот его визитка.

Чтобы выйти из банка, мне пришлось предъявить удостоверение личности. Это была особенность закрытых стран — необходимость проходить охрану как при входе, так и при выходе из здания. Я вернулся в свою квартиру, чтобы подумать, что делать дальше, и решил позвонить ученому-аграрию. Мы договорились о встрече на следующее утро.

Я надел костюм с Уолл-стрит и отправился в сельскохозяйственный институт — впечатляющее здание, построенное в конце 1800-х годов. Сейчас обветшалое и грязное, оно напомнило мне здания, построенные британцами в Бомбее. Другие здания поблизости, более новые, но еще более обветшалые, были построены немецкими военнопленными в 1950-х годах. (СССР удерживал немецких военнопленных до конца того десятилетия). В Советском Союзе были одни из самых передовых в мире научных институтов, которые впоследствии пришли в упадок из-за недостатка финансирования. Ученые еще были, но они уже мало чем занимались. Когда я поднимался по главной лестнице, в куче мусора спряталась крыса.

Я представился аграрию как инвестор, заинтересованный в сельскохозяйственных проектах. Он провел для меня экскурсию по институту и завел в большую комнату, где в дальнем конце совещалась группа из примерно пятнадцати ученых.

Они повернулись, посмотрели на меня и, не говоря ни слова, начали идти по комнате в мою сторону. Это были пожилые седовласые мужчины, и их медленные, но неумолимые движения напомнили мне зомби из малобюджетного фильма, скандирующих «мозги… мозги… мозги».

Они столпились вокруг меня, объясняя свои проекты. У некоторых в руках были бумаги или элементы сельскохозяйственного инвентаря, которые они показывали мне в качестве наглядных пособий. Если бы только эти люди были хорошими источниками информации — их было бы очень легко завербовать. К сожалению, советская сельскохозяйственная информация не представляла ценности для обороны Соединенных Штатов.

Конечно, в других институтах могут быть такие же нетерпеливые ученые — те, кто работает над оружием, а не над сельским хозяйством.

Я собрал карточки «зомби» и спросил о других советских институтах, большинство из которых в то или иное время занимались разработкой оружия.

Через дорогу находился еще один научный институт, и я зашел туда, побродив внутри. Сейчас все было по-другому — если бы я зашел туда в советские времена, меня бы тут же арестовали и подвергли многодневным допросам при ярком свете.

Как и в сельскохозяйственном институте, эти ученые охотно рассказывали о своих планах и идеях. Они работали над небольшими, невинно звучащими компонентами. Сами по себе эти маленькие гаджеты были умными решениями механических проблем и часто находили коммерческое применение, но в правильном сочетании с другими невинно звучащими компонентами они были способны превратить человека в сгусток крови и пыли.

Я выстроил матрицу контактов с этими людьми, используя их, чтобы обеспечить себе добросовестные встречи со все более значимыми учеными-оружейниками, и заполнил свой график встречами с учеными за обедом и ужином. Встречались мы в новых модных ресторанах города. Ученые были советскими людьми старой закалки, не знакомыми с манерами поведения за столом. Они косились на официанток, и, казалось, не знали, как вести себя в модном западноевропейском ресторане. Но их смущение было небольшой ценой за информацию, которую они предоставляли.

Удовлетворенный тем, что мне хватило одной поездки, я направился в аэропорт. В газете, которую я нашел в самолете, была статья о Стефане. В ней не упоминалось его имя, но я был уверен, что речь идет именно о нем. Там говорилось, что он подал в суд на Управление. История, изложенная в статье, была близка к тем слухам, которые я слышал. Он занимался какой-то несанкционированной деятельностью со своей русской учительницей и никому об этом не рассказывал, пока не попал на проверку на «ящике». Я был разочарован тем, что Стефан позволил детектору лжи сломать его. У меня никогда не было несанкционированных связей с русскими девушками, но если бы она у меня и была, я бы знал, что лучше делать, чем признаваться в этом полиграфу.

Иметь связь с русской девушкой было строго запрещено. Ранее спецслужбы Советского Союза использовали женщин в качестве «медовых ловушек» для вербовки американцев. Сержант морской пехоты Клейтон Лонетри, охранник посольства США в Москве в начале 1980-х годов, был осужден за шпионаж. Он был завербован КГБ благодаря роману с советской переводчицей в посольстве[51].

Моя поездка прошла хорошо, и я вернулся с обширными контактами, преуменьшив способ знакомства с ними — в Лэнгли всем стало бы не по себе, узнай они, что я стучусь в двери, как продавец пылесосов. Я намекнул, что сталкивался с учеными в ходе повседневной работы своего бизнеса по разработке программных продуктов. В штаб-квартире не понимали, что такое IT-бизнес, и никто, похоже, не задавался вопросом, как продавец программного обеспечения может столкнуться с учеными-оружейниками, занимаясь своими обычными делами. Возможно, существовал какой-то элемент принципа «не спрашивай, не говори»: нам все равно, как вы это делаете, лишь бы у вас не было проблем.

Я отследил новые контакты, и некоторые из них выглядели так, будто у них был хороший доступ к секретной информации. Я встретился с множеством руководителей штаб-квартиры, чтобы обсудить свою поездку в Белоруссию. В основном это были порядочные люди, заинтересованные в том, чтобы задача была выполнена, хотя один из моих новых контактов подозревался в распространении химического оружия. Один из сотрудников штаб-квартиры пробормотал:

— Не интересуюсь химическим оружием.

Я проигнорировал его, но он повторил:

— Штаб-квартира не интересуется химическим оружием!

Повернувшись к нему, я с нажимом произнес:

— Штаб-квартира интересуется химическим оружием!

После этого он замолчал.

После белорусских поездок дела пошли в гору. Шла обычная рутина тайных разведывательных операций — базовые навыки шпионажа, встречи с людьми с неприятным запахом изо рта в гостиничных номерах, и тому подобное.

Я вернулся к семье, такси из аэропорта высадило меня у дома. Поставив чемодан, я открыл калитку в наш двор, но когда наклонился, чтобы взять чемодан, мимо меня проскользнула злобная собака, вбежала в наш двор, схватила нашу кошку, сильно встряхнула ее и мгновенно убила. Я прогнал ее палкой и проклял хозяина собаки, но тот лишь беспомощно пожал плечами. Моя жена и дети были убиты горем.

После короткого визита пришло время отправиться в Россию. Поездки должны были осуществляться под «настоящим именем», так что мне не придется возвращаться в штаб-квартиру для оформления новых оперативных псевдонимов.

Русские неоднократно обманывали и переигрывали Управление, поэтому внутренние препятствия, чинимые в ЦРУ в отношении оперативной работы на российском направлении, были очень серьезными. Шпионаж был одной из немногих областей человеческих достижений, в которых Советский Союз превзошел Соединенные Штаты. Российские операции Управления приносили только вред, и там, похоже, не хотели продолжать эти попытки. В штаб-квартире, похоже, считали, что все русские дипломаты и бизнесмены — это сотрудники КГБ. Когда я сталкивался с безработным ученым-оружейником, в ЦРУ подозревали его в том, что он КГБшник. Это было возможно, но казалось маловероятным, чтобы иностранная разведывательная служба внедряла своих шпионов под легендой отчаянно безработных.

В Лэнгли меня отправили на ряд инструктажей, чтобы подготовить к поездке. Россия переживала тяжелый период и, подобно нации, медленно совершающей самоубийство, страдала от неслыханного для современных стран сокращения населения. Средняя продолжительность жизни мужского населения снизилась с 64 до 56 лет, то есть примерно до уровня, который был 100 лет назад. В сочетании с низкой рождаемостью это означало, что каждый год россиян становилось на 700 тысяч меньше. Падение коммунизма показало, насколько плохо социалистическая система мотивирует людей. Вы можете заставить людей делать сталь, но вы не можете заставить их писать хорошее программное обеспечение.

Сотрудники штаб-квартиры, проводившие инструктажи, рассказывали поучительные истории о провалах в России. По их словам, местные спецслужбы легко вводят в заблуждение или заставляют зря тратить время наших сотрудников, работающих под дипломатическим прикрытием. Однажды, один из наших оперативников отправился в магазин, чтобы купить бутылку вина, и пока он разговаривал с продавцом, к нему подошел русский и сказал, что хотел бы попрактиковаться в английском. Они поговорили всего несколько минут, когда собеседник вскользь упомянул, что он ученый-ядерщик.

Примерно через неделю тот же оперативник встретился за обедом с иностранным гражданином дипломатической службы (сотрудником посольства США, уроженцем этой страны). Мимо их столика проходил другой русский, сотрудник посольства представил его и человек присоединился к ним за обедом. Через несколько минут он сказал оперативнику, что является ученым-ядерщиком.

На следующий день наш сотрудник отправился в аэропорт, чтобы вылететь в Вашингтон. Русский, сидевший рядом с ним в самолете, завязал разговор и упомянул, что его профессия, как ему кажется, очень популярна.

Один из наших оперативников в Африке занимался разработкой одного русского. Они общались, играли в теннис, вместе обедали и ужинали, и наш сотрудник решил, что пришло время завербовать русского. В сообщении об оценке, которое он отправил в штаб-квартиру, он неторопливо рассказал о прекрасных отношениях с русским и сообщил, что тот уже завербован «в принципе». Но во время следующей встречи русский неожиданно привел с собой одного из своих помощников, который прямо предложил нашему сотруднику работать на КГБ.

В Лэнгли мне рассказали, что мы направили в Москву агента Федерального бюро расследований, переведенного из нью-йоркского отделения ФБР. Находясь в Нью-Йорке, этот агент арестовал офицера КГБ. Русские были расстроены этим арестом и не забыли о роли ФБРовца в нем, поэтому, когда тот прибыл в Москву, они преследовали его до тех пор, пока он через месяц не уехал.

Распространенной отговоркой штаб-квартиры, по которой там избегали операций в России, было убеждение, что российское правительство захочет поймать такого сотрудника, как я, работающего под неофициальным прикрытием, чтобы обменять его на Олдрича Эймса. Поскольку Эймс, вероятно, проживет еще несколько десятилетий, использование этого предлога, вероятно, будет продолжаться еще много лет.

В ходе одного из совещаний были рассмотрены снимки со спутников, а также примеры маскировки и введения в заблуждение. Люди на земле знают, что за ними наблюдают спутники, поэтому они принимают меры, чтобы скрыть свои действия. Инструктор показал фотографию советских подводных лодок, стоявших в порту в начале 1970-х годов. Однажды, после шторма, спутник показал, что одна из подлодок оторвалась и переломилась пополам — все потому, что это была надувная резиновая подводная лодка, а настоящая должна была находиться в тот момент в море[52].

Хотя у нас было мало информаторов, аналитики ЦРУ хорошо работали с другими источниками информации, такими как видовая, радио- и радиотехническая разведка. Аналитики точно оценивали возможности по развертыванию советских ракет[53].

В статье, написанной одним профессором этнических исследований, описывается множество различных этнических групп в Советском Союзе. Хотя их всего около 400, крупных было всего три: мусульмане, русские и восточноевропейские славяне. Неизвестная группа, проживающая в районе Волги, практиковала каннибализм вплоть до современной эпохи. Профессор подвергся нападкам со стороны советской прессы за то, что сообщил об этом, а советская пресса категорически заявила, что эта этническая группа в настоящее время не ест людей.

Как всегда, мне пришлось заверить бюрократию, что мои визиты в Россию совершались в рамках моего бизнеса по продаже программного обеспечения. До тех пор, пока я давал понять, что ничего не произойдет, что никакой разведывательной деятельности не будет, они были довольны. На докладах в Конгрессе чиновники могли сказать: «У нас есть еще один человек, который едет в Москву», — и при этом не беспокоиться, что что-то пойдет не так. Штаб-квартира не предоставляла никаких оперативных идей или наводок на потенциальные объекты. Как это часто бывает, мне пришлось искать свои собственные.

Во время первых поездок в Россию я хотел держаться в тени, чтобы усыпить бдительность бюрократии, и нагнетал обстановку постепенно, пока не занялся более продуктивными операциями.

Готовясь к своему первому визиту, я встретился с польским другом, у которого была компания в Москве, пока бывший партнер, вооруженный пистолетом, не отнял у него бизнес, вследствие чего поляк испытывал горечь и злость.

— Не ездите туда, — предупреждал он. — Новые русские — не что иное, как белые нигерийцы. Власть и оружие — и никаких законов.

Длинные очереди в московском аэропорту меня не беспокоили; я был счастлив, что наконец-то оказался в России. Хотя Холодная война закончилась, Россия оставалась единственной страной, обладавшей арсеналом оружия, способным уничтожить Соединенные Штаты, и это было прекрасное место для шпионских поездок. Остановился я в гостинице «Метрополь» рядом с Красной площадью, построенной примерно в то же время, что и отель «Тадж» в Бомбее, и обладающей величием докоммунистической Европы.

Чтобы освоиться в городе, я позвонил старому другу, который жил там, и встретился с ним в его квартире, грандиозном доме во французском стиле 1890-х годов. Москва была Диким Западом, и мой друг был несчастлив. Он устал, был зол и хотел вернуться домой, в родную Австрию. Мы просидели за разговорами несколько часов, пока не зашло Солнце. Когда я обратил внимание на суматоху на улице внизу, мой друг произнес:

— Это рынок проституции под открытым небом.

Мы подошли к окну, и он указал на очередь из женщин. Мимо проезжали потенциальные клиенты; некоторые выходили из машин, чтобы осмотреть живой товар, грубо хватая их за грудь и поднимая платья. Позже мы прошли мимо этой очереди, направляясь в скандинавский ресторан. У охранников, стоявших у входа, имелись пистолеты и гранаты со слезоточивым газом.

На следующий день я купил книгу и карту и стал играть в туриста. Многие из этих достопримечательностей я уже видел, когда приезжал в Москву в детстве, и было странно возвращаться к ним в нынешних обстоятельствах. В центре проводилась уборка в рамках подготовки к празднованию 850-летия города. Стояла теплая погода, и я купил у уличного торговца подозрительного вида бутылку воды. Скорее всего, это была водопроводная вода в использованной бутылке — они никогда не упускали шанса вас обмануть.

Я ненадолго заглянул к другому приятелю, жившему на Тверской улице, — американцу, разбогатевшему на сети ресторанов, — пройдя мимо коматозного пьяницы, за которым следовали несколько шатавшихся, но все еще стоявших на ногах собутыльников. Мимо прошел человек без рубашки, демонстрируя большую татуировку Ленина на груди. Он подошел к открытому бару, чтобы выпить. Охранник бросил на него раздраженный взгляд, который можно было бы бросить на ребенка: «Ну и что мне с тобой делать?»

Я покинул город, не ведя никакой шпионской деятельности, и отправил в Центр пустое донесение, чтобы продемонстрировать, насколько несерьезной была поездка. Как я и ожидал, штаб-квартира продолжала одобрять мои поездки в Москву.

У Управления были причины избегать риска, и у меня тоже были причины для беспокойства.

В послевоенные годы на работу в ЦРУ пришел Хью Фрэнсис Редмонд, награжденный боевыми наградами ветеран Второй мировой войны. Его направили в Шанхай (Китай) в качестве оперативного сотрудника под легендой продавца в компании, занимающейся импортом и экспортом продуктов питания. В 1951 году он был арестован китайским правительством по подозрению в том, что является американским шпионом.

Мать Редмонда знала, что он был офицером ЦРУ. Однако Управление не уведомило ее об аресте сына; она узнала об этом спустя шесть месяцев из газет.

К моменту ареста Редмонд находился в Китае уже четыре года, и, судя по всему, за это время Управление как-то забыло о нем. Он превратился в «смутное воспоминание, в ряд пыльных папок в недрах запутавшейся бюрократии»[54]. Находясь в Китае, Редмонд женился на русской женщине. Должно быть, он понимал, что такая женитьба может положить конец его заданию, поэтому, подобно «Крестному отцу», решил никому не рассказывать. После его ареста жена выбралась из Китая и оказалась в Милуоки. В какой-то момент в 1950-х годах Управление получило информацию от женщины, утверждавшей, что ее муж, сотрудник ЦРУ, находится в тюрьме в Китае.

Другие западные люди, попавшие в плен к китайцам и впоследствии освобожденные, рассказывали, что Редмонд подвергался допросам и пыткам в течение многих лет. Он был болен болезнью бери-бери, страдал от почти постоянной диареи, и потерял все зубы. Похитители Редмонда казнили на его глазах двух китайцев, которых обвинили в сотрудничестве с ним. На допросах Редмонд вел себя вызывающе, постоянно отрицая, что он шпион.

Возможно, китайское правительство освободило бы Редмонда, если бы правительство США признало, что он был шпионом. В любом случае Редмонда оставили гнить, пока он не умер девятнадцать лет спустя. Обстоятельства его смерти были неясны. Его жена давно развелась с ним; после многих лет мужественной борьбы жизнь просто ушла из него. Китайцы говорили, что он покончил с собой, вскрыв вены и истекая кровью. Семье Редмонда доставили урну с прахом, но принадлежал ли прах самому Редмонду, никто не знает.

После приема на работу в Управление Редмонд сразу же отправился в Шанхай. Он никогда не проводил время в штаб-квартире, не общался с коллегами из ЦРУ, у него было мало связей и контактов в Управлении. Вероятно, его судьба была предрешена, когда его дело замяли. Его арест и заключение в 1951 году не привлекли внимания в ЦРУ, прошло время, и руководители, работавшие на момент его ареста, перешли на другие направления, а инерция не позволила последующим начальникам что-либо предпринять. Что изменится от того, что Редмонд окажется в тюрьме завтра или послезавтра, задавались они вопросом, когда часы пробивали пять часов, и пора было отправляться домой.

Фиаско с Редмондом произошло за несколько десятилетий до моего прихода в ЦРУ, но я мог видеть, как это происходит сегодня. Управление предприняло одну попытку добиться его освобождения — схему с выплатой выкупа. Чтобы скрыть источник средств, в ЦРУ привлекли в качестве прикрытия американских знаменитостей. План провалился.

В 1952 году два других оперативных сотрудника, Джон Дауни и Ричард Фекто, были арестованы и заключены в тюрьму в Китае после того, как их самолет был сбит. В 1953 году комиссия Управления пришла к выводу, что они погибли при крушении самолета. Даже если бы они не погибли при крушении, решила комиссия, этих людей съели бы волки. (По всей видимости, хищники в этом районе водились, хотя такое предположение сохраняет некоторую сказочность).

К счастью, Дауни и Фекто смогли выжить. Они содержались в китайской тюрьме до своего освобождения девятнадцать лет спустя.

Я не надеялся, что ЦРУ придет мне на помощь в случае чрезвычайной ситуации. Добросердечные люди в бюрократическом аппарате могли попытаться помочь, но я слишком хорошо знал бюрократию, чтобы считать ее способной на решительные действия. Если бы меня арестовали, я мог только надеяться, что не арестуют и мою жену, потому что мой единственный план спасения заключался в том, чтобы полагаться и надеяться только на нее. Ей лучше не верить в то, что меня съели волки.

После множества небезопасных поездок в Россию я решил, что можно начинать действовать по нарастающей. Я взял на вооружение тот же подход, что и на Ближнем Востоке, и в Восточной Европе, где я целенаправленно искал и встречался с потенциальными источниками информации, стучась в их двери или звоня им по телефону, чтобы назначить встречу. Я мучился над содержанием отчетов о результатах операций в штаб-квартиру, чтобы смягчить впечатление от контактов, подразумевая, что встречи произошли в результате рутинной работы.

Я посещал лаборатории, офисы и правительственные учреждения, которые во времена Холодной войны были наглухо закрыты; находил людей, готовых говорить, людей, которые во времена Холодной войны побоялись бы со мной разговаривать. Россия не могла платить адекватную зарплату сотрудникам оружейной промышленности, и они искали новые возможности. При коммунизме к ученым-оружейникам и бывшим офицерам разведки применялось особое отношение, которого они больше не получали.

Спецслужбы враждебных государств и распространители оружия могли встретиться с этими бывшими советскими экспертами по вооружениям так же легко, как и я.

Российские дипломаты также были доступны для встреч. Я встретился с ними перед огромным сталинским зданием Министерства иностранных дел и выпил с ними в пабе John Bull's неподалеку.

Во время одной из моих поездок в Москву, по подозрению в шпионаже был арестован американский бизнесмен. Он не был шпионом и никак не был связан с ЦРУ, и через несколько дней его отпустили. Мои контакты в штаб-квартире узнали об аресте и были на изжоге, пока не смогли подтвердить, что арестованный бизнесмен — это не я.

Вернувшись в Восточную Европу примерно на неделю, я отправился на приятную пробежку по лесу на окраине города. Злобная немецкая овчарка укусила меня, и я выкрикивал проклятия в адрес ее хозяина, который стоял неподвижно и молча наблюдал за мной.

Придя домой, я поискал антисептик, но ничего не нашел и вместо него плеснул на рану водки. Я смотрел в окно и размышлял, стóит ли пригласить врача, чтобы он осмотрел укус.

Я совершил рутинную поездку на Ближний Восток, а на обратном пути штаб-квартира приказала мне заехать в Амстердам, чтобы встретиться с коллегой, который испытывал трудности с адаптацией к заграничной службе. В Лэнгли у меня была хорошая репутация в плане выживаемости за границей, поэтому они иногда просили меня поговорить с другими оперативниками, чтобы узнать, не могу ли я им помочь.

В Амстердаме я ходил вверх и вниз по дорожкам вдоль каналов в ожидании встречи. Иммигранты на углах улиц бормотали:

— Эй, кокаин; эй, кокаин.

Я узнал своего коллегу, и мы уселись на скамейке в парке.

— Прежде всего, — сказал я, — вам нужно устроить детей в школу.

— Я не могу этого сделать, пока не получу вид на жительство.

— У меня не было вида на жительство, пока я не пробыл за границей несколько лет, — сказал я. — Идите и устраивайте своих детей в школу.

— Мне нужно разрешение. Я не могу сделать это, пока не получу разрешение.

Я вздохнул.

— Ладно, хорошо. Что насчет жилья? Вы уже сняли квартиру?

Да, он снял, и я также выяснил адрес. Он снимал жилье недалеко от побережья, где сточные воды сбрасывались в море, а воздухе постоянно висела вонь, особенно по ночам.

— Ваша жена сойдет с ума, — сказал я. — Переезжайте в другой дом.

— Я уже подписал договор аренды.

— Расторгните договор аренды. Управление оплатит расходы.

— Нельзя расторгать договор аренды.

Я изо всех сил старался помочь ему, чтобы сломать его установку «не могу», и мне показалось, он обратил на это внимание. Наша встреча подошла к концу, я спросил его, остались ли у него вопросы.

— Я коллекционирую огнестрельное оружие, — сообщил он. — Могу ли я взять с собой что-нибудь из своей коллекции?

Он был настоящим ценителем огнестрельного оружия, одним из тех коллекционеров, которые покупают непонятные винтовки, для которых больше не выпускают боеприпасы, а затем сами изготавливают их в своем гараже. К сожалению, в большинстве стран законы о контроле за оружием драконовские.

— Нет, определенно нет, — ответил я. — Если вы прибудете с огнестрельным оружием, вас закуют в кандалы.

— Я просто спрашиваю.

— Я серьезно. Это положит конец вашему заданию. Правда. Не берите с собой огнестрельное оружие.

— Понятно.

Я также посоветовал ему проверить перед отправкой свои домашние вещи. Перевозя мебель перед своим первым заграничным заданием, я заметил странную металлическую закраину, торчащую из небольшого книжного шкафа, который наша пожилая хозяйка подарила нам, когда мы снимали ее дом в Вирджинии. Я подергал закраину, и потайной отсек открылся. Внутри лежали личные дела и документы ЦРУ, принадлежавшие ее мужу, который умер десять лет назад. Он служил в Управлении в 1950-х годах.

Когда мы расстались, он пошел по пешеходному мосту через канал. Когда до него оставалось около квартала, я повернулся и крикнул последнее напоминание:

— Никакого оружия!

Начальник этого сотрудника, находившийся в стране его назначения, был изгнан из другой страны местным американским послом за сексуальные отношения с несовершеннолетней девочкой. А еще раньше его начальника тоже выдворили из другой страны, европейской, и тоже по приказу американского посла — за секс с несовершеннолетней девочкой. Преимуществом размещения сотрудников ЦРУ при посольствах Госдепартамента было то, что система терпимо относилась к людям с проблемами самодисциплины. Если бы этот насильник не имел дипломатического прикрытия, он бы заработал билет домой в один конец и больше никогда не увидел бы стен Лэнгли.

Для человека, с которым я только что беседовал, ситуация складывалась не лучшим образом, но его упорство и толстая шкура помогли ему продержаться за границей несколько лет, прежде чем не зависящие от него события привели к тому, что его отозвали обратно.

Из Амстердама я отправился на очередной семинар штаб-квартиры в Вашингтон, округ Колумбия. На полпути через Атлантику женщина на борту самолета родила ребенка, и пилот решил вернуться в аэропорт Шаннон. Я опаздывал на конференцию, а я ненавижу опаздывать. Я был зол, но другие пассажиры, похоже, сочли это милым.

— Может, нас покажут по телевизору, — сказал один из них.

Бетти поприветствовала нас на семинаре и представила нашего первого докладчика, — это были «Подтяжки», вездесущий руководитель штаб-квартиры. Как всегда, он выглядел подтянутым и властным, и, конечно, был хорошо одет.

Динамизм и харизма «Подтяжек» продолжали расцветать. После краткой речи он выстроил всех присутствующих оперативных сотрудников, после чего прошел вдоль строя, как командир десантников, вдохновляющий своих людей перед большой битвой.

— Штаб-квартира определит индивидуальные стратегические цели. Каждому из вас будут даны конкретные люди, и вы свяжетесь с ними, используя навыки шпионского ремесла и вербовки, которым вас учили. — Он расхаживал взад-вперед, глядя каждому из нас в глаза. — Штаб-квартира и наши резидентуры за границей будут оказывать вам всестороннюю поддержку. Я позабочусь о том, чтобы у каждого из вас был личный контакт в руководстве, который будет помогать вам в оформлении оперативных разрешений. Вы будете вербовать свои стратегические объекты, и мы приложим все усилия, чтобы помочь вам. Эти объекты имеют огромное значение для нашей страны. Вы не можете потерпеть неудачу, и вы ее не потерпите!

«Подтяжки» пожал всем руки и вышел из комнаты. Мои коллеги были впечатлены. К нашему подразделению был прикомандирован мой коллега Ломан, хотя в настоящее время он занимал должность внутри страны. Когда-то Ломан служил на флоте, и ему понравилось то, что он услышал от «Подтяжек», который разговаривал как успешные командиры, которых он знал.

— Я и сам хочу ему верить, но я видел его раньше, — возразил я. — Ты больше никогда не услышишь о его плане действий. Прости, друг мой, не сердись на меня — я всего лишь посланник.

Прибыл докладчик, чтобы обсудить ограничения на проведение операций во Франции. Мы работали в бывшем Советском Союзе, и никто из нас не планировал ничего делать во Франции, но в одной из каблограмм, разосланной по всему миру, нам посоветовали не делать этого, потому что тем летом, летом 1998 года, в стране будет проходить чемпионат мира по футболу. В послании говорилось, что там будет много туристов и будет трудно забронировать номер в гостинице.

— Вы шутите, — сказал я. — Мы боимся проводить какие-либо операции во Франции из-за футбольного матча?

— Ну, так там и написано, — сообщил докладчик. — Эй, в штаб-квартире мне сказали прийти сюда и рассказать о перерыве в работе во Франции. Я просто пытаюсь быть полезным.

Он продолжал говорить. Мне было скучно и не хватало воздуха, и мои мысли были заняты женой и детьми. Я улыбнулся. Оратор улыбнулся мне в ответ, думая, что мне нравится его лекция. Моя расслабленность усилилась, и я погрузился в другую часть земного шара. Докладчик о французских «не-операциях» исчез, и его место занял другой.

В какой-то момент я услышал:

— Мы ищем хорошие греческие объекты для вербовки.

Греки? Меня это разбудило, и я спросил:

— Вы только что сказали, что мы должны найти греков для вербовки? Греки не представляют никакой ценности для шпионажа. Никакой угрозы для Америки. Последнее, что нам нужно в мире, — это греки.

— Резидентура в Греции, — сказал он, — хочет набрать несколько греков.

Резидентуры могут быть близоруки, когда дело касается их собственной территории. Резидентура в Тимбукту хотела бы набрать людей из Тимбукту, даже если они не представляют никакой ценности для наших всемирных задач.

Возможно, это греческое дело появилось благодаря мандарину из штаб-квартиры, который хотел угодить Джорджу Тенету, директору ЦРУ. Тенет был по происхождению греком, и в прессе много писали о том, что он ребенок иммигрантов. Он, конечно, не был заинтересован в вербовке греков, но, возможно, мандарин считал иначе.

На посту директора Центральной разведки Тенет сменил Джона Дейча. Все ДЦР, которых я знал, были приятными, дружелюбными, хотя и посредственными людьми, которые провели десятилетия в коридорах зданий в столичном Вашингтоне. Они были членами различных штабов и комитетов, участвовали в бесконечных совещаниях. Но Дейч, занимавший пост директора Центральной разведки с мая 1995 по декабрь 1996 года, немного отличался от всех. Он признал, что культура американских военных была более эффективной, чем культура Управления, и у него возникли некоторые идеи по изменению ситуации в ЦРУ. Дейч отмечал, что сотрудники Управления, похоже, были заняты личными проблемами.

Бюрократы ЦРУ ненавидели Дейча, и им удалось пережевать и выплюнуть его. Когда после недолгого пребывания на посту директора он ушел, сотрудники службы безопасности Управления обыскали его персональный компьютер и нашли на нем 17 тысяч секретных документов[55]. Дейч использовал свой персональный компьютер для выхода в Интернет, поэтому хакер мог получить доступ к этим документам. Этот компьютер также мог использоваться для доступа к порнографическим сайтам[56]. ЦРУ аннулировало допуск Дейча к секретности, и сегодня ему запрещено приближаться к секретам правительства США. Некоторые мандарины распространяли слухи о том, что Управление провалило расследование и что на самом деле нарушения безопасности Дейча были еще более серьезными.

В штаб-квартире я посетил «отстойник» для оперативников, вернувшихся из-за границы. За стойкой администратора сидел офис-менеджер по имени Мо. Он мне понравился, и мы завязали разговор.

— Вы когда-нибудь думали о том, чтобы стать оперативным сотрудником? — спросил я. Он казался солидным парнем, обладавшим здравым смыслом и хорошей академической подготовкой.

— Вообще-то, да. Я даже заполнил заявление. Но у меня нет особой надежды. Несколько месяцев назад я проверял статус своего заявления. Там был настоящий кавардак. По всей комнате были разбросаны заявления и резюме; повсюду лежали стопки бумаг, и я видел документы, которые свалились на пол за стол. Никто не мог сообщить мне, как обстоят дела с моим заявлением.

В «отстойнике» было тише, чем во время чисток Эймса и Николсона, но несколько моих коллег все еще болталось поблизости. Один из них, затаившийся в каморке, рассказал, что недавно вернулся домой и обнаружил, что его шпионское оборудование вскрыто и выставлено на полу в гостиной, но ничего не было украдено или сломано. Это было послание от местной службы безопасности.

Другой сотрудник, работывший под дипломатическим прикрытием, по ошибке оставил в ресторане сумку с деньгами и секретными бумагами.

Рядом слонялось несколько коллег с больными супругами или детьми, которые не смогли уехать за границу. В Управлении хорошо обходятся с заболевшими, но если член семьи оперативного сотрудника заболевает настолько, что ему необходимо вернуться в США, то служебная командировка обычно отменяется.

Зимой, еще в Восточной Европе, через мой город проезжал Ломан и позвонил мне. Мы отправились кататься по восточноевропейской сельской местности и остановились в старинном трактире, чтобы поесть гуляша и выпить пол-литра отличного пива по цене, эквивалентной примерно 35 центам за бокал. Там мы обсудили наше желание завербовать более приоритетных информаторов.

Ломан только что уволил агента, проработавшего на нас почти тридцать лет. Агент потерял доступ к секретам, когда ушел на пенсию с государственной службы. За время его карьеры мы выплатили ему некоторую сумму и пообещали положить дополнительные деньги на банковский счет. Счет существовал в виде бухгалтерской книги в штаб-квартире, а не в банке. Когда пришло время прекратить наши отношения с агентом, сумма его долга стала очень большой. Штаб-квартира вызвала Ломана на совещание и велел ему проверить память агента, чтобы выяснить, помнит ли он, сколько денег ему причитается. Если агент не вспомнит, Ломан должен был дать ему гораздо меньшую сумму. Мой коллега отказался и выплатил информатору всю причитавшуюся ему сумму.

9. Всегда закрывайте дела

Наступила Пасха 1999 года, ознаменовавшая начало весны. В пасхальный понедельник, по местной традиции, мужчины изготавливают плети, которыми охаживают женщин. Традиционные плети изготавливаются путем заплетения ивовых или березовых прутьев. Это праздничное событие, сопровождающееся обильной выпивкой, и мужчины бродят по улицам и домам с плетьми. Многие женщины одобряют эту традицию, уходящую корнями в древний обряд плодородия, и, как и полагается, вознаграждают мужчин пасхальными яйцами или лентами. Гордые мужчины демонстрируют свои плети, украшенные множеством ленточек, полученных от женщин, встреченных в этот день.

Я же получил неожиданный приток денег от Управления. Это был приятный сюрприз.

Мусорщики приходили к нам каждую неделю, но забирали лишь ограниченное количество мусора, поэтому когда наши баки наполнялись до отказа, я брал лишние мешки и выбрасывал их в чужой мусорный контейнер. Однажды я остановил машину возле мусорного контейнера, который стоял за одним из больших коммунистических многоквартирных домов. Выбросив мешки, я вернулся в машину и, нащупывая ключи, краем глаза заметил движение. Словно из ниоткуда появился пожилой мужчина и встал перед моей машиной, загораживая проход. Зарычав от ярости, он окинул меня самым ненавистным взглядом, который я когда-либо видел.

Я одарил его недоверчивой улыбкой — кто, я?

— Ты ублюдок, — произнес он.

Я нажал на педаль газа, чтобы машина рванула вперед, и человек поспешно отскочил на дорогу. Посмотрев в зеркало заднего вида, я увидел, что он все еще ругается, скрючившись от ярости. После этого я перестал посещать мусорные контейнеры в этом районе.

Весной леса Восточной Европы расцветают, и я наслаждался долгими пробежками по лесным тропинкам. Вся Восточная Европа цвела и процветала. Признаки этого были повсюду: новые дороги, новые красивые дома — вместо маленьких, унылых квартир, принадлежащих государству, — построенные и принадлежащие семьям, новые автомобили на дорогах, новые рестораны и бары, новые магазины, наполненные свежими фруктами и овощами. Казалось, с каждым месяцем воздух становился чище, а люди — счастливее и благополучнее.

Чтобы забрать документы на свой оперативный псевдоним, я обычно ездил в США. Проще было совершить дальний перелет, чем проходить через сложные процедуры встречи с сотрудником Госдепартамента в резидентуре, чтобы он передал мне документы.

Готовясь к очередной поездке в Киев, я первым делом отправился в штаб-квартиру. Когда я туда прибыл, в приемной меня ждал человек, который меня спросил:

— Какую машину вы купили для поездки в Восточную Европу?

Я рассказал о скромном, не привлекающем внимания автомобиле, который приобрел на средства, выделенные Управлением на эти цели. Это была модель, не продаваемая в США, поэтому я сравнил ее с аналогичными американскими бюджетными моделями.

— В ней нет кондиционера, — сказал я, — но там нечасто бывает жарко.

— Спасибо, — ответил он. — Меня прислал начальник отдела. Он хотел узнать, какие машины вы покупаете. Похоже, один из вас купил большой черный кабриолет «Мерседес», и шеф хочет выяснить, кто это.

В спешке я раздобыл документы прикрытия и маскировочные средства, а материалы на настоящее имя оставил в офисе в Вашингтоне. Маскировка была высокого качества: парик, очки и грим, которые в сочетании сильно изменяли мою внешность. Если бы меня схватили и допросили, отдельные элементы, вероятно, не выглядели бы как часть маскировки. Парик казался колючим и уродливым. Потребовалось время, чтобы привыкнуть к нему, но через некоторое время я убедился, что все выглядит правильно и никто на меня не пялится.

Для моего оперативного псевдонима в Лэнгли мне назначили новый легендированный домашний адрес. Место находилось в городе, расположенном недалеко от столицы, поэтому в выходные перед командировкой я сел в арендованную машину и поехал на него посмотреть. Это оказалась свалка в практически заброшенном районе, переполненном проститутками и наркоманами.

Надев парик, я отправился в аэропорт, чтобы лететь в Киев через Лондон. В самолете, летевшем из Лондона в Киев, я сидел посреди толпы пиратов. Это были актеры, отправляющиеся в Крым для съемок сериала «Горацио Хорнблауэр» для телекомпании BBC, и они вживались в образ. Актер, сидевший рядом со мной, получил роль моряка и участвовал в сцене, где ему пришлось драться с крысами зубами на потеху своим товарищам. Он сказал, что Крым — тяжелая работа для актера; условия были плохими, а местные жители — унылыми. Крымчане называли британских актеров «улыбающимися обезьянами».

Я прибыл в Киев и отправился в гостиницу — построенное коммунистами чудовище с множеством адекватных, но спартанских номеров. У меня был сильный джетлаг[58], и, возможно, я был немного болен, поэтому, проснувшись, я не мог понять, который час. К сожалению, была только полночь, так что у меня было много часов темноты до начала дня.

Я заказал обслуживание номеров по ограниченному меню — конечно, единственное, что я могу вспомнить, это котлета по-киевски — которое принес мужчина с полным ртом блестящих коммунистических зубов. За ужин он потребовал наличные прямо на месте.

Я ходил на некоторые назначенные встречи и заходил в холодные офисы, чтобы назначить другие встречи. В некоторых правительственных учреждениях я входил и вставал посреди офисного помещения, без сценария, используя актерское мастерство, и размышляя: «Как я могу заработать здесь деньги?»

В перерывах между встречами я гулял по городу. Моего украинского друга беспокоила преступность, и он полагал мои прогулки глупыми, считая, что я — красное мясо в аквариуме с акулами. Преступность выросла с нулевого уровня, который был во времена коммунизма, поэтому украинцам страна казалась беззаконной, но Вашингтон все равно был намного опаснее Киева.

Люди были дружелюбны, и мне повезло оказаться там в хорошую погоду. Я прошел по пешеходному мосту через шоссе. Он был шатким и не имел досок, пешеходы могли видеть через эти щели проносящийся внизу транспорт, но, похоже, это никого не волновало. Я купил хлеб и что-то похожее на икру, сидел в парке и наслаждался жизнью. Во время этих прогулок меня никто не беспокоил. Я посетил те немногие исторические и туристические достопримечательности, которые не пострадали от взрывов во время войны; совершил более длительную прогулку к Бабьему Яру, оврагу, где во время Второй мировой войны нацисты убили более 100 тысяч человек, большинство из которых были евреями.

Выжав из поездки все, что можно, я покинул Киев через Лондон, а затем вернулся в США, в свой город назначения. Перед отъездом мне пришлось оставить в штаб-квартире вместе с документами на настоящее имя свое обручальное кольцо, потому что на нем были выбиты инициалы моего настоящего имени и дата моей свадьбы. Каким-то образом во время обмена документов на легендированные обручальное кольцо потерялось.

Пройдя тест на СПИД, необходимый для получения российской визы, я прилетел в Москву для рутинного посещения лабораторий и государственных учреждений. В перерывах между встречами я гулял по Красной площади и стоял в очереди, чтобы посмотреть на сохранившийся труп Ленина, набитый и пожелтевший, выставленный в затемненном мавзолее. Мимо прошла молодая женщина; мне показалось, что она на меня посмотрела.

Покинув мавзолей и Красную площадь, я зашел в музей — старинный боярский дом, принадлежавший семье среднего дворянства. Он был построен сотни лет назад и находился напротив огромного гостиничного корпуса коммунистической эпохи. Купив входной билет, и отойдя от окошка, я понял, что продавец меня обманул. Обернувшись, я вновь увидел молодую женщину из мавзолея Ленина, которая подошла к окошку, чтобы купить билет. (Если бы я находился на разведывательной операции, я бы не стал поворачиваться к продавцу билетов — возвращаться назад тем же маршрутом является подозрительным шагом). Пока я бродил по комнатам дома, я все время находился в поле зрения молодой женщины. Мы оказались единственными людьми в музее.

Выйдя из боярского дома, я отправился к реке, ища старый участок городской стены, о котором читал в путеводителе. Поскольку я искал стену, то через какое-то время вернулся назад, и в этот момент молодой человек, шедший позади меня, чуть обернулся. Это было почти незаметно, но он, казалось, был поражен, когда я обогнул угол и пошел прямо на него.

Эти случайности стали самым близким подобием слежки, с которой я когда-либо сталкивался. Не было ничего необычного в том, что человек шел к могиле Ленина и к историческому боярскому дому; это был типичный туристический маршрут. Молодой человек, которого я видел у старой городской стены, мог быть кем угодно. Даже если это и была слежка, это могло быть рутинное наблюдение, которому русские подвергают всех приезжих. Я осматривал достопримечательности, а не прокладывал маршрут контрнаблюдения. Да и в любом случае, я бы не стал использовать проверочный маршрут в туристическом районе.

Так что ничего нельзя было сказать наверняка, кроме одного: если бы я сообщил об этих двух инцидентах в своем отчете о результатах операции, это бы выставило меня растерянным дилетантом. И это положило бы конец моим поездкам в Москву.

На улице похолодало, и русские надели свои характерные меховые шапки. Я возвращался в гостиницу со встречи, прогулка заняла около сорока минут. На земле виднелись тысячи замерзших кружков слюны размером с серебряный доллар. Основательно одетые проститутки медленно передвигались по улицам, периодически делая перерывы, чтобы согреться, сидя в обветшалых советских машинах. Окна в них запотевали, пока мадам договаривалась с клиентами на улице.

С моей точки зрения, поездки проходили хорошо. Однако меня беспокоило то, что из штаб-квартиры я не получал никаких результатов по российским программам разработки биологического оружия. Советы хорошо продвинулись в создании такого рода оруия массового уничтожения, и, как и в случае с ядерным оружием, русские обладали арсеналом, способным нанести огромный ущерб американцам. Арсенал и его секреты также могли привлечь государства-изгои, заинтересованные в развитии такого же рода программ.

Контакты, которые я завел в России и Восточной Европе, теперь были готовы к вербовке, но мои планы по продвижению агентурных дел показались руководителям штаб-квартиры рискованными, и на протяжении нескольких дней я выдерживал лекции от начальства о шпионском ремесле. Никто из них никогда не занимался вербовкой, и лишь немногие когда-либо получали задание за границей, но всем им было что сказать. Четыре дня этих совещаний оказались жестокими, но я постоянно напоминал себе, что мне редко приходилось жить в Лэнгли, в то время как большинство сотрудников Управления проходили через эти бесконечные совещания каждый день своей рабочей жизни.

Находясь в штаб-квартире, я разговаривал с коллегой, который только что вернулся из зарубежной командировки. Его жена была беременна, и в штаб-квартире ему выдали билет домой в один конец, поскольку решили, что в США его жена получит лучшее медицинское обслуживание. Мой коллега не согласился, утверждая, что в стране его назначения с больницами все в порядке; но руководство было непреклонным. В конце концов, он получил еще одну загранкомандировку, но только после пяти лет домашней рутины.

У другого оперативника, работавшего в штаб-квартире, заболел ребенок, и ему срочно требовалась медицинская помощь. Медицина в городе, куда его отправили в командировку, была плохой, но вместо того чтобы определить ребенка к компетентным врачам и в больницы в другой стране, он обратился в штаб-квартиру и попросил совета по поводу проблемы со здоровьем своего ребенка. Люди в Лэнгли засуетились, пытаясь найти нужную информацию. У одного из руководителей штаб-квартиры дочь была врачом, и она предоставила несколько полезных сведений. В конце концов, там поняли, что у них не так много медицинских знаний, и посоветовали сотруднику отправить ребенка в приличную больницу. Но у оперативника не оказалось наличных, и из-за стресса он попросил билет домой в один конец.

«Управление — это не больница, — подумал я. — Нужно самому решать свои проблемы».

Мы с женой бесконечное количество раз обсуждали мою работу в Управлении, пытаясь понять, куда движется моя карьера и что нам делать. Главное преимущество заключалось в том, что, когда мне удавалось пробиться сквозь бюрократию, я мог добиться прогресса на благо нашей страны. На базовом уровне работа позволяла мне распоряжаться своим временем и оплачивать бóльшую часть расходов по дому, даже если деньги приходили с опозданием на год или два. Мы жили в интересных местах, что доставляло нам огромное удовольствие. Недостатком было засилье бюрократии и трудности с проведением разведывательных операций, которые приносили хоть какую-то пользу.

Я провел операцию в Санкт-Петербурге, бывшем Ленинграде. Я также посетил симпозиум по телекоммуникациям и несколько научных конференций, а также назначил встречи с индивидуальными объектами. Остановился я в отеле «Гранд Европа» — красивой гостинице докоммунистической эпохи с огромными номерами. Поначалу город я не изучал, потому что было очень холодно.

Конференции прошли хорошо, и я познакомился с несколькими возможными источниками информации. Старые советские политические боссы на конференциях ворчали всякий раз, когда слышали что-то, с чем они были не согласны. Представитель Европейского союза обсуждал отсутствие конкуренции на растущих российских рынках, и старый коммунистический босс выключил у представителя ЕС микрофон, заявив:

— Ни у кого нет времени выслушивать ваши наставления. Вы должны прекратить свое выступление. Вы критикуете правительство.

Представитель ЕС покорно сел на место.

В конце концов я надел куртку и прогулялся по Санкт-Петербургу. Свежий снег делал город прекрасным, особенно в контрасте с золотыми куполами дворцов. Нева была замерзшей, за исключением тех мест, где в нее впадали сточные воды. Я видел, как мужчина разжигал огонь под своей машиной, чтобы завести ее, как это делали немцы, чтобы привести в движение свои танки во время русских зим Второй мировой войны.

Вернувшись на конференцию, я увидел, что прибыли «Близнецы». Я видел их на других конференциях и знал, что это ученые, которые работают на нас в качестве агентов доступа. «Близнецы» подошли к кругу русских, представились и обменялись визитными карточками. Разговор между «Близнецами» и русскими казался дружеским и оживленным, но после того как парочка ушла, русские протянули визитки «Близнецов» так, чтобы их товарищи могли увидеть, и потом разорвали их на мелкие кусочки, выбросив на пол. Управление посылало «Близнецов» на слишком много конференций; возможно, они стали слишком широко известны как сотрудники ЦРУ.

Помимо «Близнецов», я заметил на конференции еще одного странного человека, которого никогда раньше не встречал. Причины его присутствия были неясны. Он пристал ко мне примерно на пятнадцать минут и обладал жутким, навязчивым характером. Позже я связался со штаб-квартирой, чтобы узнать, связан ли этот человек с ЦРУ, и мне сказали, что да, связан. В своем запросе я постарался не упоминать о том, что этот человек показался мне необычным: мне было просто любопытно. По крайней мере, он пытался, и мне не хотелось портить ему карьеру.

Собрав все необходимые визитки, я на следующий день покинул город.

Мы с женой ждали ребенка. О ее беременности в штаб-квартире я не упоминал.

Естественно, я хотел быть в роддоме, когда родится мой ребенок, и быть готовым помогать жене в течение как минимум двух недель после родов. Поскольку дату родов никогда нельзя определить точно, я полагал, что мне потребуется около месяца, свободного от поездок. Если бы я сообщил в штаб-квартиру не только о том, что у моей жены скоро родится ребенок, но и о том, что я не хочу совершать поездки в течение месяца, то стал бы мишенью.

Я подготовил три разумных, но рискованных оперативных предложения, приурочил их к дате родов своей жены и попросил одобрения штаб-квартиры. «Я поеду в Россию и зайду в штаб ракетного командования в поисках наводок, — предложил я. — Я отправлюсь в Афины и попытаюсь встретиться там с представителем иранской разведки. Я поеду в Дамаск и встречусь с послом Северной Кореи». Это были хорошие предложения, и с годами я решил осуществить все три. Если бы в Лэнгли одобрили тогда эти операции, я был бы в восторге, вплоть до того, что согласился бы на риск оставить жену одну во время родов.

Но я знал, что штаб-квартира не одобрит эти предложения. Придумывать творческие причины, по которым операция не может быть проведена, — это тяжелая работа. Каждое предложение требует письменного ответа.

Предложения оказались настолько сильными, что заморозили систему. Штаб-квартира хранила молчание. Никто не хотел со мной разговаривать, и никто не говорил со мной и не посылал мне сообщений в течение того времени, которое я хотел.

Приближался срок родов, и моя жена почувствовала признаки того, что ребенок вот-вот появится на свет. У нашего врача была прекрасная репутация, но он позвонил и сказал:

— У меня сломалась машина, и мне нужно, чтобы вы подвезли меня до больницы, когда роды будут близко.

Он дал мне указания, чтобы я мог подобрать его, когда придет время. Я беспокоился, что, если ребенок родится вечером, он может быть пьян.

Моя тревога оказалась необоснованной. Больница находилась в красивом старинном здании 1890-х годов у реки. При коммунистах она предназначалась для начальства, и у нас была огромная отдельная палата с балконом и видом на реку. Я называл ее «Особая палата коммунистического босса». Врач был отличный, персонал больницы работал превосходно. Моя жена провела в номере пять дней и сказала, что роды были более приятными, чем в США, что удивительно, поскольку она не могла получить обезболивающие препараты. Анестезиолог приходил на работу только по вторникам и четвергам, а ребенок родился в воскресенье.

На следующий день я гулял по территории больницы, держа на руках новорожденного. Больница была пристроена к стене древнего города-крепости, и я пробрался к красивому, хотя и заваленному мусором куполу, с которого открывался вид на больницу и реку. Стимуляция новыми звуками и запахами сразу же усыпила ребенка.

Я часто наслаждался долгими прогулками по городу, где здания, построенные за столетия до коммунизма, были мечтой студента-архитектора. В центре города находился Музей естественной истории. Во время восстания в стране советские танки, посланные для его подавления, обстреляли музей, приняв его, очевидно, за правительственное здание. На месте попадания пуль до сих пор виднелись разноцветные пятна. В 1945 году перед этим зданием толпы пытали и убивали немецких граждан. Город преследовался призраками.

Когда я проходил мимо музея, ко мне подошла знакомая фигура.

— Ишмаэль! — воскликнул он. Это был Винни, человек, с которым я познакомился в колледже.

— В последний раз, когда я тебя видел, — ответил я, — ты стоял посреди автострады и продавал билеты!

В старших классах он был предпринимателем, ходил между полосами движения у футбольного стадиона, продавая билеты на игры в колледже.

— Я уже месяц в Восточной Европе, Ишмаэль. Мне здесь нравится. Я работаю в инвестиционном банке. — Тут он заколебался. — Ну… вообще-то, я работаю в «чоп-шопе»[59].

Мы остановились в открытом кафе и заказали несколько литров пива по 35 центов за бокал. Винни объяснил, что «чоп-шоп» — это котельная, полная толстокожих мужчин, которые по двенадцать часов в день сидят на телефоне и впаривают доверчивым покупателям ничего не стоящие ценные бумаги. Они выбрали Восточную Европу, потому что в этом регионе еще не было достаточно развитой правоохранительной системы, чтобы вычислить такую подставу. Винни и его банда продавали фальшивые ценные бумаги людям, находившимся за границей, так что местных жителей они не обманывали, и это, казалось, давало им дополнительную юридическую защиту.

— Мне нравится эта работа. Каждый день я просыпаюсь и разговариваю с людьми по всему миру. Я могу говорить с саудовцем, потом с греком, потом с немцем. Здесь может идти снег, а я разговариваю с человеком в Австралии, где стоит жаркая погода. Мы приходим в 7:30 утра. Двери запираются в 7:45, поэтому все, кто приходит позднее, оказываются отрезанными и в тот день ничего не зарабатывают. Стульев нет — все стоят на ногах. Компания снабжает нас списками объявлений, которые они купили по несколько центов за штуку; мы узнаем несколько деталей о ценных бумагах, которые продаем в этот день, а затем начинаем звонить. У нас есть телефоны с длинными шнурами, так что мы можем перемещаться туда-сюда.

«Липовые» ценные бумаги представляли собой акции компаний, описание которых должно было показаться интересным: компании по очистке воды, поставщики витаминов и пищевых добавок, лекарств от распространенных болезней, золотых, алмазных и урановых рудников.

Мне захотелось узнать, что движет этой кучкой предприимчивых мошенников.

— Когда приходят деньги от продажи, которую я совершил, менеджеры групп прекращают всякую деятельность в офисе, и все смотрят, как мне вручают мои комиссионные. Все хлопают и кричат, после чего все возвращаются к звонкам. Каждые несколько часов у нас проходит собрание, на котором хвалят лучших продавцов. Каждые несколько дней во время собрания парня, который не справляется с продажами, вызывают и на глазах у всех увольняют. Так что у нас есть и пряники, и кнуты. Это порождает конкуренцию и создает довольно дикую рабочую обстановку. Владельцы компании родом из Солт-Лейк-Сити, а этот город — это центр мошеннических фирм-«пустышек», восходящий, вероятно, еще к временам афер с урановыми рудниками 1940-х годов.

Позже на той же неделе Винни познакомил меня с некоторыми из своих «коллег». Мы встретились в топлесс-баре. Танцовщицы некоторое время покачались на шестах, а потом выбрали из публики одного из друзей Винни, вывели его на сцену и заставили танцевать с ними. Танцором он был неуклюжим, но зато был славным малым. Стриптизерши потребовали, чтобы он разделся, потом стащили с него брюки, обнажив крайне неприятные мужские формы.

— Ладно, ладно, пошли! — сказал я. Как для одной ночи с меня было достаточно. Мы с Винни вышли из топлесс-бара и побрели к городской площади. Когда мы вошли на площадь, краем глаза я увидел, что к нам приближается пара цыганок. Одна из них схватила Винни за руку, а другая — за промежность. Мы оттолкнули их, поняв, что это попытка откровенного карманничества. В преступности цыганок было что-то детское. Мы выпили в нескольких открытых кафе, а затем отправились спать.

Колл-центр Винни меня восхитил. Эти люди не боялись звонить, и у них были навыки, которых обычно не хватало Управлению. Таким же качествами обладал «Крестный отец», но он был исключением, чем правилом — большинство сотрудников ЦРУ боялись унижений и отказов, которые были неизбежной частью процесса продаж.

В Управлении этот страх унижения проявлялся в создании многоуровневой системы менеджеров и в патологическом презрении к человеческим контактам. Сотрудники Управления говорили: «Мы не должны делать “холодные” звонки», — однако такие звонки были лучшим способом установить контакт с людьми, которых мы никогда не встречали, но с которыми нам срочно нужно было встретиться.

Винни и его банда были преступниками, но если речь шла о законах иностранных государств, то и я был преступником.

В конце концов его товарищи по мошенничеству покинули город глубокой ночью. Но они не бежали от людей, которых обманули; не спасались от местных законов о ценных бумагах. Настоящая причина была более банальной: местная телефонная компания выставила им огромные счета, по которым они не захотели платить. На следующий день они открыли «чоп-шоп» в Праге.

К нам в гости заглянул Макс. Мы встретились за обедом из свиных колбасок и пива в прокуренном трактире на берегу Дуная. За месяц до этого он встретился со своим шефом в гостиничном номере:

— Думаю, местная служба безопасности установила за вами наблюдение, — сообщил ему шеф.

— Не может быть. Я внимательно наблюдал за возможными маршрутами слежки и ничего не увидел. Почему вы так уверены?

Оказывается, о том, что местная служба безопасности следит за американцем, шефу сообщил один из информаторов. Агент не знал, кто этот американец, но шеф «нутром чуял», что это Макс.

Мой друг ушел с этой встречи в раздумьях: «Я не верю, что за мной следят, но если мой шеф так сильно переживает по этому поводу, то возможно, мне стоит отнестись к этому серьезно», — и на этом решил нанять банду местных головорезов.

— Послушайте, — сказал он им. — Я беспокоюсь, что за мной следит кто-то, кто планирует меня похитить, и хочу, чтобы вы проследили за мной и посмотрели, сможете ли вы кого-нибудь обнаружить.

Бандиты незаметно последовали за Максом на расстоянии. Он проживал в стране третьего мира, где похищения были слишком частым явлением, поэтому банда головорезов не сочла его инструкции чем-то необычным.

Тем временем шеф Макса покинул совещание с мыслями: «Макс находится под наблюдением и не хочет этого признавать. Пойду-ка я за ним сам; я сам обнаружу слежку».

Бандиты не видели, чтобы за Максом следил кто-то еще, кроме его шефа. Они схватили его, повалили на землю, ударили головой о тротуар, стали кружить вокруг него и пинать, пока не выдохлись. Шеф получил серьезные травмы, но больше он о слежке никогда не упоминал.

Мои дела в России и Восточной Европе продвигались вперед, и я начал проводить встречи в безопасных странах, где враждебные службы безопасности, такие как КГБ, обладали меньшим контролем. В этих странах мне не приходилось так сильно беспокоиться о слежке и прослушиваемых гостиничных номерах, как в России или Белоруссии. Я много путешествовал, чтобы встретиться с потенциальными источниками информации, обсуждал с ними технические темы и составлял длинные отчеты. Это было скучно и давало мало возможностей для продвижения по службе, но это была основная задача, ради которой и было создано Центральное разведывательное управление. Мне нравилось учиться у информаторов, которые рекомендовали мне книги для чтения. Я перелопатил множество текстов о наведении ракет, науках о ядерном и биологическом оружии.

Встречи с агентами в безопасных странах я зачастую старался совместить с посещением других мест, где могли быть потенциальные источники информации, например, научные конференции. Таким образом, я мог убить двух зайцев одним выстрелом.

На научных конференциях я предпочитал приходить, брать список участников, выбирать тех, кто выглядел многообещающе, и искать их. Если я не мог их найти, я размещал на доске объявлений сообщение о том, что хочу с ними встретиться. Я обращался к каждому из них в коммерчески прямой манере, говоря, что у меня есть проблема в их области, которую мне нужно решить. Поначалу это не давало никаких секретов, но со временем они появлялись.

Бегая по коридорам штаб-квартиры в Лэнгли, я узнавал последние сплетни Управления. Человек по имени Дуглас Грот был арестован ФБР за угрозу раскрыть секреты иностранным правительствам. По поручению Управления Грот совершил несколько взломов и проникновений на иностранные объекты, и теперь хотел получить от ЦРУ 500 тысяч долларов в обмен на молчание. Это было равносильно шантажу, поэтому Управление обратилось в ФБР, чтобы упрятать Грота в полицию.

Оперативный сотрудник по имени Дейв редко отвечал на сообщения штаб-квартиры, а когда отвечал, то делал это вяло, плаксиво и противоречиво, говоря о том, что у него слишком мало работы или что она слишком тяжелая. Казалось, Дейв впал в депрессию. Он только что вернулся с конференции, где его отправили на встречу с важным русским объектом. В донесении по итогам операции Дейв написал, что он подошел к объекту, но объект, увидев его, «побледнел и отошел в сторону». В Центре хотели получить более подробное объяснение, но Дейв написал только это. Каким-то образом его раскрыли как сотрудника ЦРУ, и штаб-квартира выдала ему билет в один конец в калифорнийский офис.

Как и у большинства организаций, у ЦРУ была своя канцелярия. На официальных конвертах, в графе с обратным адресом, было написано: «Центральное разведывательное управление». Управление по ошибке использовало эту канцелярскую принадлежность для рассылки о своей новой политике разнообразия — рассылки, направленной оперативным сотрудникам, включая Дейва, которые работали под глубоким прикрытием в зарубежных странах. Мы надеялись, что обратного адреса на конвертах никто не увидел. В любом случае, по словам друга из штаб-квартиры, этот инцидент заставил Управление уничтожить весь запас канцелярских принадлежностей.

Мой старый приятель Мартин сдал шпионское снаряжение одному из сотрудников ОПЦД (его мужской половине), работавшему в местном посольстве. Через год Управление спросило его, где это оборудование. «Один по цене двух» стал отрицать, что Мартин передал его ему, и в ЦРУ начали оформлять документы на увольнение Мартина.

Мой приятель настаивал на том, что сдал снаряжение, и в Управлении решили отправить и его, и сотрудника ОПЦД на проверку на полиграфе, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. На полиграфе «один по цене двух» признался, что Мартин таки отдал ему оборудование, а тот потом его потерял. Сообщить о потере он побоялся.

Имя Мартина было обелено, но начальству он все равно не понравился, и его направили на курсы повышения квалификации по выявлению слежки. Затем его отправили на детектор «недовольства», призванный определить, представляет ли степень его «недовольства» угрозу безопасности ЦРУ.

Я встретился с одним из руководителей штаб-квартиры за обедом в кафетерии Управления. Он только что завершил операцию с участием «Крестного отца».

— Десятки руководящих сотрудников в Лэнгли потратили год на планирование и координацию каждой детали операции, — сообщил он, — а потом «Крестный отец» проигнорировал весь план и просто делал то, что хотел. В этом вся беда «Крестного отца»: вы поручаете ему задание, а он смотрит на него и идет по головам.

Однако о продуктивности «Крестного отца» ходили легенды. Управление считало оперативника успешным, если он вербовал нового агента каждые год или два. «Крестный отец» вербовал десятки новых агентов за год. Его вербовка не всегда была идеальной: некоторые информаторы соглашались работать на «Крестного отца», но потом отказывались работать на кого-либо еще. В любом случае, «Крестный отец» стоил сотни оперативных сотрудников.

В штаб-квартире мне приказали передать одного из разработанных мною информаторов новому сотруднику, работающему в США. Этот агент имел возможность выезжать в западные страны и мог проводить встречи на западе. Передача была хорошей идеей, потому что это высвобождало меня для поиска и вербовки новых информаторов.

Хотя мои отношения с агентом дошли до того, что я встречался с ним тайно, а он предоставлял секреты в обмен на деньги, в штаб-квартире не считали его официально завербованным — он не прошел через всю необходимую бумажную волокиту. Я знал, что замышляет штаб-квартира: они возьмут этого парня, назовут его просто «агентурной наводкой», а через месяц или два объявят его новым завербованным агентом и осыплют себя почестями. Но я не возражал против такой уловки, потому что она мотивировала принимающего дело оперативника на хорошую работу.

Я планировал встретиться с Мейбл, новым куратором агента, в холле отеля в Филадельфии. Она прислала мне подробное описание своего роста, веса, глаз, волос и одежды. Под левой рукой у нее будет сложенный журнал. Я должен был спросить: «Вы не подскажете дорогу к парковке?», — а она должна была ответить: «Вы ищете почасовую парковку?».

Но поскольку встреча проходила в благодатном городе Филадельфия, я ей написал: «Я буду тем человеком в холле, который подойдет к вам и скажет: “Привет, Мейбл”. У нас есть номера телефонов друг друга, и мы сможем позвонить, если кто-то из нас будет опаздывать на встречу в холл отеля».

Я встретил Мейбл, как и планировал, и мы отправились в мой номер, чтобы обсудить наши планы на передачу дел.

— У меня есть парень, — сообщила она.

Наверное, она нервничала, встречаясь с мужчиной наедине в гостиничном номере. Возможно, у нее был неудачный опыт.

— Рад, что ты это сказала, — отшутился я. — Я как раз собирался начать раздеваться.

Мы обсудили передачу дел и согласовали план действий. Она отправилась в свой гостиничный номер, а я поехал в аэропорт встречать прибывавшего агента.

Над нами с Мейбл было много уровней управленцев, а поскольку мы занимались передачей дел в США, наши руководители находились недалеко. Они часто звонили нам и отправляли на созданный мною адрес в Yahoo множество электронных писем.

«Как вы оцениваете настроение агента?» — спрашивали они.

«Кажется, с ним все в порядке. Я встретил его в аэропорту и отвез в отель. По дороге мы дружески беседовали. Он в хорошем настроении».

«Штаб-квартире нужно больше. Что он сказал? Волнуется ли он из-за пребывания в США? Были ли у него проблемы дома? Что он думает о встрече с новым куратором? Где ваша оценка?»

«Не волнуйтесь, это простая операция. Нужен ему новый куратор или нет — у агента нет выбора. Я познакомлю его с Мейбл, и все пройдет отлично. Она компетентна, и хорошо понимает суть операции».

Я понял, что в офисе в штаб-квартире сидит дюжина начальников, стремившихся руководить передачей дел. Телефон продолжал трезвонить, и начальники требовали новостей.

Я перестал отвечать на телефонные звонки, встретился с агентом за ужином и познакомил его с Мейбл. Все прошло хорошо. Я знал, что моя коллега прекрасно справится с работой.

На следующее утро мой телефон снова зазвонил. Я решил поднять трубку.

— Боже мой, Ишмаэль, вчера мы просидели в офисе до семи вечера, ожидая новой оценки! — сообщили из штаб-квартиры. — Почему вы не отвечали на наши электронные письма?

Я проверил адрес Yahoo. Конечно, он оказался завален неистовыми сообщениями из штаб-квартиры. Там были в панике. Я ответил:

— Послушайте, передача дел прошла нормально, и Мейбл знает, что делает. Агент, похоже, был рад с ней познакомиться. Я попрощался с ними, и когда уходил, они разговаривали и прекрасно ладили.

— Вы не должны были ничего делать, пока не предоставите нам оценку.

— Неужели мне придется вернуться туда и дать кому-то пинка под зад?

Произнес я это с улыбкой, но говорят, в каждой шутке есть только доля шутки, и мой посыл был ясен. В штаб-квартире перестали звонить мне и обратили внимание на Мейбл, которая работала в Управлении сравнительно недавно, и к которой было легче прикопаться. Позже мы с ней встретились, чтобы проанализировать, как прошла передача агента. Все прошло хорошо.

— Однако в Центре посходили с ума, — сообщила она. — Надеюсь, у меня не будет проблем.

— Вы отлично справились, и операция прошла хорошо. Думаю, просто многие начальники слонялись по штаб-квартире от нечего делать.

Когда я вернулся в штаб-квартиру, один из руководителей вручил мне каблограмму с планами по передаче дел. Она была написана сразу после того, как мы с Мейбл уехали в Филадельфию, поэтому у нас не было возможности ее прочитать. В ней говорилось, что я должен встретиться с агентом, оценить его настроение, а затем отправиться в офис Управления, расположенный неподалеку, в Трентоне, штат Нью-Джерси, и напечатать отчет с описанием ситуации. На основании этой информации штаб-квартира должна была решить, способствует ли настроение агента его переходу к новому сотруднику. Если да, то я должен был встретиться с ним и обсудить с ним вопрос о передаче оперативного дела новому сотруднику. Затем я должен был вернуться в офис Управления в Трентоне и написать еще один отчет о том, что агент в принципе готов принять нового куратора. После этого штаб-квартира должна была решить, следует ли проводить встречу с новым сотрудником.

Другими словами, мы с Мейбл провели передачу дел без согласования. Все прошло хорошо, все были довольны.

Но я понял, что смысл поведения штаб-квартиры заключался в том, чтобы переложить ответственность на нас, если что-то пойдет не так. Там, где есть желание избежать ответственности, всегда найдется и способ.

Сотрудники ЦРУ ежегодно получают письменные аттестации, похожие на табели о рангах. Аттестации — это важные документы, используемые для принятия решений о продвижении по службе и назначении на должность. Составитель аттестации — это начальник, который может продвинуть или разрушить карьеру сотрудника. Источником системы ежегодных аттестаций стала военная система оценки уровня физической подготовки, в которой солдата оценивает его командир.

У моих ежегодных аттестаций было много авторов. Когда я проводил операции на чужой бюрократической территории, они часто добавляли к моей аттестации свои комментарии. Как правило, они были благоприятными, и я их ценил.

К сожалению, многочисленные сотрудники штаб-квартиры также имели возможность дописывать мою годовую аттестацию, которая стала напоминать блог, где каждый дурак вставлял свое мнение независимо от его обоснованности. Различные административные работники, например, бухгалтеры, контролировали свои разделы. Если им не нравилось, как я заполняю отчеты, они могли написать неприятные комментарии. С некоторыми из этих людей я никогда не встречался; все они были ниже меня по должности. Некоторые были приняты на работу недавно, после окончания школы или колледжа.

Когда я вернулся из Филадельфии со встречи по передаче дел, женщина, отвечавшая за ведение моей отчетности, Флора, вызвала меня на совещание в конференц-зал штаб-квартиры. Я сел в пустой комнате, и через несколько минут я услышал жужжание электромотора, когда она выехала из-за угла на передвижном кресле. Флора была огромной, краснолицей, приветливой женщиной.

— Ваши отчеты выглядят хорошо, — сообщила она. — У вас хорошая репутация в штаб-квартире.

Я уже знал это: я приложил немало усилий, чтобы эти люди были довольны.

— В штаб-квартире увлекаются коллекционированием, — добавила Флора. — Я коллекционирую кукол Cabbage Patch[60]. Это моя навязчивая идея. По выходным я хожу на выставки кукол и ищу гаражные распродажи.

Она призналась, что ее коллекция отнимает у нее много денег. Есть несколько красивых вещей, например, розовое платье и аксессуары для кукол, которые она хотела бы купить, но сейчас не может себе этого позволить. У ее детей были плохие зубы — слабость зубов была наследственной в ее семье, а лечение зубов стоило дороже, чем могло обеспечить Управление.

Наша встреча закончилась, и она повторила, что я — ее любимый оперативный сотрудник, потому что у меня нет личных проблем и жалоб. Как обычно, моя зарплата была просрочена примерно на год, и я только что закончил перетасовывать некоторые инвестиции, чтобы пополнить свой расчетный счет. Моя способность бесконечно долго не получать зарплату была одним из самых важных инструментов моего долголетия за границей.

Всего несколько резких слов в адрес любительницы «капустных кочанов», — и мне бы заплатили. Но, учитывая, что она была одним из многих авторов моей ежегодной аттестации, она была, по сути, моим начальником. Поэтому, не поднимая шума, я мог оставаться за границей и выполнять свой долг перед страной.

Я заглянул в «отстойник» в штаб-квартире, чтобы узнать, нет ли в городе друзей.

Женщина-оперативник находилась в заточении из-за сексуальных отношений со своим агентом доступа. Другой сотрудник передал агенту крупную сумму на покупку недвижимости, требуемой для проведения операции, после чего тот исчез вместе с деньгами. Третий человек рассказал своей девушке, что он шпион, а затем сообщил в штаб-квартиру о том, что он наделал. Четвертый рассказал о том, что он шпион, старому другу по колледжу, а затем сообщил в штаб-квартиру.

В Вашингтоне с рутинным визитом находился Ломан, арендовавший в аэропорту «Мерседес». Мандарин из штаб-квартиры заметил, как он разгуливает вокруг машины, и вызвал Ломана на разборки.

Группа оперативников вернулась после попытки установить «жучок» в офисе нашего объекта, где все пошло наперекосяк. Рации не работали, поэтому парни, дежурившие у здания, не могли предупредить о том, что кто-то идет; человек, который должен был задержать всех, кто может появиться, запаниковал и сбежал; группа скрылась в неправильном направлении; когда прибыла полиция, оперативники сообщили, что они из Австралии, хотя у них были только американские паспорта. Все это напоминало сцену из ситкома «Копы из Кейстоуна» и «Уотергейт».

С приближением 2000 года Управление засуетилось, готовясь к ожидаемой проблеме — которая не стоила выеденного яйца, но давала массу возможностей потратить деньги и показаться занятым. По-прошествие лет легко забыть о главном страхе 2000 года: в первый день нового года весь мир должен был остановиться. Компьютеры были запрограммированы на представление года только двумя цифрами, и поэтому могли понимать даты только до 1999 года. Самолеты должны были упасть с неба, электростанции — взорваться, а баллистические ракеты с ядерными боеголовками — стартовать. В Управлении выделялись на подготовку к этому огромные ресурсы.

В проблему 2000 года оказался глубоко вовлечен Чарлтон. Из Лэнгли присылали ему огромные кучи денег для оплаты обширных и дорогостоящих проектов «2000», за которые он не обязан был предоставлять квитанции. Чарлтон сделал еще один шаг вперед и убедил Управление, что нам нужно следить и за 9 сентября 1999 года, потому что цифра 9/9/99 тоже может привести к сбоям в работе компьютеров.

Вернувшись в Восточную Европу после долгого отсутствия, я был рад оказаться дома. Вечером накануне моего приезда жена услышала шум на улице. Она выглянула в окно и, поняв, что перед ней лицо грабителя, она закричала на незваного гостя и вызвала полицию. Полицейские приехали через полчаса и рассказали, что этой ночью злоумышленники пытались проникнуть в три дома по соседству. В первом доме грабителей спугнула сигнализация, а в другом — местный житель. Им удалось проникнуть в один дом, но и там житель прогнал их.

В день, когда я приземлился, позвонила моя секретарша и сообщила, что наш офис и квартира в центре города ограблены. Я побежал в квартиру и обнаружил, что там все в порядке. Другие квартиры и офисы в здании оказались разграблены, а на нашей двери были следы от взлома, но воры, видимо, сбежали, не успев проникнуть внутрь. После падения коммунизма преступность в Восточной Европе возросла, пока разные страны приспосабливались к новым правительствам. Вину за рост преступности возложили на цыган, но арестованные грабители никогда не были цыганами. Грабитель, которого видела моя жена, не был цыганом.

Управлению нравится идея «троллинга» в поисках агентурных наводок путем посещения светских мероприятий[61]. Я же полагал, что большинство объектов нам уже известно и нужно просто начать им звонить, но время от времени все же занимался «троллингом». Я подумал, что неплохо было бы сходить на индийские танцы — мероприятие, спонсируемое индийским посольством, чтобы дети могли погулять, а я — познакомиться с новыми возможностями. Артисты танцевали вяло. Индийцы, обычно такие теплые и дружелюбные, выглядели замкнутыми и несчастными. Поговорив немного с индийским дипломатом, я понял, почему.

— Восточноевропейцы считают нас цыганами, — сказал он. — Они относятся к нам как к грязи.

10. Беспокойство

Однажды темным, холодным днем в Восточной Европе в конце 1999 года, из штаб-квартиры мне пришел приказ: перебраться для выполнения задания в Западную Европу. Моя жена говорила по-немецки и по-итальянски и жила в Германии, Швейцарии и Италии, поэтому она была в восторге. Она уже представляла себя гуляющей по улицам Вены или Амстердама.

Я никогда не думал о Западной Европе как о возможном варианте своего назначения. Я думал, что после «Парижской шумихи» мы опасаемся проводить там разведывательные операции.

В 1995 году, во время предвыборной кампании, французское правительство, — возможно, в своих внутриполитических целях, — начало пристально следить за нашей резидентурой в Париже. Французы собрали подробную информацию о ее деятельности, включая личности сотрудников и агентов. Наши сотрудники не подозревали, что за ними ведется наблюдение. Бывший Генеральный инспектор ЦРУ Фредерик Хитц также описывает «американскую женщину-шпионку, которая действовала в Париже под легендой частного бизнеса. По имеющимся сведениям, к попыткам наладить связи с высокопоставленными французскими чиновниками она привлекала своего швейцарско-бразильского любовника, но все это время он сообщал о ее контактах французской разведке»[62].

Французское правительство разгласило некоторые из своих выводов французским СМИ, которые написали статьи о резидентуре и шпионской деятельности США во Франции. Французское правительство также обратилось к американскому послу, ставленнице Клинтона Памеле Гарриман, и попросило ее отправить домой нескольких сотрудников, занимавшихся шпионажем, включая руководителя резидентуры Дика Хольма, что та и сделала. (Другим важным достижением посла в Париже было прекращение спонсирования посольством местного отряда бойскаутов и запрет на использование им помещений посольства).

Я привык наблюдать за тем, как срываются зарубежные командировки и рушатся карьеры моих коллег, поэтому то, что нескольким оперативникам в Париже выдали билеты домой в один конец, не казалось чем-то из ряда вон выходящим. Однако бюрократия отнеслась к «Парижской шумихе» как к катастрофе, и с тех пор она влияет на американские разведывательные операции. Информацию о «Парижской шумихе» можно найти во многих открытых источниках, но наиболее показательной является книга под названием «Американский агент: моя жизнь в ЦРУ»[63], написанная бывшим руководителем резидентуры Ричардом Хольмом. Когда Хольм вернулся в штаб-квартиру после отъезда из Парижа, ни работа, ни должность его не ждали. Проработав в организации более 30 лет, он счел себя изгоем, и считал, что подобное отношение к нему после «шумихи» было неоправданным.

В Лэнгли провели официальное расследование событий, приведших к «шумихе», и пришли к выводу, что оперативные сотрудники резидентуры использовали плохие приемы работы, а ее руководство было некомпетентным. Информаторы и агенты, которыми занималась резидентура, не представляли ценности и предоставляли сведения, которые были доступны из открытых источников. Результаты расследования были изложены в 360-ти страничном документе. В маленьком кабинете без окон, куда его определили в штаб-квартире, Хольм и еще один или два бывших сотрудника парижской резидентуры занялись тем, что строчка за строчкой опровергали доводы руководства, и в итоге подготовили документ аналогичного объема.

— Вы читали оба документа? — спросил я нескольких сотрудников штаб-квартиры, которые информировали меня о «Парижской шумихе».

— Конечно, мы их читали, — говорили они.

Прищурившись, как Ли Ван Клиф[64], я переспрашивал:

— Каждую страницу?

— Ну, нет, не все страницы точно. Но многие из них. Часть из них, во всяком случае.

Хольм был храбрым человеком, побывавшим в нескольких районах боевых действий. Во время восстания симба в Конго в середине 1960-х годов ему пришлось столкнуться с множеством неприятностей. Во время разведывательного полета, в котором Хольм сидел в самолете на заднем сиденье, его пилот заблудился, у них закончилось топливо, и они совершили аварийную посадку. Самолет Хольма сопровождал другой «борт», который также совершил аварийную посадку. Пилот другого самолета был схвачен патрулем симба, убит и съеден.

Во время аварийной посадки Хольм сильно обгорел и ослеп. Вместе с летчиком они нашли дружелюбную деревню, где знахарь спас ему жизнь традиционной мазью от ожогов. До прибытия помощи Хольм провел около недели в джунглях, где его заживо пожирали жуки. Первый врач, осмотревший его, посчитал, что Хольм вряд ли выживет. Когда он вернулся в США, врачи удалили ему один глаз, и прошло много месяцев, прежде чем с помощью операции удалось восстановить зрение в оставшемся. Впоследствии Хольм перенес более тридцати операций, включая болезненные вмешательства на руках и пересадку кожи, и на его восстановление ушло два года. Управление сделало для него все возможное, обеспечив наилучшую транспортировку и медицинское обслуживание. Во время пребывания в больнице Хольма часто посещали сотрудники ЦРУ, в том числе все высшие бюрократы.

Но то, что ему выдали из Парижа билет домой в один конец, и то, что по возвращении с ним обращались как с изгоем, оказалось для этого мужественного человека тяжелее, чем любая физическая боль.

Спустя годы, обсуждая книгу Хольма, один из коллег сказал мне:

— Не стóит слишком жалеть старину Дика. Когда разразилась «Парижская шумиха», он попытался решить ее, свалив вину на подчиненного. Этим подчиненным был мой друг. Дик так преследовал этого парня, что тот был вынужден уйти из Управления.

Полагаю, что у каждого есть своя версия этой истории.

«Парижская шумиха» имела огромные последствия не только для операций во Франции, но и для ЦРУ в целом. Это было эпохальное событие, связанное с неприятием риска, и его влияние усиливалось тем, что оно произошло в тот же период, когда Управление обвинили в том, что в качестве агентов в Центральной Америке оно вербовало преступников. (В ответ на «центрально-американскую шумиху» Конгресс ввел ограничения на вербовку неблагонадежных людей в качестве источников информации, действовавшие вплоть до 11-го сентября). «Парижская шумиха» научила руководителей в Лэнгли, что жалоба иностранного правительства американскому послу на шпионскую деятельность резидентуры может привести к сворачиванию всех разведывательных операций в этой стране и завершению карьеры всех причастных к ним оперативных сотрудников.

Теперь французам даже не придется обращаться с жалобой к американскому послу. Если бы французы просто следили за несколькими нашими людьми, и убедились бы в том, что наши люди знают, что за ними ведется наблюдение, то все операции американской разведки оказались бы свернуты сами по себе. Последствия «Парижской шумихи» затронули и другие отделения Управления по всему миру, особенно в других западноевропейских столицах и в городе моего нового назначения.

Сфера влияния бюрократов простиралась до небес. Однажды, один оперативник планировал присесть рядом с потенциальным источником информации в самолете, вступить с ним в беседу, а затем предложить ему работать на ЦРУ. Резидентура ЦРУ в Германии срочно отправила сообщение: «Убедитесь в том, что вы не будете склонять его к сотрудничеству, находясь в немецком воздушном пространстве».

Полет не начинался и не заканчивался в Германии, но проходил над ней около тридцати минут. «Перед вылетом я рассчитал по полетному времени, когда мы будем над Германией, — рассказывал оперативник. — В этот промежуток времени я открыл журнал и не разговаривал с объектом».

Операции в Западной Европе и до «Парижской шумихи» не отличались агрессивностью, потому что западноевропейские резидентуры использовались в качестве предпенсионных постов для мандаринов Управления. После карьеры, проведенной в основном в штаб-квартире, они стремились получить безболезненные задания в красивых городах. После трех беззаботных лет они иогли уйти в отставку с более высокой пенсией, потому что пенсионные выплаты зависели от наибольшей зарплаты сотрудника за три года, а за работу за границей мы платили нашим людям на 10–30 процентов больше.

«Меня направили в Западную Европу, когда семь бывших начальников отделов проводили свои предпенсионные туры в качестве руководителей резидентур, — рассказывал один из коллег. — На всей западной половине континента американская разведка не проводила ни единой разведывательной операции».

Всякие шумихи угрожали размеру пенсий мандаринов и были угрозой их планам по отдыху и расслаблению. Штаб-квартира не могла давить на этих высокопоставленных бюрократов. В конце концов, это были их бывшие боссы и наставники, и в свое время эти же управленцы получат свои собственные пышные предпенсионные должности.

Как бы небрежно они ни работали, Хольм и его коллеги, по крайней мере, пытались проводить разведывательные операции. После «Парижской шумихи» послание из штаб-квартиры не могло быть более четким: не пытайтесь заниматься разведкой; это приводит только к неприятностям.

Итак, с 1995 года мы не так много работали в Западной Европе, но время шло, и теперь мы начали задумываться о том, чтобы снова «укомплектовать штат».

Сейчас, в 1999 году, как и во время прошлых командировок, я в первую очередь сосредоточился на успешном переезде. Американские школы были переполнены. Детей американских дипломатов принимали автоматически, а моих — нет. Мы обратились за помощью к родственнику с добрым сердцем, и он обеспечил детям места в школе. Позже мы узнали, что наши дети заняли недавно освободившиеся места детей известного актера и что они обошли детей прибывшего ирландского посла. Казалось бы, устроить наших детей в школу было проще простого, но служебные назначения моих коллег губились гораздо меньшими препятствиями.

Штаб-квартира задерживала мне зарплату, и я был в минусе примерно на 100 тысяч долларов. Мне нужно было иметь много наличных, поэтому я собрал 150 тысяч на своем расчетном счете. Школы могли обойтись в 50 тысяч долларов, а годовая аренда квартиры в качестве залога — еще в столько же. Появление в холодном регионе означало, что нам придется внести большой залог за квартиру — европейским арендодателям нужны большие депозиты, потому что им сложно выселить неплатежеспособного арендатора; например, его нельзя выселить зимой. Если бы я ждал, пока в Лэнгли соберутся и отправят мне деньги, я мог бы сорвать свое задание. Какой-нибудь комитет в штаб-квартире мог бы пересмотреть мое назначение и решить, что оперативник в уютной Западной Европе им не нужен. Моя жена убила бы меня.

Концепция легендированной личности обеспечивала, так сказать, и бюрократическое прикрытие для раздутого управленческого аппарата ЦРУ. То есть Государственный департамент США предоставлял дипломатам жилье и столы, за которыми они сидели каждый день, людей, помогавших им решать медицинские проблемы, и тех, кто выписывал им авиабилеты и платил зарплату. В Лэнгли полагали, что если сотрудник не относился к Госдепартаменту, то ему нужна другая организация, которая будет о нем заботиться. На самом деле обо всем этом я заботился сам.

Разумеется, легендированное прикрытие было полезно для обеспечения лучшего доступа к объектам разведки. Например, если бы мировая птицеводческая индустрия планировала напасть на Соединенные Штаты, было бы здорово иметь прикрытие в качестве вице-президента компании Kentucky Fried Chicken и личного представителя полковника Сандерса. Это дало бы отличный доступ к разведывательной информации о планах и замыслах птицеводов. Но в реальности конкретные легенды, как правило, ограничивались узкими целями и не стóили особого труда. «Крестный отец» никогда не пользовался чем-то бóльшим, чем улыбка и рукопожатие. Он распечатывал несколько визиток, ехал в Бейрут и начинал звонить по телефону. Мастерство в поиске новых информаторов заключалось не в разработке сложного легендированного прикрытия, а в умении сделать этот звонок.

Разработка замысловатых легендированных прикрытий давала повод не звонить — легенды никогда не казались подходящими. Создание легенд стало в ЦРУ большим бизнесом. Этим и занимался Чарлтон.

Однако вернемся в штаб-квартиру. Один из тамошних руководителей сказал мне:

— Это будет отличное задание. Вы сможете управлять первоклассной компанией по производству промышленных химикатов, что позволит выйти на контакт с некоторыми из наших самых важных объектов. Ваш коллега Чарлтон помог нам наладить отношения с этой компанией. Вы замените там одного человека, нового сотрудника, у которого появились некоторые проблемы со становлением. Уверены, что у вас не возникнет никаких проблем.

Похоже, именно из-за моего чистого административного послужного списка я и получил это задание.

Меня встретила Флора, женщина-собиратель «Капустных кочанов», которая вела мои счета, и мы поехали в ее микроавтобусе.

— Ну, это еще не все, — сказала она. — У Джерри — оперативника, которого вы заменяете, — возникло много проблем. Думаю, у него случился нервный срыв. Управление потратило кучу денег на его обустройство, и мы не хотели, чтобы усилия пропали даром. У вас никогда не было административных проблем, поэтому вы сможете занять его место и выполнить задание.

Это было первое задание бедняги Джерри, и с самого начала это была очень плохая идея — чтобы его жизнь пошла в гору, парень должен сначала отправиться в более трудное место, в менее приятную страну. Джерри получил желанное задание, но не сумел оценить его по достоинству. За время своего неудачного турне он достал всех в Лэнгли — ныл из-за каждой мелкой проблемы; просил совета в самых простых вопросах; покупал вещи, такие как фен и швейная машинка, которым не было места в его утвержденном бюджете. Каждый в штаб-квартире, кто его знал, его недолюбливал. Он не понимал, что все эти люди из службы поддержки были его начальниками, и каждый из них писал свой раздел его ежегодной аттестации.

Я сам отправился на встречу с ним.

— Рекомендую вам купить скутер, — сказал он. — Пробки здесь могут быть очень большими, а на скутере вы сможете передвигаться гораздо быстрее. — Его руки тряслись, а глаза бегали. В стремлении сохранить хоть толику самоуважения, он давал мне множество советов и рекомендаций, основанных на собственном опыте. Я вежливо слушал.

Химическая компания тоже жаловалась на Джерри, и им нужен был новый человек. По традиции, когда сотрудник, работающий под неофициальным прикрытием, проваливал зарубежное задание, мы прекращали наши отношения с его компанией прикрытия. Не всегда можно было быть уверенным в том, что торпедировало задание, и не знать, по какой именно причине оно провалилось, но ради безопасности лучше было начать все с самого начала.

Мне не хотилось возиться с химической компанией, но в штаб-квартире были непреклонны в том, чтобы я взял ее на себя. Пришлось выяснять, почему в Центре так стремились работать с этой фирмой.

— Они угрожали подать на нас в суд, — сообщила Флора. — Сказали, что их бизнес пострадает, если им придется резко закрыть свой европейский офис. Сделка заключается в том, что вы получаете выгодное служебное задание, но чтобы сохранить его, вам придется иметь дело с этой компанией.

Я отправился на встречу с менеджерами компании прикрытия в один из городов США.

Они были одеты в дорогие костюмы и украшены различными побрякушками: нагрудными платками-пашѐ, кольцами на пальцах, дорогими часами, очками и золотыми ручками. У них были дорогие стрижки, гладкая кожа лица и даже наманикюренные ногти. Очевидно, в штаб-квартире были впечатлены этими демонстрациями.

Первая встреча была организована как собеседование. Менеджеры химической компании назначили встречу в дорогом гостиничном номере, счет за который они выставили Управлению. Я постучал в дверь.

— Входите, — сказали они. — Садитесь.

— Этот Джерри создал нам хлопот, — проворчал один из менеджеров вместо вежливого представления. Собеседование проходило в «стрессовом» формате, предполагающем обстрел жесткими вопросами, чтобы оценить способность соискателя мыслить здраво, будучи выведенным из равновесия. — Мы хотим узнать, есть ли у вас то, что нужно, чтобы снова все исправить, есть ли у вас то, что нужно, чтобы стать человеком-химиком. Потому что если этого нет, мы закроем это дело.

Я проглотил свою гордость, сел на краешек стула и с энтузиазмом отвечал на их вопросы. Собеседование я прошел, но после спросил одного из руководителей в Центре:

— Может, выбросим этих ребят? Они нам ни к чему.

— Нет, вам придется воспользоваться услугами этой компании. И больше не задавайте этот вопрос.

В Лэнгли четко дали понять: я должен иметь дело с этой компанией прикрытия или могу забыть о своем задании. Я оказался в тупике. Мне нужен был способ обойти возникшую проблему.

Мои шпионские навыки часто пригождались мне в моей побочной работе в индустрии программных продуктов. Однажды, я познакомился с компанией ACLN, расположенной в Антверпене, которая скупала подержанные автомобили в Европе и отправляла их в Африку. Суть работы компании заключался в том, что подержанные автомобили имеют небольшую ценность для европейцев, но большую ценность для бедных стран. Идея имела смысл, и акции компании росли, пока не стали стоить сотни миллионов долларов. Компания разместила свои акции на Нью-Йоркской фондовой бирже (ее аббревиатурой там было ASW, за что она получила вульгарное прозвище «туалетная бумага»)[65], и менеджеры компании полетели в Нью-Йорк, чтобы позвонить в колокол, возвещающий об открытии и закрытии биржи.

Компания ACLN отправляла автомобили из Антверпена в Триполи и Лагос, а я хорошо знал эти порты. Для инвесторов, которые приобрели акции компании (в основном, это были американцы), получить точную информацию об отправке автомобилей через эти порты было непросто.

Я позвонил в офис ACLN в Антверпене и спросил, не могу ли я зайти к ним в гости. Они отказались, но я все равно туда заглянул. Офис напомнил мне один из «потемкинских» офисов Чарлтона: в нем не было никакой активности, только несколько сотрудников слонялись без дела. (и это тогда, когда доски объявлений на портале Yahoo были полны диких энтузиастов, продвигающих акции компании ACLN, — еще один плохой знак). Связавшись с контактным лицом в Триполи и Лагосе, я узнал, что на самом деле компания не отгружает автомобили через эти порты. ACLN оказалась очень плохой компанией, и я продал ее акции.

В конце концов, эта фирма была закрыта Комиссией по ценным бумагам и биржам. Она практически не вела реальной коммерческой деятельности, а ее основатели оказались замешаны в финансовых аферах. Стоимость акций ACLN упала до нуля. Эта история стала черным пятном для Нью-Йоркской фондовой биржи, Комиссии по ценным бумагам и биржам, и престижной аудиторской компании BDO Seidman, которая проверяла мошенников.

Мы с семьей отправились в США, чтобы пройти медицинское обследование, необходимое для переезда на новое место работы. Во время анализа крови игла выскочила из моей руки и кровь брызнула по комнате и на форму медсестры. Медсестра пришла в ярость. Когда пришло время платить, я увидел, как доктор перешептывается с секретаршей, которая готовила счет, и понял, что он задумал. Доктор на наших медосмотрах обокрал правительство США на пять тысяч долларов, присваивая деньги других людей.

Затем последовала обычная проверка на «ящике». Во время предэкзаменационного интервью оператор спросил:

— Занимались ли вы какой-либо преступной деятельностью или нарушали ли какие-либо законы после вашей последней проверки на полиграфе?

— Да. Я занимался большой преступной деятельностью. Я нарушил множество законов.

— Извините. Я имел в виду американские законы. Вы нарушили какие-нибудь американские законы?

— О, нет, ничего из этого.

После прохождения медкомиссии и «ящика» мы отправились в Западную Европу. Как обычно, все были настоящими молодцами. Дети начали отлично учиться в школе. Мы видели, как наши дочери проходили мимо маленьких девочек в школе, разговаривая со своими новыми подругами и выглядя совершенно как дома. Я поспорил с сыновьями, что у них здесь не будет ни одного нового друга, но к концу дня у каждого из них их было уже несколько. Пока все шло хорошо.

Мы переехали так быстро, что я не успел закрыть дела в Восточной Европе. Пришлось вернуться, чтобы собрать наши вещи и закрыть дом и офис. Пока мы находились в отъезде, за ними присматривала одна женщина. Однажды она услышала, что во дворе затаились потенциальные грабители, и включила сигнализацию, чтобы отпугнуть их.

Согласно показаниям бывших жильцов, хозяин нанял бандитов-охранников, которые прессовали их, когда они выезжали из дома, бросая на них недобрые взгляды и бормоча угрозы. Я решил сначала забрать наши вещи, а потом сообщить об этом хозяину дома.

Приехали грузчики и усердно работали. Я пошел купить им пакет газировки и сэндвичи. Кассирша в продуктовом магазине была в плохом настроении, она брала каждую банку с газировкой и подбрасывала ее высоко в воздух, и каждая из них тяжело приземлялась в дальнем конце стойки кассы. Чтобы призвать работников работать усерднее и быстрее, я ходил вокруг и раздавал деньги. Им понравился дух соревнования, газировка, которая взрывалась при открытии, и сумасшедший, раздающий чаевые, и грузчики превратили это в игру, кричали и веселились, выясняя, кто из них работает быстрее всех. Каждые несколько часов мой телефон разрывался от звонков из моей новой компании. «Где ты, черт возьми, находишься? В Будапеште? А ну, тащи свою задницу обратно!».

В большинстве компаний прикрытия работают патриотически настроенные люди, желающие помочь в выполнении национальной миссии. Но всегда есть гнилые яблоки, и иногда такие компании рассчитывают получить много денег плюс бесплатного раба.

— Тебе нужно выходить на рынок и продавать химикаты, — твердил босс во время ежедневных телефонных разговоров.

— А как насчет того, чтобы вы, ребята, прислали мне немного денег?

Управление прислало им полмиллиона долларов, которые они должны были передать мне для финансирования оперативной деятельности, выплат агентам, в качестве личных средств для зарплаты, аренды, расходов на школу и так далее. Идея заключалась в том, что отправку денег через компанию было труднее отследить, чем их прямую пересылку мне.

— Этого не случится, — заявили они.

— Может быть, нам стоит открыть счет в банке, чтобы я мог выписывать чеки не только на несколько сотен долларов за раз, — сказал я.

— Этого не случится!

Когда все было вывезено из дома, хозяин узнал, что мы съехали, и прислал мне несколько писем с угрозами и сделал несколько телефонных звонков. Он злился не из-за денег, поскольку я оставил ему гораздо больше, чем требовалось по договору аренды; его разозлило то, что я переехал без его разрешения и ведома. К сожалению, его чувства тоже были задеты: он не понимал, что я был добр к нему только потому, что он мог усложнить мне жизнь. Смиренный Ишмаэль теперь был Ишмаэлем, который причинил бы ему боль, если бы он создал еще какие-нибудь проблемы. Благо, он этого не сделал.

В аэропорт меня отвез самый угрюмый таксист Восточной Европы. Погода была пасмурная, стояла дымка, но я был счастлив и стремился на запад.

В Западной Европе я встретился с секретарем компании. Хотя она этого и не знала, но ее наняли на деньги ЦРУ, чтобы она оказывала мне административную поддержку во время моей служебной деятельности. Утверждалось, что я новый менеджер регионального офиса, и я представился ей как таковой.

Спустя несколько часов мне позвонили из компании прикрытия.

— Что вы сделали? — закричал босс. — Что вы ей сказали? Вы не ее босс. Этого не случится. О чем вы думали? Больше не допускайте подобного!

Всегда, когда я уходил, секретарша выставляла на мой стол большие горшечные растения. Она отключила телефон и интернет от моего стола и сказала, что я не могу сидеть за другими столами, поскольку они были выделены их для использования боссами компании, когда они приезжали в город.

Она заперла все шкафы в офисе и спрятала ключи; сменила дверной код и не сообщила мне новый. Каждый раз, когда я ее видел, она отправляла в компанию прикрытия электронное письмо, в котором документировала встречу, и никогда — в комплиментарном ключе. Впрочем, она доставляла лишь мелкие неудобства и никак не влияла на мою работу, поэтому я не пытался заставить ее исправиться. К счастью, со временем ее поведение улучшилось.

Преимуществом того, что я не имел отношения к Госдепартаменту, было то, что я мог продолжать работу над операциями в Восточной Европе. Если бы я был сотрудником Госдепартамента, барьеры были бы строгими, и мне пришлось бы свернуть свою прежнюю оперативную деятельность. Было бы немыслимо, чтобы дипломат Госдепартамента, переведенный из Будапешта в Мадрид, продолжал посещать Будапешт и проводить там операции.

Я по-прежнему руководил своими операциями в Восточной Европе и России, — точно так же, как во время работы в Восточной Европе продолжал руководить своими операциями на Ближнем Востоке. Я знал, что может пройти некоторое время, прежде чем люди в европейском отделе будут довольны тем, что я провожу там операции. Наши люди в Западной Европе, казалось, были довольны моими операциями в Восточной Европе и России. Это означало, что я занят и не представляю для них опасности. Мне предстояло провести несколько достойных вербовок, и я старался произвести хорошее впечатление.

Чтобы подготовиться к очередной вербовке, я прилетел в Вашингтон. Химическая компания также вызвала меня к себе, поэтому по пути в штаб-квартиру я заглянул в их офис в Хьюстоне. Там мне показали разработанный ими маркетинговый план, который должен был обойтись примерно в 100 тысяч долларов. «Давай, вперед, трать свои деньги», — подумал я.

Когда я приехал в штаб-квартиру, Флора сообщила:

— Только что звонили из вашей химической компании. Вы одобрили и разрешили им потратить 100 тысяч долларов на маркетинговый план? Они утверждают, что да.

— Быть такого не может! — ответил я. — Они лгут. Я не разрешал им тратить ни цента. Даже не думайте давать этим парням деньги на этот план.

Оперативный псевдоним для легенды прикрытия и документы я взял у человека, которого называл Малышом, потому что, хотя ему было за тридцать, выглядел он лет на двенадцать. После я отправился в один из западноевропейских городов, где планировал провести вербовку.

С объектом я встретился в своем гостиничном номере. Это была простая встреча по коммерческому найму, на которой я представил список того, что хотел узнать о конструкции определенного оружия, и озвучил сумму денег, которую он получит за предоставление этой информации. Мы провели много времени, обсуждая детали разработок. Мне нравилось погружаться в области технических знаний, в которых ничего не понимал, и мог учиться у информатора. Пока он учил меня, он также предоставлял нам необходимую информацию, а я мог написать ее так, чтобы было понятно и неспециалисту. Мы встречались с ним три раза в день по два часа, после чего я набирал разведывательные донесения и готовил дополнительные вопросы для следующей встречи.

Я внимательно следил за любыми изменениями в поведении агента от одной встречи к другой. Перерывы между встречами давали ему возможность подумать, и он мог задаться вопросом: «Эй, этот парень слишком сильно давит на меня; он хочет слишком многого и слишком быстро». Если ему казалось, что на него слишком сильно или слишком безрассудно давят, на следующей встрече информатор мог замяться. Однако казалось, что с агентом все в порядке, и каждая встреча продолжалась с того же места, на котором закончилась предыдущая.

Поскольку речь шла о коммерческом найме, я не стал говорить ему, что это имеет отношение к ЦРУ или правительству США. Тем не менее, я подчеркнул, как важно сохранять конфиденциальность, и проинструктировал его, чтобы он не пренебрегал своей личной безопасностью.

Эти встречи прошли хорошо, и я вернулся в штаб-квартиру в хорошем настроении и снова обменялся с Малышом легендой и документами. Это была достойная, хотя и не особенно захватывающая вербовка. С падением коммунизма угроза со стороны контрразведки значительно снизилась, и вербовать бывших советских людей стало проще. В штаб-квартире все были довольны. Мне пришлось потратить на операцию около 25 тысяч долларов при лимите всего в 10 тысяч, но, похоже, никто не возражал.

Малыш отлично справился со своей работой, снабдив меня легендой прикрытия и документами. Но когда я читал некоторые документы в штаб-квартире, то наткнулся на запись, сделанную им о наших встречах. Ему хотелось когда-нибудь стать оперативником, поэтому он взял за правило подробно документировать наши встречи. «Ишмаэль казался довольным тем, что я принес нужные документы и легенду, — писал он. «Ишмаэль нахмурился и выглядел недовольным. Возможно, он беспокоился о предстоящей встрече». Еще один момент: «Ишмаэль выглядел усталым и раздраженным после долгого перелета».

— Эй, Малыш, — сказал я, — не документируй меня. Просто принеси мне то, что мне нужно, и не пиши ничего о моих ощущениях.

Я поработал над бумагами и отчетами о встречах с агентом, потом навестил Бетти в ее офисе, и она похвалила это оперативное дело. Она сильно прибавила в весе, и под глазами появились темные мешки.

— Бетти работает как сумасшедшая, — сообщил Малыш. — Она в офисе, когда я прихожу утром, и все еще там, когда я ухожу вечером.

Пытаясь понять, что делать с химической компанией, я провел много бессонных ночей. Каждое новое место работы представляло собой уникальную административную проблему. На Ближнем Востоке это была регистрация и получение документов на проживание, в Восточной Европе — арендодатель, а теперь, в Западной Европе, — строго химикаты. Я держал ручку и бумагу рядом с кроватью, чтобы в темноте набрасывать идеи. Утром бумага всегда была полна каракулей, некоторые из которых были неразборчивы.

Химическая компания отвлекала меня от выполнения основного задания, и не прислала мне ни цента из денег Управления, предназначенных для моих операций. Она продолжала брать и тратить деньги по своему усмотрению.

— Эй, — спросил я, — как насчет того, чтобы отдать эти деньги мне?

Я старался быть настолько дружелюбным, насколько это было возможно.

— Мы не собираемся делать это из вашего кошелька, — пришел ответ. Проблема становилась серьезной. Я отправил сообщение в Центр: пожалуйста, прекратите посылать этим людям деньги. Там ответили, что уже слишком поздно: они уже перечислили компании все средства за текущий год.

Мне пришло в голову, что мой предшественник, Джерри, вероятно, обладал талантом, чтобы стать успешным оперативником. Он был умен, имел не только университетское образование, но и солидный опыт работы в бизнесе. Но работа в химической компании превратила его в медузу, и теперь он никогда не будет полезен для выполнения наших задач. В компании с ним обращались жестоко, вдалбливая ему, что он неудачник. По вине компании его и сняли с задания.

Самым главным фактором во всем этом было то, что у Джерри не было средств, чтобы оплачивать свои счета в Европе. Поскольку денег у него не было, ему приходилось пресмыкаться перед компанией прикрытия, и перед людьми вроде Флоры в штаб-квартире. В результате в Лэнгли сложилось мнение, что он — ходячая головная боль. Деньги были, но они все находились в руках химической компании, и, как повелось с незапамятных времен, они хотели их сохранить.

Я мог сам финансировать свои операции, так что я пережил бы эту фирму, однако эти своеобразные внутренние препятствия, похоже, и были причиной неудач в карьере и в работе большинства наших сотрудников. Это редко было что-то, от чего нас учили защищаться, например, наружное наблюдение или контрразведка.

За исключением химической компании, задание продолжало успешно выполняться. Местные сотрудники Управления оказались прекрасной компанией. Моя семья была счастлива на новом месте. Языковые навыки моей жены для нового места оказались на высоте, а мои были на достаточном уровне и постоянно улучшались. Мы совершали долгие прогулки, изучая город, и находили его жителей дружелюбными и гостеприимными.

Однажды зазвонил телефон. Звонили из компании.

— Мы хотим, чтобы вы вернулись сюда на встречу, — сказали они. — Садитесь на ближайший самолет.

— Это можно, — ответил я. Похоже, у этой встречи не было никакой цели; им просто нравилось показывать, кто в доме хозяин, что они могут по своему усмотрению выдернуть оперативного сотрудника из другой страны. Я подыграл им, но подумал, что давно пора установить какие-то границы.

Прилетев в США, я встретился с несколькими руководителями штаб-квартиры.

— Мы можем сделать одно из двух, — сказал я. — Мы можем притормозить эту компанию или отменить мое задание. Наша цель — проводить разведывательные операции, а эти парни становятся серьезным препятствием.

Я знал, что мое задание выполняется с такой энергией, что никто не захочет его прерывать, но я был готов к последствиям, если они сочтут все это блефом.

Я договорился о встрече с менеджерами химической компании. Встретились мы в их конференц-зале, и начали они со своего обычного рычания:

— Чего вы хотите? Вы тратите наше время!

— Больше никаких оскорблений от вас, люди, — произнес я. В комнате стало тихо. — Вы нецелевым образом распорядились средствами правительства США, и задолжали мне примерно 280 тысяч долларов в качестве зарплаты и операционных расходов. Я хочу получить эти деньги прямо сейчас. Если у вас есть проблемы с этим, я доложу о ситуации в ФБР.

Мой тон был жестким, язык тела — конфронтационным.

Они были ошеломлены. Это был не тот Ишмаэль, к которому они привыкли.

— Давайте все остынем и передохнем, — сказали они. Когда мы вернулись, они сказали, что инициировали перевод 50 тысяч долларов. Я не стал настаивать на бóльшем, поскольку знал, что у них нет под рукой денег.

И все, проблема была исчерпана. Их отношение мгновенно и полностью изменилось. Они просто искали границы в этих необычных отношениях, и отныне никогда больше не оскорбляли меня и не вели себя неподобающим образом.

Дело, связанное с агентом, которого я передал Мейбл в Филадельфии, провалилось. Какое-то время Мейбл справлялась с ним, но потом решила уйти из Управления и передала его другому сотруднику.

Этот новый сотрудник подверг агента испытанию. ЦРУ страдало от огромного количества плохих агентов, таких как кубинские, восточногерманские и советские «двойники», которые снабжали нас дезинформацией и тратили впустую наше время. Многих двойных агентов было трудно раскрыть, потому что они сообщали нам и относительно ценные сведения, чтобы развеять возможные сомнения в их лояльности. Высокое качество дезинформационного материала порождало неудобную дилемму — мы не могли определить, является ли агент настоящим, основываясь только на его разведывательной информации.

В штаб-квартире создали систему, призванную предотвратить повторение подобного. К сожалению, новая система тестирования оказалась огромной кучей лишней бумажной работы, прикрывающей задний проход. В рамках нее оперативные сотрудники должны были тестировать своих агентов, а затем сообщать о результатах. Многие тесты были глупыми или неубедительными.

Как и все упражнения с бумагами, это включало в себя бессмысленные изменения в терминологии — агентов стали называть «активами», вербовки должны были называться «приобретениями». Новые термины сразу же начали использоваться подхалимами. С годами «активы» вошли в обиход, а «приобретения» практически вышли из употребления.

Новый оперативник, который вел это дело в Филадельфии, убедил другого нашего сотрудника выдать себя за итальянского разведчика и спросить агента, не согласится ли он выдать секреты итальянскому правительству. Отказавшись от работы на такой «фальшивый флаг», он прошел проверку на двойного агента, но этот опыт настолько его обеспокоил, что он не захотел больше работать на нас.

— Теперь на меня вышли итальянцы, просят меня шпионить для них, — заявил он. — Это уже слишком. Это слишком рискованно. Я должен остановиться, пока не стало слишком поздно.

Мне пришлось навестить его, провести с ним время и успокоить его, прежде чем он согласился продолжить работу на ЦРУ.

В Европе наш безбедный образ жизни продолжался. Мы с женой отправились в небольшой городок к северу от нашего местоположения, чтобы поискать подходящие места для конспиративных встреч. Я нашел одно и отметил пути, по которым я или человек из посольства могли войти туда и выйти. Еще одно место я нашел неподалеку от высоток нашего города. Потом мы попили чай в живописном кафе. Однако этими местами нам никогда не доведется воспользоваться — в случае реальной чрезвычайной ситуации я бы просто полетел в штаб-квартиру и общался бы оттуда.

Развивалось еще одно мое дело и все шло к вербовке. Я прилетел в США, встретился с Малышом и обменялся с ним документами прикрытия, затем сел на самолет в Восточную Европу. Когда я наконец прибыл в отель, то проспал целые сутки — после столь длительного перелета торопиться на первую встречу не стоило.

Проснувшись, я позвонил объекту и назначил наши встречи. Я встречался с ним дважды в день, и каждая встреча продвигалась дальше, чем предыдущая. Свои задачи на эту поездку я выполнил, заплатил объекту, и все пошло, как и было запланировано. В первый вечер мы с объектом отправились на ужин в охотничий ресторан, где подавали оленину и диких свиней. Как и положено людям из бывших коммунистических стран, он скалился на официантку, демонстрируя золотые зубы.

Встречи проходили в сухом и прямолинейном ключе: вот вопросы, на которые нам нужны ответы, и вот сколько мы вам заплатим за эти ответы. Вопросы носили научный характер, поэтому мне пришлось предварительно проделать большую домашнюю работу. Но агент также помогал мне учиться по ходу дела, и по мере того как он учил меня бóльшему, я мог формулировать вопросы получше. В конце наших встреч он предоставлял нужную мне информацию в обмен на деньги, и я решил назвать это вербовкой. Информатором он был не очень высокого уровня, но его продуктивность была на высоте, и в штаб-квартире были довольны.

Во время этих поездок, которые были долгими и утомительными, мне не давало покоя одиночество, но по крайней мере, было приятно чего-то добиться.

По возвращению в США я встретил в аэропорту Малыша.

— Приготовьтесь завтра утром отправиться на встречу в Стамбул, — заявил он. — Мы ожидаем, что на встречу на высшем уровне прибудут несколько важных персон.

Взволнованный, я отправился в отель и залез в Интернет, чтобы забронировать билеты. Странно, но я не смог ничего найти о планируемой встрече.

Малыш вернулся вечером того же дня.

— Ваша поездка отменяется, — сказал он. — Оказывается, встреча на высшем уровне состоялась год назад. Мы только что получили памятку о ней и не заметили, что она годичной давности.

Еще в Западной Европе меня навестил босс химической компании. Проблемы были сглажены, но мне все равно приходилось иногда общаться с работодателями. Мы с женой отправились с ним на ужин в ресторан, расположенный рядом с парламентом.

Босс был уставшим, эмоциональным и очень грубым с официантами. Он потребовал меню на английском языке. Когда принесли английское меню, он проигнорировал его и гаркнул:

— Просто дайте мне специальное блюдо.

Специального блюда не было, поэтому он нехотя выбрал что-то подходящее из меню. На самом деле он вел себя относительно хорошо, — возможно, потому, что рядом была моя жена.

— Я хочу специальный соус, — продолжал капризничать он. — Знаете, тот, в котором спаржа.

Официанты не поняли, какой соус он имеет в виду, но приготовили что-то, что, похоже, его удовлетворило.

Зашла речь о суши, и он твердо решил, что их готовят.

— Да ладно, — сказал я, — все знают, что суши сырые.

— Их готовят, там есть процесс приготовления. Суши готовят!

В ответ на щебечущие попытки моей жены завязать приятную беседу он отвечал несогласным брюзжанием.

Пытаясь завязать пустую беседу, я упомянул о недавнем отпуске в Париже, о посещении военного музея и гробницы Наполеона в Доме инвалидов.

— Наполеона там нет, — заявил босс. — Он похоронен на Эльбе.

Попрощавшись у ресторана, мы с женой отправились домой пешком.

— Это был самый сложный рабочий ужин, на котором я когда-либо была, — сказала она мне.

С «Крестным отцом» мы встретились в Тунисе во время планирования операции. Я спросил:

— Давно хотел спросить вас об этом. Как вы решаете административные проблемы? Например, я ужасно долго не получаю зарплату. Как вы с этим справляетесь?

— Ишмаэль, я постоянно слышу о том, что у наших коллег проблемы с администрацией, и я не понимаю, почему. У меня никогда не бывает проблем с администрированием. У меня их просто нет.

Он на мгновение приостановился и задумался.

— Хотя, конечно, был случай, когда я не получал зарплату одиннадцать месяцев. Чтобы решить эту проблему, я купил экземпляр местной газеты, и обратился там к объявлениям. Одной компании требовался человек для управления микроавтобусом, чтобы осуществлять доставку товаров. Я устроился туда работать водителем микроавтобуса, а начальству сообщил: «Я работаю на эту компанию, вожу фургон. Когда вы пришлете мне зарплату, я вернусь работать к вам». Штаб-квартира довольно быстро прислала мне деньги.

Скоро должен был наступить «глюк» 2000 года, и желание растратить деньги становилось все сильнее. Из штаб-квартиры всем сотрудникам разослали сообщение: «Сообщите в Центр о средствах, которые вам необходимы для подготовки к проблеме 2000 года».

Как и большинство оперативников, на это сообщение штаб-квартиры я не ответил — я не мог понять, для чего мне могут понадобиться деньги. Но в Лэнгли так отчаянно хотели освоить финансовые ресурсы, что один из высокопоставленных руководителей лично прислал нам служебную записку: «Вам нужно кое-что усвоить о работе на правительство. Когда вас спрашивают, не хотите ли вы получить финансирование, отвечайте “да”».

Послание было настолько настойчивым, что я почувствовал необходимость подчиниться. Я отправил ответ с просьбой выделить средства на решение проблемы 2000 года, и деньги были получены в кратчайшие сроки. На них я купил походное снаряжение, палатки, спальные мешки, запас еды на год, запчасти для машины, теплую одежду — в том числе новые пальто для всех членов семьи — и множество разных товаров.

Ломан сообщил в Центр, что его дом находится на траектории полетов с близлежащего аэропорта. Когда наступит 2000 год и все ляжет, с неба посыпятся самолеты и его дом может пострадать, поэтому он попросил штаб-квартиру отправить его вместе с семьей в отпуск. Эта история принесла ему месячный оплачиваемый отпуск на родине в США.

В канун Нового года мы с женой и важным потенциальным источником информации и его супругой улетели в Париж (наш самолет, как вы уже догадались, с неба не упал). Мы планировали покататься на лодке по Сене, но из-за шторма уровень воды поднялся слишком высоко, чтобы лодки могли проплыть под мостами. Вместо этого мы отправились на вечеринку в отель. Жена информатора жаловалась, что мы были прямо в Париже, но оказались единственными людьми в мире, которые не увидели, как в новогоднюю ночь загорается Эйфелева башня. Я не позаботился о том, чтобы вызвать лимузин заранее, поэтому, когда ужин и танцы закончились, нам пришлось топать до метро. Оно оказалось закрыто. Мы вернулись в отель пешком, наши жены стонали от боли в своих туфлях на высоких каблуках.

Страшилка про «проблему 2000 года» оказалась полной ерундой. Управление потратило на нее больше денег и усилий, чем на две проблемы, которые действительно имели значение: «Аль-Каиду» и оружие массового поражения Саддама Хусейна.

С объектами, связанными с биологическим оружием, мне хотелось поработать из-за его потенциала апокалиптического разрушения. Маленькие флаконы с биологическими токсинами теоретически могли убить миллионы американцев.

Штаб-квартира никогда не приказывала мне что-либо делать по тематике этого оружия. Программные заявления Управления, собранные комитетом, занимали много страниц, изобилуя зацикленными и скучными предложениями, в которых не было ничего от краткого и емкого «Высадить человека на Луну» Джона Ф. Кеннеди или «Найти, сблизиться и уничтожить врага» Корпуса морской пехоты.

Придется самостоятельно придумывать себе задачи.

Как пишет в своей книге «Биологическая опасность» бывший советский специалист по биологическому оружию Кен Алибек, исторические примеры применения биологического оружия включают в себя отравление колодцев трупами животных, катапультирование тел жертв чумы через стены осажденных городов и раздача индейцам одеял, намазанных оспой. Современные примеры включают в себя японские бомбардировки Маньчжурии бомбами, содержащими чумных блох. Во время Второй мировой войны на японском военном объекте под названием «371-е подразделение по очистке воды» проводились эксперименты над военнопленными с сибирской язвой, дизентерией, холерой и чумой.

По мнению Алибека, Советы могли использовать туляремию против немецких солдат непосредственно перед Сталинградской битвой в 1942 году и, возможно, австралийскую лихорадку против немецких солдат, находившихся в отпуске в Крыму в 1943 году. (Туляремия — враг садоводов на острове Мартас-Винъярд; это единственное место, где в США были зафиксированы случаи легочной туляремии. Согласно одной из теорий, когда, например, в газонокосилку попадает тушка мертвого кролика, зараженного туляремией, образуется аэрозольный спрей этого токсина).

В 1979 году один из рабочих на советском объекте по разработке биологического оружия в Свердловске снял фильтр, который должен был предотвращать утечку спор сибирской язвы. Рабочий ушел домой на целый день, а следующая рабочая смена прибыла на объект, не зная, что фильтр отсутствует, и сибирская язва вырвалась из лаборатории на улицу. От спор погибло неизвестное количество людей, живущих по соседству, вероятно, около 100 человек.

Алибек предполагает, что Советы могли использовать биологическое оружие в Афганистане в 1982 и 1984 годах.

Я всегда хотел добиться прогресса в работе с объектами, связанными с биологическим оружием, но до сих пор у меня мало что получалось. Я попросил Бетти, Малыша и других своих знакомых в штаб-квартире узнать, не могут ли они связать меня с кем-то, кто понимает, что это за цель. Малыш назначил мне встречу с ученым, который работал аналитиком по биологическому оружию в Лэнгли, и тот составил для меня курс обучения. Я прочитал стопку рекомендованных им книг, и мы обсудили каждую из них. После курса я хорошо понимал, что это за оружие и какую угрозу оно представляет, но ни на йоту не приблизился к поиску информаторов. Ученый хорошо знал свою тему, но он был аналитиком, не способным помочь мне найти кого-либо.

Я знал, что Бетти может что-то сделать. Она разыскала человека в штаб-квартире, отвечавшего за советские объекты биологического оружия. Я узнал его: однажды мы уже встречались с ним на совещании, где это оружие обсуждалось. Он пробормотал, что нас не интересуют объекты, связанные с химическим оружием, но я резко возразил ему. Он был отставным армейским офицером, возглавлявшим станцию обеззараживания. Я помнил эти станции еще со времен службы в морской пехоте. Солдаты, получившие заражение химическим или биологическим оружием, должны были войти с одного конца станции, переодеться, принять душ, получить новую одежду и выйти с другого конца.

— Я слышал, вы меня искали, — сообщил он. — Я — российская программа биологического оружия.

— Это вы? Вы отвечаете за уничтожение российского биологического оружия?

Россия была единственной страной, способной разработать пугающе эффективное биооружие на объектах, которые сегодня охранялись в лучшем случае слабо.

Никто другой с ним даже не работал. На ученого была возложена вся работа ЦРУ, связанная с программой разработки биологического оружия в бывшем Советском Союзе, программу, которая и сегодня способна уничтожить миллионы американцев. Я проговорил с ним полчаса, пытаясь выудить из него информацию. Он был приятным человеком, но знаний у него было маловато, и он часто отклонялся от темы, рассказывая о спорте или погоде. Я пытался вернуть его к теме биологического оружия, но это была пустая трата времени. Пришлось вернуться к отчетам, которые мне нужно было закончить после последних встреч с агентами. Он говорил ни о чем еще 45 минут, но я его игнорировал. Наконец он встал и вышел.

Я знал, что у штаб-квартиры должны быть списки объектов, связанных с биологическим оружием. Мы знали лаборатории, в которых работали эти люди; мы знали имена главных действующих лиц; мы знали их электронные адреса и номера телефонов. Многие ученые и сотрудники лабораторий теперь, когда советские военные расходы были сокращены, искали работу. У некоторых из них даже были персональные веб-сайты.

Мои контакты в штаб-квартире предложили мне провести рекламную кампанию в газетах для поиска объектов, связанных с биологическим оружием. В Управлении обожали газетные объявления. Можно было потратить месяцы на то, чтобы подобрать правильную формулировку и организовать процедуру размещения объявления, найти человека с нужной кредитной картой и оперативным псевдонимом, который свяжется с газетой и разместит объявление. Затем вы могли сидеть и отвечать на все поступающие ответы, назначая собеседования. Это было легкое занятие, лишенное риска, и оно могло продолжаться бесконечно. На конференции, которую я посетил несколькими годами ранее, один человек читал лекцию о распространении оружия массового поражения. Он обладал определенной харизмой, и я запомнил его речь, потому что на самом деле он говорил не об оружии, а о своей карьере, о том, каким крутым специалистом он был в молодости, как упорно добивался продвижения по службе в Управлении.

В 1999 году этот горячий парень был назначен на высокий пост в секретной службе ЦРУ. За исключением пары коротких назначений в начале 1970-х годов, всю свою карьеру он провел в штаб-квартире. Он не выходил за пределы здания в Лэнгли более двух десятилетий.

С моими новыми и несколькими старыми сотрудниками я вошел в рабочую рутину: встречался с агентами, собирал и обрабатывал добытые ими сведения, знакомился с новыми объектами и продвигал оперативные дела. Мои ежегодные аттестации были хорошими. Меня повышали в должности. Все руководители, с которыми я общался, были хорошими людьми.

Иногда я мог планировать встречи с агентами в США, что означало больше поездок, но меньше беспокойства со стороны контрразведки. Естественно, шпионским службам сложнее проводить операции в чужих странах, но в своих собственных они, как правило, показывают себя с лучшей стороны. Например, шпионская служба Люксембурга может быть незначительной на мировой арене, но в Люксембурге это лучшая шпионская служба.

Моя шпионская работа подразумевала много времени, проводимого вдали от дома, и много времени, проводимого в гостиничных номерах на встречах с агентами. Малыш оказывал огромную помощь при встречах с людьми по всему миру, потому что он мог пользоваться дипломатическим паспортом. Его не обыскивали, и он мог перевозить мои документы прикрытия и маскировку.

Однажды вечером в Бангкоке я встретился с Малышом, и, имея до вылета немного свободного времени, мы запрыгнули в пару мототакси и отправились в один из районов красных фонарей. Тот, который мы выбрали, использовался как замена Сайгону в фильме «Охотник на оленей»[66], и, усевшись на пару табуреток на балконе бара, мы глядели вниз на проходящий мимо парад человечества.

В человеке, идущем внизу, что-то показалось мне знакомым. Когда он подошел ближе, я понял, что это, — сюрприз, сюрприз! — «Крестный отец». Его сопровождали мужчина славянской внешности и пара официанток из бара. Я наблюдал за ним, но так ни разу и не увидел, чтобы его глаза повернулись в мою сторону. Беседуя со славянином, он вдруг приостановился, а затем повернулся и посмотрел прямо на меня. Подмигнув, он пошел дальше по улице. Невероятно!

Мы с Малышом затеяли игру, пытаясь определить, кто из проходящих мимо официанток бара на самом деле является ледибоем. Мне было трудно определить ледибоев, но у Малыша это получалось довольно хорошо. Он думал, что может отличить их по рукам, но для меня это было скорее инстинктом. Они, как правило, были выше и стройнее настоящих женщин, у них были более острые лица, тонкие бедра и они носили больше косметики. Они ходили, как по подиуму, в то время как настоящие тайские женщины просто шли мимо. Мы с Малышом отлично провели время, выпили много пива и съели жареных насекомых, которых предлагали в ларьке неподалеку.

В следующий раз я увидел Малыша в Осло.

— Бетти ушла, — сообщил он. — Утром, когда я ушел за билетами на самолет, она была за своим столом. Когда я вернулся через полчаса, ее уже не было. Фотографии ее детей исчезли, а стол был чисто выметен, как будто там никого и не было. Позже днем ко мне зашли люди из службы безопасности и задали несколько вопросов.

Исчезновение Бетти не должно было стать неожиданностью. Я заметил ухудшение ее физического состояния и подумал, не те ли факторы, которые привели к распаду Стефана, подточили и эту женщину.

— Не знаю, почему она должна была исчезнуть, — добавил Малыш. — Ее босс сказал мне держать все в тайне на случай, если ее оправдают, и она вернется.

Но мы с Малышом согласились, что шансы на ее возвращение невелики.

Босс Бетти сказал Малышу, что отсутствие Бетти никак не связано с контрразведкой. В штаб-квартире ходили слухи, что есть еще один «крот», которого пока не раскрыли, но это точно была не она. В Лэнгли ее не подозревали в работе на КГБ, поэтому наши операции по-прежнему считались безопасными. Ходили слухи, что пропали деньги, что у нее был несанкционированный русский ухажер, даже что у нее была несанкционированная русская девушка. Ни одна из этих гипотез не была похожа на правду.

Я был разочарован этой новостью, потому что Бетти была самоотверженным работником. Как и в случае со Стефаном, расследование ее предполагаемых проступков затянулось надолго, поэтому она удвоила свои усилия и позволила себе рассыпаться.

Мне показалось, что оба они были уволены из-за личных неприятностей, хотя я уверен, что какими бы ни были эти неприятности, они не идут ни в какое сравнение с махинациями руководства ЦРУ после 11-го сентября.

Когда я вернулся в штаб-квартиру из Осло, то, как и в случае со Стефаном, стал требовать объяснений исчезновения Бетти. Руководители пытались успокоить меня, намекая на то, что для Бетти будет лучше, если я буду молчать. Оглядываясь назад, можно сказать, что это была всего лишь уловка: у Бетти не было шансов вернуться, и я мог бы помочь ей, если бы был более агрессивен с бюрократами.

Позже Малыш рассказал мне, что столкнулся с ней в торговом центре, и что она выглядела хорошо. Он сказал, что она передавала мне привет.

Наступило время очередной конференции в штаб-квартире. Мы собрались в большом конференц-зале, и мандарины из штаб-квартиры начали свой бубнеж. В другом конце комнаты я заметил старого друга, который сидел рядом со своей женой.

На языке жестов я спросил: «Что она здесь делает?». Он широко улыбнулся. Позже, во время перерыва, он подошел ко мне.

— Я нашел ей работу в ЦРУ, — сказал он. — Это здорово. Наша зарплата удвоилась, но она по-прежнему может проводить много времени дома, а я могу взять на себя достаточно работы, чтобы она выглядела занятой. Единственный минус в том, что теперь ты будешь называть меня «один по цене двух».

Я рассмеялся и сказал:

— Да, теперь ты ОПЦД, все в порядке.

Но я был рад за него. Он был компетентным сотрудником, и я решил, что если кто-то и будет играть с системой, то это будет именно он. Его жена не очень хорошо говорила по-английски, а ее родной язык был настолько экзотическим, что на нем говорило лишь несколько человек в Управлении. Штаб-квартира была бы счастлива, даже если бы она просто сидела и ничего не делала весь день, поскольку в этом случае можно было заявить еще об одном специалисте по языку.

— Процесс был простым, — сообщил он, — потому что супругов легко провести через «ящик». Я сказал жене, чтобы она расслабилась. Стань единым целым с «ящиком»; вы должны быть «ящиком».

Среди моих товарищей по конференции были обычные коллеги, чья карьера разладилась. Пара коллег вообще собиралась покинуть Управление, и, возможно, их не стоило приглашать на это собрание.

Недавно один из оперативников стал куратором агента. Но тому он не понравился, и он пожаловался на него в штаб-квартиру, которая отстранила сотрудника от этого дела. «Когда возникает спор между одним из наших сотрудником и посторонним человеком, штаб-квартира всегда верит постороннему», — заметил однажды Йона.

Один коллега-мормон попал в беду за попытку прозелитизма: пытаясь обратить в свою веру нескольких грешников, он привлек внимание местной службы безопасности, которая следила за грешниками так же внимательно, как и он сам.

Другой человек, только что вернувшийся из Африки по билету в один конец, напился в баре.

— Я не просто маленький человечишка, — бурчал он другому посетителю. — Я не пустое место. Я секретный шпион ЦРУ.

Этим другим собутыльником оказался Ломан, который послушно записал весь этот разговор и изложил в пояснительной записке для штаб-квартиры.

— Ваша жена считает вас на работе более важным, чем вы есть на самом деле? — прокричал голос опоздавшего на семинар. Это был Макс. Все засмеялись.

Заметив меня, Макс крикнул:

— Я убил еще несколько злодеев!

Он продолжал находить информацию, позволяющую определить местонахождение террористов. В те времена в Управлении более щепетильно относились к работе с террористами, но продолжали передавать сведения офицерам связи из стран, заинтересованных в их поиске. Как правило, эту заинтересованность они проявляли, отправляя военных для уничтожения виновных.

Всегда было приятно видеть Макса. Большинство из нашей первоначальной учебной группы покинули Управление в течение первых нескольких лет работы, но Макс, Йона и я спустя двенадцать лет все еще оставались.

К нам с Максом подошел оперативник, с которым мы раньше не встречались. Он казался приятным парнем, но у него были дважды проколоты уши, что вызывало у Макса чувство неловкости. Человек с серьгами признался, что у него также есть кольцо в носу, которое он снимает, когда приходит в штаб-квартиру, демонстрируя нам маленькую дырочку в носу. На нем были модные ботинки, которые мог бы надеть Король-Солнце в Версале, а его рубашка была пышной и женственной. Макс хмурился, но я напомнил ему, что мы не военные, и что быть креативным — это индивидуальный выбор человека.

В перерывах конференции и за обедом человек рассказывал истории о своем огромном личном богатстве и влиянии. Он сказал, что был знаком с Ферги[67] и принцессой Дианой, и что он предсказал ее смерть. У него были огромные часы с компасом, которые, по его словам, предназначались для его хобби — полетов на вертолетах.

Каждое утро конференции, пока коллеги поглощали пончики и кофе, человек рассказывал о своих сексуальных связях со шведскими гимнастками, с которыми он познакомился накануне вечером. В последний день конференции перед нами выступал мандарин из штаб-квартиры, и наш коллега по такому случаю надел костюм и снял серьги.

— Эй, — сказал я, — я восхищался вами за то, что вы самостоятельный человек и носите эти серьги, а теперь вижу, что вы просто боитесь бюрократов из штаб-квартиры.

— У меня еще есть кольцо в пупке, — парировал он и расстегнул рубашку, чтобы показать нам. — Если вы настаиваете, я покажу его бюрократам.

— Нет, нет, не стоит! — я замахал руками, чтобы остановить его. — В этом нет необходимости, мой друг.

В штаб-квартире меня попросили стать наставником для нескольких недавно закончивших обучение оперативных сотрудников. Эти протеже были вынуждены проводить много отупляющих часов, выслушивая советы старших товарищей, и их явно беспокоило, что я стану очередным нахалом, который будет безжалостно читать им нотации. Они не испытывали ко мне никакого уважения только потому, что я уже давно работаю, а сказать, что у меня есть опыт, означало, что я просто еще один многолетний правительственный слизняк. Я собрался со своими мыслями и послал им наставление в письменном виде, чтобы они могли отказаться от него, если захотят. Если они сочтут, что у меня есть что-то ценное, я буду готов встретиться с ними и ответить на вопросы в любое время.

Я написал: «Вы нужны Америке, но бюрократия вас ненавидит. Ваша служба приносит пользу вашей стране, но не служит бюрократии. Чем скорее вы это поймете, тем скорее сможете защитить себя. Следите за своим браком; следите за своими финансами. Убедитесь, что вы соблюдаете правила использования государственных средств и имущества. Следите за тем, чтобы каждый доллар, который вы получили от правительства, был тщательно задокументирован. Никогда не покупайте шикарный автомобиль или какие-либо личные вещи, которые могут вызвать зависть ваших коллег. Приоритетом для вас является устройство ваших детей в школу, чтобы они имели доступ к хорошему образованию и были счастливы».

Эти увещевания я подкреплял примерами коллег, чья карьера не удалась из-за того, что они не придерживались этих правил. Я накопил большой объем институциональных знаний и мог назвать им цифры: пять коллег столкнулись с этим препятствием, четыре — с тем и так далее.

«Просыпаясь каждое утро, мысленно пройдитесь по контрольному списку: в порядке ли ваш брак? Счастливы ли члены вашей семьи и здоровы ли они? В порядке ли ваши личные финансы? Сдерживаете ли вы свои долги и разумно ли инвестируете каждый доллар из своих личных сбережений? В порядке ли ваша бухгалтерия, предоставляемая в Управление? Сначала решите все проблемы в этих областях. Не приступайте к проведению разведывательных операций, пока не приведете в порядок все аспекты своей личной жизни. В конце концов, каждое утро мысленная проверка всех пунктов будет занимать всего несколько минут, но если ваша личная жизнь не в порядке, вы будете уязвимы».

Я просил их навязчиво думать об обыденных вещах, которые делают жизнь за границей успешной. Оперативники, которые не зацикливаются на этих мелочах, обычно получают билеты домой в один конец.

Несколько моих протеже все еще имели служебные должности в американских отделениях ЦРУ и беспокоились, что эти назначения будут длиться вечно. Я дал им тот же совет, который дал мне когда-то «Крестный отец»: соглашайтесь на любое задание; делайте все, что нужно, чтобы попасть за границу.

«Всегда будьте сильными в отношениях с Центром. Когда вы переживаете периоды уязвимости или слабости, скрывайте это от штаб-квартиры». Всем понравилась история о том, как я завалил систему оперативными предложениями, чтобы у меня было время побыть дома, когда моя жена родила ребенка.

По мере того как их доверие ко мне росло, я передавал им свои тайные секреты оперативного успеха: в первую очередь — следовать духу закона, а не его букве. Все мои успешные операции были связаны с обманом бюрократии, которую я заставлял думать, что эти операции гораздо менее опасны, чем они были на самом деле. Я связывался с объектами разведывательного интереса без разрешения; платил агенту, не получив разрешения; избегал ужасных прослоек управленцев всякий раз, когда это было возможно. Если бы я досконально следовал правилам, вряд ли у меня была бы хоть одна успешная операция.

Все молодые сотрудники, прислушавшиеся к моим советам, справились с заданиями и успешно отправились за границу. Возможно, мои советы оказались полезными; может быть, эти сотрудники были хорошо подготовлены с самого начала. Однако штаб-квартира направила несколько человек к Чарлтону, и все его протеже в итоге получили билеты домой в один конец. Может быть, Чарлтон не хотел делиться своими хитростями; а может, у него их и не было.

В более поздние годы я просил этих протеже внимательно разобраться со своими мотивами и желаниями, чтобы понять, чего они ожидают от карьеры в Управлении. Если вы хотите управлять организацией, отправляйтесь в штаб-квартиру и никогда оттуда не уходите; если ваша цель — спокойная жизнь, ввяжитесь в дорогостоящее, но бессмысленное дело. Но если вы хотите добиваться результатов — идите и добивайтесь.

Мои оперативные дела продолжали продвигаться, и когда у меня появлялось дело, которое казалось легким, штаб-квартира часто давила на меня, чтобы я передал его одному из своих подопечных, менее опытных оперативников. Передавать дела мне нравилось, потому что это высвобождало меня для поиска и обработки новых информаторов. Заниматься административной бумажной работой, связанной с агентурной работой, и обработкой разведданных, было тяжелым занятием. Гораздо интереснее, — не говоря уже о том, что это было гораздо важнее, — было находить новых агентов.

Многие мои коллеги считали, что вербовка имеет решающее значение для продвижения по службе, но я с ними не соглашался. Никто из мандаринов Управления никогда не проводил важную вербовку, а многие из них вообще никогда вербовкой не занимались. Это была особенность ЦРУ. В большинстве организаций первые лица имеют опыт важной работы. Среди высокопоставленных руководителей Федерального бюро расследований можно найти людей, которые ловили преступников. Луис Фри, тогдашний директор ФБР, посадил в тюрьму немало злодеев. Большинство высших офицеров Корпуса морской пехоты принимали участие в боевых действиях. К Центральному разведывательному управлению это, конечно, не относится.

Я провел неделю в одном из американских городов, занимаясь передачей агента другому куратору, и в то же время знакомясь с другим агентом. Я специально выбрал город, в котором ни у одного из агентов не было друзей или родственников, чтобы мне не пришлось конкурировать за внимание.

Я планировал встретиться с куратором, который будет работать моим агентом, в холле отеля. Я никогда ранее с ним не встречался, но был о нем наслышан, и у него была хорошая репутация. Обычно перед встречей в холле отеля оперативники присылали мне подробные описания своей внешности или сложные парольные сигналы о встрече. Этот человек написал: «Вы сможете меня заметить, потому что я буду голым, с газетой в левой руке. Помните: газета в моей левой руке».

Мы встретились в холле отеля, конечно же, в левой руке у него была газета, и после отправились в мой номер. За день до этого в России, по подозрению в шпионаже был арестован другой американец. Он не был связан с Управлением и вскоре был отпущен. Поскольку «Близнецы» все еще бегали по конференциям, я подумал, не провел ли бизнесмен много времени, общаясь с этой парочкой, что могло привлечь внимание КГБ. Мы с сотрудником-куратором беспокоились, что арест может напугать агента, с которым мы собирались встретиться. К счастью, наш информатор никогда не упоминал об этом.

Мне пришлось менять оперативные псевдонимы между каждой встречей и осуществлять контрнаблюдение, чтобы убедиться, что никто не сможет связать обе легенды. Малыш всю неделю жил в отеле неподалеку, просто чтобы помочь. Передача агента прошла гладко, а встречи с другим информатором дали разведданные достаточно высокого качества.

Я помогал агентам с управлением денежными средствами, потому что у них образовались приличные сберегательные счета. Я ездил с ними по окрестностям, разыскивая подарки и лекарства, которые просили купить друзья на родине. Они ценили это и дарили мне большие золотозубые улыбки. Мне показалось, что со времени наших последних встреч золота стало больше, и, возможно, в этом была виновата их ЦРУшная зарплата.

Я любил совершать долгие прогулки по городам, чтобы посмотреть достопримечательности. В некоторых городах не было удобных мест для пробежек, поэтому я заменял их одно- или двухчасовой прогулкой. Однажды, примерно через получасовую прогулку по одному из западноевропейских городов я поднял голову и увидел красную звезду вьетнамского посольства. Тогда Вьетнам только начинал склоняться к свободному рынку, и я быстро придумал легенду для прикрытия.

Тротуар перед посольством не был подметен, а входная дверь посольства нуждалась в покраске. Я постучал в дверь, и через некоторое время ее открыл человек.

— Меня зовут Ишмаэль Джонс, — произнес я. — Я руководитель компании, занимающейся разработкой программного обеспечения. Я слышал о быстром экономическом росте во Вьетнаме и хотел бы узнать мнение вашего сотрудника по экономическим вопросам о возможностях местного рынка.

— Никакого английского.

— Немецкий?

Он закрыл дверь, и мне пришлось ждать. Я уже собирался уходить, когда дверь снова открылась, и он подал мне знак войти. Он провел меня через несколько затемненных комнат, в каждой из которых висел похожий на икону портрет Хо Ши Мина, после чего мы прошли через задний двор посольства, где был разбросан мусор. Заместитель посла говорил по-немецки.

Я рассказал о своем интересе к бизнесу во Вьетнаме. Он сообщил, что родом из Сайгона; меня заинтриговало, что он не назвал город Хошимином. Мы приятно побеседовали и обменялись визитками. В будущем я назначил еще несколько встреч с этим парнем, и он оказался полезным.

А в Лэнгли последний скандал был связан с парочкой ОПЦД, направленных в отдаленную страну. Муж издевался над женой — по крайней мере, так она заявила послу США, когда пришла к нему домой посреди ночи, крича и колотя в дверь.

Посол не знал, что эта пара — сотрудники Управления. Он обратился в Госдепартамент и в штаб-квартиру ЦРУ, которые неохотно признали правду. Многие руководители на разных уровнях в обеих организациях оказались расстроены, и сотрудники ОПЦД получили билеты домой в один конец. Потом, в штаб-квартире убедили обоих уволиться из Управления.

У этой истории, однако, был счастливый конец. Эти двое до сих пор женаты и прекрасно уживаются.

Химическая компания продолжала требовать от Управления больше средств. Последняя уловка заключалась в том, что им нужно больше денег, чтобы избежать проверок со стороны налоговой службы. Они представили какую-то белиберду, которую, очевидно, скопировали из публикаций налогового управления. В штаб-квартире оказались достаточно умны, чтобы понять, что это мошенничество, и отказали в просьбе.

Боссы компании были экспертами в области химикатов, но они не разбирались в основах бизнеса. Они не могли контролировать расходы. Авария с партией опасных химических веществ обернулась для них непредвиденными расходами на очистку и судебными издержками. Они наняли слишком много людей, и дни многих из них были сочтены. Чтобы развлечься, я предсказывал, кто именно из них будет уволен. Один постоянно возражал, но он не явился на очередное рабочее совещание, и, конечно, его уволили.

Я точно предсказал несколько последующих увольнений в течение следующих нескольких месяцев.

Менеджеры компании объявили, что арендовали бар на крыше неподалеку для проведения вечеринки, рассказывая сотрудникам, как все будет здорово, как будет много экзотической еды, напитков и дорогих развлечений. В день вечеринки эти менеджеры уволили около трети сотрудников. К вечеру уволенные собрали свои вещи в картонные коробки и разошлись по домам, а те, кто остался, отправились на корпоратив. Казалось, он был организован специально, чтобы помочь оставшимся сотрудникам забыть своих коллег — и чем скорее, тем лучше.

Моя секретарша так никогда и не узнала, что ее работа зависит от правительства США и, соответственно, от меня, а не от прихотей компании. Она продолжала вести себя со мной высокомерно, но когда с визитом заходило начальство, ее пальцы дрожали от напряжения.

Наконец, месяц спустя сага о химической компании подошла к концу. Дела шли неважно, и в один прекрасный день владельцы компании позвонили в ЦРУ и сказали:

— Мы вот-вот вылетем из бизнеса. Вы должны выслать нам 100 тысяч долларов прямо сейчас и еще 100 тысяч через пару месяцев.

Это было самое самоуничижительное, что могла сказать компания. Единственная причина, по которой им удавалось дурачить Управление, заключалась в том, что они заявляли о своем успехе и могуществе. Когда же они сообщили, что испытывают финансовые трудности, пузырь лопнул.

Мне позвонили из Лэнгли.

— Мы хотим избавиться от этой компании. Вы не против?

11. Опасные микробы

Я все еще не продвинулся в работе с объектами, связанными с биологическим оружием, хотя и отправил множество запросов на утверждение. Мои контакты в штаб-квартире пытались помочь, но их блокировал человек, отвечающий за российскую программу биологического оружия. Он был достаточно мил, но не мог уловить, что необходима агентура. Я писал ему и встречался с ним при любой возможности.

Я нашел хороший объект — ведущего ученого-оружейника. У него был собственный веб-сайт, что способствовало установлению контактов. Но наш человек, ответственный за российскую программу биологического оружия, утверждал, что другой сотрудник уже связался с ученым и решил, что он непригоден для работы.

— Это невозможно, — ответил я. — Мы не связывались ни с одним из этих ученых, занимающихся биологическим оружием. Откуда мы знаем?

Специалист показал мне документ, написанный другим оперативником, в котором описывался отказ ученого от встречи с нашим сотрудником. Я внимательно прочитал его.

— Этот документ о другом человеке. Их имена несколько похожи, но это не тот человек, о котором я говорю, — сказал я.

— Я еще раз взгляну на него, — ответил специалист.

Наконец, в Лэнгли я встретил Грейс, которая знала, как подходить к объектам, связанным с биологическим оружием. Она работала в аналитическом управлении ЦРУ, а не в секретной службе, и подготовила список российских объектов, которые поставляли технологию биологического оружия государствам-изгоям. Я не мог поверить в свою удачу, обнаружив эту женщину. Ее список был великолепен, и она была гением, раз составила его.

Самое замечательное в этом списке было то, что в нем объекты сразу обозначались как важные, что позволяло сэкономить уйму работы. Когда я находил наводку самостоятельно, штаб-квартира могла оттягивать время, утверждая, что наводки не являются перспективными, и могла сидеть сложа руки, играя в привратника, придираясь к наводкам, заставляя меня «продавать» их.

Грейс также смогла выбить для меня разрешение на контакт с потенциальными объектами из своего списка. Она входила в группу, занимающуюся программами биологического оружия государств-изгоев. Люди в списке были русскими, но она смогла убедить, что они являются законными объектами разведывательного интереса для ее группы. Если бы я классифицировал объекты не как российские, а как объекты государства-изгоя, мне не пришлось бы проходить через всю процедуру общения с нашим человеком, занимающимся российским биологическим оружием.

Мой русский был плох, но все эти люди говорили и читали по-английски — навыки, необходимые для того, чтобы быть в курсе достижений в своих областях. На эти объекты не распространялись «московские правила» старого Советского Союза, и их было легко обнаружить.

Для меня это был идеальный сценарий. Я знал, как найти подход к источникам информации и завербовать их. Как только начинались сеансы вопросов и ответов, я легко переходил к более сложным и трудным вопросам. Эти парни были не готовы встречаться, играя в теннис[68]. Я не очень-то играл в теннис, да и вообще не хотел бы играть в эту игру с учеными из области биологического оружия.

Грейс прислала мне сообщение из штаб-квартиры. На научной выставке в Скандинавии должен был присутствовать важный ученый в области биологического оружия. Из-за места проведения конференции я прозвал его «Стокгольмским». Позвонив организаторам конференции, я выяснил его номер телефона в России, после чего несанкционированно позвонил ему и узнал, что он не сможет присутствовать на конференции. Тем не менее, я произнес ему свою речь под названием «Помогите мне решить проблему», и он отреагировал положительно.

«Стокгольмский» был не прочь поговорить, и мы договорились о встрече в США. Если у него были хоть какие-то амбиции в жизни, Соединенные Штаты должны были в какой-то мере стать местом, где он мог бы получить высшее образование, дать образование своим детям или найти финансирование для своих коммерческих идей.

Центральное разведывательное управление убедило Конгресс в том, что причина, по которой оно не привлекает важные источники информации, заключается в том, что объекты разведывательного интереса боятся разговаривать с американцами. В ЦРУ использовали эту дымовую завесу, чтобы получить от Конгресса больше денег на найм новых сотрудников, которые могли бы «выдавать себя» за неамериканцев. Управлению всегда казалось, что для этого нужно «еще пять лет». За многие годы работы за границей я ни разу не сталкивался с интересующим меня человеком, который боялся бы со мной разговаривать только потому, что я был американцем.

Мы со «Стокгольмским» обменялись электронными письмами. Он был простым парнем, пытавшимся заработать. По телефону я купил для него билет на самолет, используя номер легендированной кредитной карты. Авиакомпания требовала, чтобы кто-то забрал билет в одном из ее офисов в США, поэтому я попросил сделать это своего отца. Когда бы я ни попросил его помочь с оперативной работой, я всегда знал, что все будет сделано правильно.

Впервые я встретился со «Стокгольмским», чтобы обсудить научные проекты, поэтому в такой деловой обстановке мы смогли сесть в моем гостиничном номере и сразу приступить к работе. «Стокгольмский» оказался большим любителем поговорить. Я позволил ему рассказать историю своей жизни. В штаб-квартире любят длинные описания «биографий/оценок», и «Стокгольмский» добавил туда множество красок. Я встречался с ним по два часа за раз, а в перерывах между встречами составлял заметки и задавал вопросы.

В середине недели он был готов к коммерческой вербовке: он согласился предоставить секреты, полагая, что они будут использованы не американской правительственной структурой. Как для обычной вербовки, то для штаб-квартиры это было слишком быстро; там предпочитают впитывать информацию медленно, и руководство впало бы в ярость, если бы я сказал, что только что встретил потенциального информатора, а он уже готов к вербовке. Но разведданные, предоставляемые «Стокгольмским», не устаревали, поэтому я не беспокоился об этом.

Я записывал встречи каждого дня отдельно, и к концу недели задокументировал пять встреч, но так, чтобы в штаб-квартире сложилось впечатление, что многие встречи происходили на протяжении длительного периода времени. Некоторые сотрудники встречались с объектом пять раз на протяжении двух лет, и только потом подходили к вербовке.

Встречи со «Стокгольмским» были тяжелыми. Запах его тела был типичным для русских, но дыхание было врожденно вирулентным и, казалось, исходило из пасти самого дьявола. Я открывал окна на мороз, чтобы просто подышать.

— Здесь холодновато, вам не кажется? — говорил он, не обращая внимания на свою проблему.

— Не бывает плохой погоды, бывает только плохая одежда, — отвечал я и советовал ему закутаться.

Попасть в Америку для «Стокгольмского» было очень интересно. Я поощрял его заказывать еду в номер и брать угощения из мини-бара.

Каждый день мы встречались и все более и более подробно обсуждали связи между его учреждением по биологическому оружию и государствами-изгоями, угрожающими Соединенным Штатам. В конце я протянул ему немного денег.

— Вы провели со мной много времени и рассказали о своей отрасли. У нас есть много хороших идей, над которыми стоит начать работать, но мы не знаем, какие из них в итоге окупятся. Я бы хотел рассмотреть возможность платить вам зарплату, чтобы вы чувствовали, что ваше время используется правильно, независимо от того, будет ли у нас успешный бизнес или нет.

На следующую встречу со «Стокгольмским», на этот раз в Варшаве, Малыш прилетел с двумя комплектами легендированных документов. Первый комплект мне понадобится для встречи со «Стокгольмским», второй — для поездки на встречу с другим человеком. Оперативность Малыша была очень ценной, потому что эти псевдо-документы и маскировка могли легко затеряться в штаб-квартире, если бы он лично за ними не присматривал.

Малыш сообщил мне, что у Макса умер отец. Мне было жаль, что я мог только попросить Малыша передать мои соболезнования. По соображениям безопасности я не смог присутствовать на похоронах.

Встречи со «Стокгольмским» прошли хорошо, и уровень детализации российских программ по биологическому оружию и помощи государствам-изгоям повысился. Во время первых встреч я позволял «Стокгольмскому» подолгу говорить, пока собирал биографические данные и оценки, которые нравились штаб-квартире. Теперь с меня было достаточно, и я должен был обуздать его и заставить сосредоточиться на выдаче разведсведений. «Стокгольмский» создавал свою собственную повестку дня для каждой встречи, и мне пришлось вернуть его в русло своей собственной.

Я покинул встречи, довольный полученными материалами, и под другим оперативным псевдонимом отправился на серию скучных встреч с другим объектом в Братиславе. В Лэнгли мне еще не разрешили платить «Стокгольмскому» жалованье, но я все равно начал выплачивать ему компенсацию. Это было не так уж много, и мне предстояло потратить всего несколько тысяч долларов из собственных средств, прежде чем ЦРУ начнет платить по счетам.

Покинув Братиславу, я отправился в Египет на очередную серию встреч.

Мне припомнился мой первый визит в эту страну в детстве, случившийся после войны 1967 года, но до войны 1973 года. Моя семья была пассажирами на борту круизного лайнера в гавани Александрии. У меня была маленькая камера Kodak Instamatic, и я постоянно фотографировал. Когда я сделал снимок подводной лодки, пришвартованной в гавани, египтянка, стоявшая рядом со мной, издала стон.

Мне стало интересно, почему. Я сделал еще один снимок, и она снова застонала. Я подумал, не заставляет ли ее стонать нажатие кнопки на моем фотоаппарате, и снова сделал снимок. Она опять застонала. «Так и есть, — подумал я, — щелканье фотоаппарата заставляет ее стонать».

Я сделал еще один снимок. Она ушла и вернулась с капитаном корабля и моим отцом. Отец вынул пленку из моего фотоаппарата и передал ее капитану.

Теперь я снова был в Египте, но на этот раз я забирал свои фотографии домой.

Я встретил египетского дипломата, но в штаб-квартире мне сказали, чтобы я от него отстал. Там сообщили, что с этим парнем встретился другой сотрудник и поговорил с ним, и что он не был дружелюбным, поэтому в Лэнгли решили, что он не подлежит вербовке.

— То, что не удалось сделать одному оперативнику, не означает, что этот парень должен считаться непригодным для работы.

Мои аргументы не возымели действия, но я все равно решил поехать в Египет, посетил пирамиды и музеи, а также порылся вокруг, чтобы посмотреть, что можно найти.

В полицейских государствах людей арестовывают, после чего они исчезают, чтобы никогда больше о них не услышать. Во время визита в Каир, просматривая телевизор в своем гостиничном номере, я наблюдал египетскую версию передачи «Скрытая камера». Актеры, притворяющиеся сотрудниками секретной службы, столкнулись с прохожим и схватили его за руки.

— У нас есть доказательства того, что вы работаете на ЦРУ, — заявили актеры.

От страха у несчастного пешехода подкосились колени, и он упал на землю, зарыдав от безысходности:

— Нет, нет, нет…

Актеры подняли пешехода на ноги и направили на скрытую камеру.

— Вас снимает каирская скрытая камера, — радостно сообщили они.

Пешеход снова упал, на этот раз от облегчения.

Отклонению от требований безопасности способствовала ответственность за расходование денежных средств. Некоторые оперативники быстро тратили средства, выделенные им штаб-квартирой, а затем не могли отчитаться за них должным образом. Супружеская пара «один по цене двух» в конце 1980-х годов на деньги налогоплательщиков купила мебель в Индонезии, а затем отправила ее в Испанию, чтобы переделать. Затем супруги купили два шикарных автомобиля. После муж уволился из Управления и стал продавцом компьютеров. Женщина осталась и вскоре объявила, что ей нужно купить кучу компьютеров для оперативных целей, которые она затем и купила у своего мужа, а после сделки уволилась и она. Но если до 11-го сентября суммы пропавших и растраченных денег исчислялись четырех-шестизначными цифрами, а после 11-го сентября они стали исчисляться миллиардами.

Некоторые из моих отчетов были составлены восемь лет назад, и штаб-квартира приложила немало усилий, чтобы привести их в соответствие с требованиями времени. Когда они закончили, меня вызвали в офис, и Флора вручила мне счет на 114 тысяч долларов.

— Управление переплатило вам на эту сумму. Не могли бы вы немедленно выписать нам чек?

Казалось, она немного побаивалась моей реакции. Мои коллеги подняли бы вой, если бы им предъявили такой счет, и женщина с облегчением обнаружила, что я не настроен на конфронтацию. Я мог отчитаться за каждый доллар.

Я просмотрел счета, и мне потребовалось всего несколько минут, чтобы понять, что они допустили ошибку в своей бухгалтерии. На самом деле это они должны были мне 228 тысяч долларов. Я указал им на ошибку, и они согласились с тем, что мои расчеты верны. Я укрепил свою репутацию оперативного сотрудника, у которого нет административных проблем.

Йона только что вернулся из десятидневного пребывания в гостиничном номере в одном из городов Восточной Европы. Другой оперативник подошел в Восточной Европе к потенциальному информатору и сказал:

— Если вы заинтересованы в работе на ЦРУ, позвоните по этому номеру, — после чего назвал объекту номер телефона Йоны и его номер в отеле, и Йона сидел там и ждал. В отеле не было сервиса обслуживания номеров, но внизу находилась пиццерия, которая приносила моему приятелю пиццу каждый день. Человек так и не позвонил.

Я подумал про себя: «Надо постараться устроить свою жизнь так, чтобы мне не пришлось торчать в отеле целую неделю. Телефон, на который смотрят, никогда не звонит».

Свобода распоряжаться своим временем была большим преимуществом работы под неофициальным прикрытием, и когда я находился в чужом городе для встреч с объектами разведывательного интереса, то мог сам контролировать свое время. Когда же я был в Вашингтоне, у меня было ежедневное расписание, составленное для меня штаб-квартирой, и мне нельзя было просто взять и уйти. В пятницу пополудни в офисе становилось тихо, поскольку сотрудники разбегались на выходные. В 15:00 уже было тихо, а к 15:45 — пустынно.

Макс был не против остаться на выходные. Ему нравилось ездить в Вирджинии в тир и целый день стрелять по мишеням. Мне же делать было нечего. Я осмотрел все достопримечательности Вашингтона и побывал во всех музеях.

Разведданные, которые я добыл во время последней встречи с агентами, заставили Госдепартамент США направить некоторым иностранным государствам демарши, по сути, приказы о прекращении разработки оружия массового уничтожения (ОМУ). Эти дипломатические ноты были тщательно проверены в Лэнгли на предмет того, чтобы они не указывали на мои источники информации.

Я поговорил с одним из мандаринов штаб-квартиры, который не был впечатлен подобными демаршами.

— Демарши не стоят бумаги, на которой они напечатаны, — заявил он. — Их используют вместо туалетной бумаги.

Моя местная резидентура не проявляла агрессивности в проведении разведывательных операций, поскольку была слишком обеспокоена тем, что может подумать местное правительство, но они были хорошими парнями и позволяли мне проводить операции в других странах. Пока я выполнял свою работу в других регионах, моя семья счастливо жила в Западной Европе.

Те немногие дела, которые я вел на месте, звучали хорошо и выглядели неплохо, хотя на самом деле не представляли особой ценности: банкир террористов, поставщик материалов для оружия массового уничтожения и дипломат из страны-изгоя.

Когда я узнал, что Макс покинул ЦРУ, у меня разорвалось сердце. Он совершал великие дела и был популярен в организации. Мы встретились в том же ресторане TGI Friday's, где когда-то отмечали нашу аттестацию в качестве оперативных сотрудников.

— Все идет отлично, — сказал он, — но я устал ждать неизбежного билета домой в один конец. Один неверный шаг — и я снова окажусь в каморке штаб-квартиры, моя карьера закончится, и тогда у меня не останется никаких других навыков, на которые я мог бы опереться. Мне нужно успеть сделать карьеру в бизнесе, пока я еще достаточно молод.

Он старался оставаться в курсе событий, помогал, где мог, и всякий раз, когда у него появлялась наводка, рассказывал мне о ней. Я следил за каждой его наводкой.

Теперь из нашей группы остались только мы с Йоной.

В штаб-квартире я зашел к Грейс, женщине, которая использовала базы данных штаб-квартиры для составления списков хороших объектов по линии биологического оружия. Я похвастался ей, что могу взять один из ее списков и получить разведданные из любого источника из этого перечня, и что с одним из таких списков я уже сделал это. Она была сокровищем, эта женщина. Если бы она создавала списки для решения других задач, например, для борьбы с терроризмом или с иракским ОМУ, и эти документы использовались оперативными сотрудниками, Америка сегодня была бы совсем в другом месте.

Я был счастлив, что мне удалось найти способ обойти «привратников» в Лэнгли в отношении объектов, связанных с биологическим оружием. Убедив нашего специалиста по российской программе, что его объекты подпадают под юрисдикцию группы Грейс по борьбе с государствами-изгоями, то есть он не будет нести ответственность, если что-то пойдет не так, я смог его обойти.

Затем я сосредоточился на ученых из государств-изгоев, которых мы подозревали в связях с российскими учеными и объектами. Я отправился в отдел штаб-квартиры, который занимался объектами биологическим оружием государств-изгоев.

— В рамках программы по российскому биологическому оружию требуется, чтобы я нацелился на этих ученых из государств-изгоев, — заявил я. — Эти объекты связаны с российской программой.

Уверенности в том, что там действительно есть какая-то связь, не было, но звучало это неплохо.

— Это одобрил глава по российской программе биологического оружия? — спросили они.

На самом деле, он ничего об этом не знал.

— Конечно, одобрил, — сказал я.

— Ну что ж, тогда действуйте.

В большинстве государств-изгоев у нас не было резидентур ЦРУ, поэтому мне не пришлось беспокоиться о том, как преодолевать это препятствие — всегда грозное и требующее времени. Мое официальное начальство находилось в Европе, но, поскольку я проводил операции за пределами их географической территории, они были уверены, что не понесут за это никакой ответственности, поэтому все считали, что если что-то пойдет не так, то проблемы будут у кого-то другого. Это открыло мне путь к новым объектам разведывательного интереса.

Я отправился домой и начал связываться с интересующими меня людьми. Во многих случаях мой вклад оказался ограничен: все, что я действительно сделал для продвижения этих оперативных дел, — это позвонил. Люди оказались восприимчивы, и я напечатал содержание телефонных разговоров в сообщениях для штаб-квартиры.

Как только стало ясно, насколько легко связаться с объектами, в Лэнгли взялись за эти дела и поручили их другим сотрудникам. С одной стороны, я оказался отстранен от участия в операциях, но, с другой стороны, дела продвигались вперед. Это все, что имело значение.

В Управлении присваивали этим объектам зашифрованные имена, что придавало им официальный и устрашающий вид. Стóило мне показать, что объект — это обычный человек, который плохо одет и хочет подзаработать, как новые кураторы охотно шли с ним на контакт.

Ежегодно, 10-го ноября, Корпус морской пехоты устраивает бал в честь дня своего создания в 1775 году. Я хотел пойти на него, но, поскольку там будут присутствовать многие сотрудники Госдепартамента, моя местная резидентура сочла, что для моего прикрытия будет лучше, если я останусь дома.

К счастью, мне никогда не угрожали, хотя было несколько необычных инцидентов. Находясь в Хьюстоне в гостях у друзей, я пошел в стейк-хаус, и тут подошла психованная пьяная женщина средних лет и схватила моего друга за промежность. Он вздрогнул, но потом она отпустила его, отвлекшись на новую мысль.

Тогда она посмотрела на меня, и выражение ее лица изменилось с пьяного на созерцательное, и женщина сказала нормальным, разговорным голосом:

— Ты шпион, не так ли? Я знаю, что ты шпион.

Несколько мгновений она собиралась с мыслями, прежде чем ею вновь овладел пьяный, безумный вид. Она снова кричала, ругалась и хваталась за моего друга, и сотрудники ресторана вывели ее из заведения.

Легенда не раскрывается официально, если этому нет доказательств, которые стали известны Управлению. Если вся семья, школьный класс и все соседи оперативника знают, что он работает на ЦРУ, его легендированное прикрытие не будет официально раскрыто, пока кто-то из штаб-квартиры не заметит это и не изложит в письменном виде. Не то чтобы это была лучшая система; просто так принято.

Насколько я мог судить, моя легенда оставалась надежной, и я был обучен ее защищать, но моя уязвимость заключалась в самом Управлении. Доступ к данным о моем настоящем имени имели сотни неосторожных людей. Недавно произошел инцидент, когда кто-то из сотрудников Управления по ошибке отправил подробную информацию о моей легенде по почте в государство-изгой. Письмо вернулось с пометкой «возвращено отправителю». Невозможно было узнать, было ли вскрыто в государстве-изгое это письмо, и эта неопределенность в сочетании с огромным количеством руководителей, причастных к рассылке, которые предпочли проигнорировать это дело, спасла меня. Дело было замято, и я дожил до следующего дня.

Эдвард Ли Говард уехал в Москву до моего прихода в ЦРУ, но Эймс и Николсон продолжали работать и после моего прихода. В феврале 2001 года был арестован агент ФБР Роберт Ханссен, время от времени работавший на русских, по крайней мере, с 1980 года, когда он предоставил КГБ информацию о Дмитрии Полякове, советском генерале, работавшем на ЦРУ. Советы казнили Полякова[69]. Кроме того, поскольку некоторые операции, раскрытые КГБ, до сведения Говарда, Эймса, Николсона или Ханссена не доводились, возникли подозрения, что в Управлении есть еще один «крот»[70]. По крайней мере, один из этих людей, вероятно, имел доступ к данным о моем настоящем имени.

Наши сотрудники, работавшие по линии Госдепартамента, иногда говорили своим маленьким детям, что они шпионы; иногда, как и полагается детям, те рассказывали об этом другим детям. Мой собственный сын однажды вернулся из школы и заявил:

— Билли говорит, что его папа на самом деле не дипломат. Он работает в ЦРУ.

Я знал, что в местное посольство прибыл новый сотрудник Управления, переведенный с другой должности, но не был уверен, кто именно. У него были дети, которые учились в той же школе, что и мои, поэтому я спросил сына:

— Дети Смитов — ты знаешь, кем работает их отец?

— Он работает в посольстве как дипломат, но на самом деле он работает на ЦРУ.

Я принял несколько дополнительных мер предосторожности в отношении своих детей, например, тщательно обыскивал их чемоданы перед поездкой. Мне не хотелось, чтобы «воздушки» или перочинные ножи привлекли внимание досмотрщика в аэропорту. Однажды один из членов семьи подарил нам набор кричащих, ярко-красных и желтых чемоданов. Это был заботливый подарок, но такой багаж должен был оставаться в шкафу.

Когда мои дети подросли, я рассказал им, что работаю на Управление, но только после тщательной оценки их способности хранить тайну и только когда я сам решил, что им необходимо это знать. Когда я планировал надолго уехать в командировку, я считал важным, чтобы они знали, что я уезжаю не для того, чтобы просто заработать, а что у меня важная задача. Кроме того, мальчики-подростки могут быть буйными и непослушными, и мне хотелось подчеркнуть, как важно, чтобы они сохраняли самодисциплину и слушались маму, пока меня не будет дома.

Десятки раз я слышал, как сотрудники говорили: «После первой или второй командировки все уже знают, что ты работаешь на ЦРУ». На самом деле хорошая служба внешней разведки узнает о личности сотрудников ЦРУ в посольстве еще до того, как те приедут. В Управлении упорно придерживались мнения, что настоящих дипломатов трудно отличить от сотрудников ЦРУ — считалось, что даже в московской резидентуре некоторые из его сотрудников неизвестны КГБ. Это было глупо. В московском посольстве работали сотни советских граждан, большинство из которых контролировались русскими спецслужбами.

Когда советское правительство было недовольно правительством США, оно выводило советских граждан из посольства, и американское посольство закрывалось, не имея возможности функционировать[71].

Правда это или нет, но в Управлении было популярно такое высказывание: «Тот, кто хочет знать, кто работает на ЦРУ в посольстве, должен просто посмотреть на машины на парковке. Машины, которые стоят там после пяти часов, не принадлежат настоящим дипломатам».

Самый печальный вид самообмана — это «рассредоточенное» прикрытие, когда сотрудники ЦРУ на самом деле работают не в помещении Управления в посольстве, а в офисе несколькими дверями ниже. Начальник моего учебного курса, Роджер, работал под «рассредоточенным» прикрытием. Эта сюрреалистическая практика основана на убеждении, что, поскольку вы не находитесь в одном и том же офисе в посольстве, люди никогда не заподозрят, что вы работаете на ЦРУ.

Однажды, выходя на пенсию, один высокопоставленный руководитель перед самым своим уходом написал мне служебную записку, в которой сообщил, что считает меня «дерзким». Я это очень оценил.

Моя рабочая рутина продолжалась: поиск интересующих нас людей, поиск способов обмануть штаб-квартиру, чтобы там одобрили контакт с ними, работа по организации встреч с ними в убогих гостиничных номерах, проведение много времени вдали от семьи. Мои объекты были не так важны, как мне хотелось бы, и я по-прежнему испытывал глубокое разочарование от бюрократии; тем не менее, я вносил весомый вклад в обеспечение национальной безопасности.

В качестве оперативного сотрудника разведки, работающего вдали от Лэнгли и вне системы Государственного департамента, мне никогда не доведется стать мандарином штаб-квартиры, и мне пришлось с этим смириться. Мои друзья в частном бизнесе сколачивали крупные состояния, и, хотя я им завидовал, мне пришлось смириться с выбором, который я сделал — моей целью была служба в разведке.