Человеческий фактор

12. Тьма и краткий рассвет

Одиннадцатого сентября 2001 года я проснулся в ожидании обычного трудового дня. Из-за разницы в часовых поясах было уже за полдень, когда на моем компьютере промелькнуло сообщение о пожаре во Всемирном торговом центре. Включив телевизор, я увидел, как в здание врезается второй самолет. Дети узнали новости, когда пришли домой из школы. Младшие ничего не поняли, но могли бы сказать, что взрослых это событие затронуло.

Я понимал, что в прямом эфире наблюдаю за провалом разведки, и через несколько секунд после того, как увидел, что самолет врезается во Всемирный торговый центр, у меня мелькнула мысль: «Это должно привести к реформе и подотчетности ЦРУ». Одиннадцатое сентября стало именно тем Пёрл-Харбором, для предотвращения которого и было создано Центральное разведывательное управление.

Я думал: «Теперь Америка поймет, что ей нужна эффективно действующая разведывательная организация, а не провальная бюрократия».

Отныне на протяжении почти трех месяцев сопротивление штаб-квартиры моим операциям испарилось. Оперативные предложения быстро проходили через многочисленные уровни управления, а отдельные бюрократы боялись становиться на пути. На этот короткий период чаша весов склонилась в другую сторону: ни один бюрократ не хотел, чтобы его считали боязливым или уклоняющимся от риска. Каждое оперативное предложение, которое я направлял в Лэнгли, получало «добро». Я мог ехать куда угодно и делать что угодно.

В те месяцы Управление добилось одного из своих величайших успехов. В конце октября небольшая группа оперативных сотрудников ЦРУ вылетела в Афганистан и помогла организовать поставки материальных средств силам Северного альянса, ведущим борьбу с талибами. Оперативники представили союзникам группы американского армейского спецназа, помогли точно определить цели талибов и скорректировать по ним невероятно точные авиаудары. Наши сотрудники способствовали капитуляции вражеских подразделений и убедили другие вражеские группы перейти на их сторону.

Сотрудники ЦРУ добились успеха, потому что у них была четкая задача и четкая система подчинения. Они не были обременены бюрократией, в Афганистане не было резидентуры ЦРУ. Оперативники обладали военизированной и языковой подготовкой, не имели опыта работы в штаб-квартире и тамошних политических связей. Некоторые из сотрудников лишь недавно стали выпускниками курса подготовки оперативного состава ЦРУ.

Эти «ковбои» помогли разгромить правительство талибов и загнать в угол оставшееся руководство «Аль-Каиды» в горном районе Тора-Бора в Афганистане.

Пятнадцатого декабря сотрудники Управления в Тора-Бора слушали рацию, которую они подобрали у мертвого солдата «Аль-Каиды». Они услышали, как бен Ладен разговаривает со своими людьми, и поняли, что он находится поблизости[72].

Как раз в тот момент, когда группа приблизилась к бен Ладену, из штаб-квартиры на замену «ковбоям» прибыли новые руководители, ветераны работы в центральном аппарате в Лэнгли и лично преданные директору Центральной разведки Тенету и начальнику оперативного директората ЦРУ Павитту.

Новые начальники сделали то, что они умели делать лучше всего: они приступили к работе по созданию резидентуры с ее офисными помещениями, зонами ответственности и слоями управления, стремящимися приписать себе заслугу в поимке бен Ладена. Большинство «ковбоев» было отозвано из гор.

К концу декабря, когда большая часть «ковбоев» ушла, а их место заняли специально отобранные штаб-квартирой управленцы, бен Ладен сбежал от американских войск. В последующие годы в его поимке не было достигнуто никакого прогресса.

После 11-го сентября сотрудники ЦРУ ожидали, что топор подотчетности падет в любой момент. Бюрократия, живое, дышащее существо, боялась за свою жизнь. Сотрудники штаб-квартиры ожидали, что высокопоставленные руководители Управления будут уволены. Поговаривали даже, что «седьмой этаж», где обитали высшие мандарины ЦРУ, будет вычищен.

Но ничего этого не произошло.

Для ЦРУ это была прекрасная возможность для проведения чистки и реформ, но дни сменялись неделями, а ничего не происходило. Через несколько месяцев бюрократия почувствовала, что может выжить. К ней вернулась уверенность, и вместо того, чтобы трусить и ждать наказания, она воспряла духом, постаравшись уйти от ответственности за провал разведки, возложив вину на ФБР. Директор ЦРУ Тенет заявил, что на самом деле никакого провала разведки не было.

К концу декабря, примерно в то же время, когда бен Ладен сбежал от американских войск в Афганистане, поток одобрений штаб-квартиры моих операций прекратился — в Лэнгли вернулись к привычному режиму работы.

В средствах массовой информации стали появляться ошибочные сообщения о том, что Управление подготовило предупреждения о готовящихся терактах, которые были проигнорированы президентом.

К марту 2002 года бюрократия уже была уверена, что головы не покатятся, и полагала, что ее методы работы — избегание риска, создание управленческих слоев — оправдались. Опираясь на уверенность в том, что то, что работало в прошлом, будет работать всегда, бюрократия вернулась сильной, как никогда ранее.

Но это не значит, что ЦРУ не пришлось немного подправлять ситуацию. Оно потерпело самый серьезный провал в своей истории, и должно было ответить на несколько острых вопросов Конгресса. Вернувшись к старым трюкам, в Управлении пообещали реформировать секретную службу, набрав больше оперативных сотрудников, работающих под неофициальным прикрытием.

ЦРУ заявило Конгрессу, — так, как оно всегда делало со времен окончания Холодной войны, — что современные объекты разведывательного интереса, особенно террористические, не посещают дипломатические вечеринки с коктейлями.

Эта идея нравилась Конгрессу и раньше. Как мне однажды обьяснил во время посещения штаб-квартиры один высокопоставленный бюрократ и руководитель Контртеррористического центра: «Конгресс ведь даже не сказал нам, чтобы мы убирались из наших посольств. Конгрессмены просто сказали нам, что то, как мы работаем сейчас, не работает, и они хотели бы знать, что мы собираемся с этим делать. Поэтому мы снова предложили уйти из посольств, и Конгрессу это понравилось».

Конгресс значительно увеличил финансирование Управления и выделил миллиарды на расширение разведывательных программ, не относящихся к Государственному департаменту.

Я был настороже, потому что видел, как многие коллеги были принесены в жертву идее, что ЦРУ уберется из посольств. Управление десятилетиями обещало это сделать, уже истратило на это много миллионов, но сподобилось набрать лишь несколько эффективных оперативных сотрудников. Бюрократия ненавидела идею работы, не связанной с Государственным департаментом — ведь бюрократия, ее жизненная сила, ее система офисов и уровней управления, обслуживалась системой посольств, от которой она не желала отходить и впредь.

Во время своего очередного визита в штаб-квартиру я подслушал разговор нескольких человек о «Крестном отце».

— Моя секретарша сказала, что поступил срочный звонок, и передала мне трубку, — произнес один человек. — Мне сообщили, чтобы я не пускал его в здание и как можно скорее сменил замки на дверях и комбинации на сейфах.

— Ничего себе, какая дикость, — ответил кто-то. — Этот же парень проработал у нас очень долго. Интересно, что он сделал не так?

— Не знаю, но его пропуск был аннулирован, а допуски секретности были отозваны.

Эта новость меня огорчила, почти повергла в депрессию. Я многому научился у «Крестного отца» и всегда считал его одним из лучших сотрудников Управления. Лишь немногие в ЦРУ понимали то, что понимал он, — как сделать звонок. Больше я его не видел.

В Лэнгли ходили слухи, что он провалил какую-то бухгалтерскую отчетность. У него была репутация человека, небрежно обращающегося с деньгами, хотя многие сомневались, что он когда-либо умышленно украл хоть пенни. Как бы там ни было, мне его очень не хватало. Он казался неуязвимым, но в конце концов его постигла та же участь, что и любого другого оперативника.

С маниакальной энергией, в пыли и дымке неразберихи после 11-го сентября, бюрократия обратила свой взор на сотрудников, служивших в то время на местах и не работавших под дипломатическим прикрытием Государственного департамента.

Управление заявило Конгрессу, что будет наращивать свои оперативные усилия с сотрудниками, работающими под неофициальным прикрытием, но на самом деле начало сокращать число таких оперативников на местах. Логику противоречивых действий Управления трудно было объяснить. Возможно, там решили, что сначала можно провести полную зачистку разведывательных операций, осуществлявшихся вне линии Государственного департамента, а затем приступить к их наращиванию. Но какова бы ни была причина, давление на сотрудников, работавших под легендированным прикрытием, усилилось.

Оперативники, служившие за границей, использовали средства Управления для покупки портативных компьютеров, чтобы использовать их в своей шпионской деятельности. Строгие правила запрещали государственным служащим использовать казенное имущество в личных целях, но для сотрудников, не являвшихся сотрудниками Государственного департамента, эти правила были более щадящими. Нам было разрешено использовать приобретенные на правительственные средства компьютеры в личных целях, что отражало иную рабочую обстановку.

Однажды кто-то из умных бюрократов в штаб-квартире понял, что сотрудники, не относящиеся к Госдепу, стали считать компьютеры своей личной собственностью, забыв, что они являются собственностью правительства США. Одну вещь этот чиновник знал точно: хотя оперативникам разрешалось использовать компьютеры в личных целях, на них нельзя было просматривать порнографические сайты.

Поэтому когда наши сотрудники приезжали в Вашингтон, этот парень начал просить просмотреть их ноутбуки, а затем проводил криминалистическую экспертизу компьютеров на предмет наличия порнографии, поскольку компьютеры сохраняют информацию о посещенных сайтах даже в том случае, если, к примеру, пользователь замел следы.

Около 10 процентов служебных ноутбуков использовались для посещения порнографических сайтов, и в штаб-квартире использовали эти данные, чтобы испортить карьеру и заграничные командировки примерно 10 процентам наших людей.

Оперативники, подвергнутые дисциплинарному взысканию за наличие порнографии на своем компьютере, естественно, не хотели об этом говорить. Гениальность «порнографического расследования» заключалась в том, что против него невозможно было ничего возразить. Ни один американец не захочет, чтобы федеральный служащий просматривал порнографию на своем рабочем компьютере. Один сотрудник попытался было дать отпор, и в отместку бюрократия распространила слух, что хранящиеся на его компьютере материалы были детской порнографией. Это была явная ложь, — если бы это оказалось правдой, оперативника не просто бы уволили, его бы арестовали, — но слух прижился, и человек был опозорен.

Согласно историческим источникам, римский легион, потерпевший неудачу в бою, выстраивался в шеренгу, после чего с ним проводили «децимацию» путем казни каждого десятого солдата. Эффект от подобной «компьютерной атаки» я назвал «порнодецимацией».

ыПоскольку «порнодецимация» закончилась и виновных больше не нашли, поползли слухи, что грядут большие изменения в работе сотрудников, не работающих под дипломатическим прикрытием. Никаких уточнений из штаб-квартиры не поступало, но было ощущение, что для оперативников, служащих за границей, эти «изменения» повлекут за собой множество билетов в один конец обратно в США. Это было сюрреалистично: знать, что Конгресс выделил столько денег на нелегалов, работающих за границей, но при этом беспокоиться о том, когда произойдет неизбежное сокращение.

Для оценки сотрудников, работающих на местах, был назначен высокопоставленный руководитель. По слухам, она имела хорошие политические связи и пользовалась полной поддержкой высшего руководства ЦРУ, что давало ей возможность осуществить все задуманное. Во время одного из визитов в штаб-квартиру меня отправили в конференц-зал для беседы с ней и ее помощниками. По ходу нашего разговора она делала записи и явно решала, дать мне возможность остаться на работе в качестве сотрудника под глубоким легендированным прикрытием за границей, или нет.

Она казалась обычным начальником из Лэнгли, таким же компетентным, как и все остальные. На ней было простое фиолетовое платье, и она легкомысленно рассказывала о рассматриваемых ею положительных планах. Похоже, ей нравилось, что ее окружает свита подчиненных. Мое положение в ЦРУ было прочным, и я решил, что собеседование прошло хорошо.

Через пару недель слухи и разговоры о переменах прекратились. Мы получили временную отсрочку. Оказалось, что этот высокопоставленный руководитель, проводивший со мной собеседование, была замужем за человеком, высокопоставленным дипломатом в Госдепартаменте, попавшим под подозрение в шпионаже в пользу правительства Тайваня. При обыске их дома, проведенном ФБР в сентябре 2004 года, было обнаружено более 3600 секретных документов Госдепа[73].

Руководитель знала, что ее муж забирает секретные документы из безопасного места в Госдепартаменте США и приносит их домой. ФБР также обнаружило секретные документы ЦРУ, которые она забирала из штаб-квартиры Управления[74].

Ее тихо сняли с должности и перевели в штат нового директора Национальной разведки Джона Негропонте, но ее мужу были предъявлены обвинения, и он признал себя виновным в трех менее тяжких преступлениях, связанных с его отношениями с Изабель Ченг, офицером тайваньской разведки. В конце концов, в январе 2007 года он был осужден и отправлен в тюрьму.

В конце 2004 года к нам был назначен новый начальник, который приступил к определению и внедрению грядущих перемен, заявив, что будет проведена «реорганизация». Другими словами, некоторые сотрудники из программы разведки будут исключены.

Новый руководитель приказал всем нам прислать служебную записку с ответами на ряд вопросов и просьб, например: «Приведите пример вашего самого важного вклада в оперативную работу». В штаб-квартире должны были оценить эти ответы, чтобы, так сказать, отделить «звездно-полосатых» от «просто-полосатых». Большинство моих коллег, отчаянно не желая быть переведенными на другую должность, присылали длинные, унизительные ответы, которые мы стали называть письмами «Умоляйте о работе».

Я же отправил ответ, уместившийся в одну строчку: «В настоящее время я нахожусь в третьей подряд полномасштабной, успешной зарубежной командировке, чего никогда не делал ни один оперативник, работавший под неофициальным приурытием».

Еще до начала официальных реорганизаций штаб-квартира начала то тут, то там отбирать сотрудников. Мой коллега, носивший серьги, получил билет домой в один конец на должность в техасском отделении ЦРУ. Штаб-квартира также обвинила его в патологической лживости и измышлениях. Он выразил несогласие с этим и подал на Управление в суд.

В ходе своего рода мини-реорганизаций некоторые сотрудники получили билеты домой в один конец и стали руководителями в Лэнгли. Они помогали штаб-квартире выполнять грязную работу по «перестройке». Одним из них стал Мартин, мой старый друг по первому месту службы.

Когда он устроился на работу в штаб-квартире, я спросил:

— Что Центр ищет в этих письмах «Умоляйте о работе»?

— В Центре их даже не читают, — ответствовал он. — Штаб-квартира и так знает, кого выкинут из программы. Все, кого нужно перевести на другую должность, больны, ленивы или некомпетентны, а несколько хороших парней были выброшены, чтобы создать видимость обратного.

Штаб-квартира выдала билет в один конец обратно в каморки центрального аппарата примерно половине действующих оперативных сотрудников. «Отстойник» в штаб-квартире сразу же наполнился до краев, как и после чистки Эймса и Николсона. После более чем десятилетних заявлений Конгрессу о том, что мы прилагаем все усилия, чтобы уйти из посольств, и после того, как на это были потрачены миллиарды долларов, у нас стало за границей меньше сотрудников, работающих под неофициальным прикрытием, чем раньше.

— Вот как это работает, Ишмаэль, — сообщил Мартин. — Руководители собираются в одной комнате в штаб-квартире со списком всех сотрудников. Там они по очереди перебирают имена и обсуждают каждого. Если сотрудник вроде бы справляется со своими обязанностями, и у него нет врагов среди присутствующих в комнате, руководители переходят к следующему имени.

Когда «перестройка» была более или менее завершена, штаб-квартира пригласила оставшихся вернуться в Лэнгли на конференцию. Оглядев своих коллег, я вынужден был признать, что это была гораздо более сильная группа, чем раньше, и гордился тем, что нахожусь вместе с этими людьми. Я также отметил отсутствие нескольких коллег, которые в прошлом громко хвастались своими достижениями.

Однако процесс был еще не завершен, и еще не одной голове предстояло покатиться на плахе. Никто не был уверен, что находится в полной безопасности. Сокращения продолжались, и в комнате витало напряжение.

По ночам руководитель нашей программы, общительный человек, засиживался допоздна за выпивкой в окружении подхалимов, пытавшихся спастись от грядущего сокращения, но это не сработало. В последующие недели многие из тех, кто пострадал от реорганизации, оказались теми самыми людьми, кто засиживался допоздна, отдавая дань боссу.

Я был почти уверен, что меня не переведут на другую должность, но хотел подстраховаться. В другом конце конференц-зала я увидел нашего шефа, который разговаривал с одним из подхалимов.

— Шеф! — произнес я, заполняя своим голосом всю комнату. — Я хотел бы поговорить с вами, когда у вас найдется минутка!

— Конечно, Ишмаэль, — сказал он и тут же прервал свой разговор.

Мы встретились в углу комнаты.

— У меня не так часто появляется возможность встретиться с вышестоящим начальством, — сказал я. — Мне просто хотелось сообщить вам о вещах, которые меня беспокоят. Я не думаю, что Управление достаточно агрессивно в достижении наших целей. Я знаю, где находятся наши объекты; я знаю, кто они; знаю, что мы можем успешно их использовать, но мы боимся обращаться к ним. Нам нужно выйти и встретиться с этими людьми, а не придумывать отговорки. — Я привел несколько примеров, таких как слабость в нацеливании на оружие массового уничтожения и институциональный страх перед телефонными звонками в государства-изгои.

Шеф сделал паузу и, казалось, внимательно обдумал мои слова.

— Я согласен с тем, что вы говорите. Можете изложить свои мысли в служебной записке, отправить ее мне, и я посмотрю, что можно сделать. Я знаю многих людей в штаб-квартире и, возможно, смогу добиться прогресса по некоторым из этих вопросов.

Я говорил правду; я верил в то, что ему говорил. Но я также знал, что он ничего не сможет с этим поделать, поэтому даже не собирался напрягаться по поводу написания служебной записки. На самом деле мне хотелось оставить у него впечатление, что я уверен в себе, агрессивен, может быть, даже немного разозлен, — для того, чтобы меня оставили в покое.

Неделю спустя, после того как руководители штаб-квартиры собрались в комнате, чтобы просмотреть список сотрудников, Мартин сказал мне:

— Не знаю, что ты сделал, но ты понравился шефу. Когда появилось твое имя, он сказал: «С этим парнем все в порядке», — и мы перешли к следующему имени.

Конференция продолжалась. В конце каждого дня мы выходили на улицу и выполняли упражнения «по сплочению коллектива», например, такое извечно любимое упражнение, как «падение доверия». Проводилось оно так же ужасно, как и звучит — ваш коллега падает назад, вы ловите его, и он учится доверять вам.

Но мы были государством, находящимся в состоянии войны. Когда-то все, кто приходил в Управление, были военными ветеранами. Сегодня таких мало, и после многих лет мирного времени наши сотрудники почти полностью состоят из гражданских лиц. Районы боевых действий пугали большинство наших сотрудников. Один из докладчиков на конференции, недавно вернувшийся из зоны одного из конфликтов, рассказывал дикие и пугающие истории, в том числе о допросах террористов с применением пыток водой.

Теракты 11-го сентября были настолько шокирующими, что в течение нескольких месяцев после них было определенное ощущение, что нам «дозволено все»; однако со временем воспоминания об ужасе терактов померкли, и американцы стали уделять больше внимания гуманному обращению с заключенными террористами.

Эти сокращения и реорганизации, происходившие в течение нескольких лет после 11-го сентября, постоянно отвлекали меня. Работа над тем, чтобы избежать сокращения и остаться за границей, отнимала у меня много времени и сил. Тем не менее, я продолжал продвигать свои разведывательные операции.

Примерно через шесть месяцев после 11-го сентября мои операции вернулись к темпу, существовавшему до терактов, поскольку в Управлении все вернулось на круги своя. Мои непосредственные начальники продолжали одобрять мои операции, как и раньше, но многие вышестоящие уровни зачастую их тормозили.

Я отправился в США, чтобы встретиться с агентом, и заехал в офис ЦРУ в Делавере, чтобы забрать свой пакет с документами и материалами легендированного прикрытия. Человек, который помог мне найти посылку в сейфовой комнате резидентуры, оказался сотрудником, страдавшим таким сильным заиканием, что едва мог говорить. Функция потоотделения его организма, видимо, дала сбой, потому что он так сильно потéл, что его рубашка промокла насквозь, хотя в офисе было прохладно.

Он вошел в компьютер, чтобы помочь мне распечатать несколько нужных сообщений. Это был единственный человек в резидентуре, готовый помочь мне в поисках чего-либо, так что с моей точки зрения он был самым работоспособным из всех присутствующих.

Я прочитал сообщения, уничтожил их, а затем покинул офис. В пакете с моей легендой были элементы маскировки и кредитные карты, которыми я раньше не пользовался, поэтому, надев маскировку, я отправился в магазин «7-11», чтобы купить расческу и немного свиных шкварок, и тем самым убедиться, что кредитные карты работают. Кассир явно испытывал неловкость. На улице я посмотрел на свое отражение в зеркале заднего вида и увидел, что волосы на моих усах стоят торчком, как будто меня ударило током. Позже в штаб-квартире мне сказали, что их подрядчик для изготовления грима использовал партию плохих волос, которые от тепла тела встают дыбом.

В Вашингтоне у меня в гостиничном номере была назначена встреча с новым шефом, хотя мне не нравился любой новый слой руководства. Он постучал в дверь моего номера, и я впустил его. Не сказав ни слова приветствия, шеф подошел к моему чемодану и отстегнул бирку, открыв мое настоящее имя.

— Не очень хорошая идея, не так ли? — произнес он.

— Я путешествую под настоящим именем, так что нет ничего плохого в том, что мое имя написано на багажной бирке.

Мой ответ был оставлен без внимания.

— Итак, что нам нужно сделать, чтобы вы стали продуктивным, чтобы вы начали выполнять какие-то операции? Вы что, ленивы?

Мне пришлось прикусить язык, хотя мои операции были лучше, чем чьи-либо еще.

— Мне нужно, чтобы штаб-квартира давала «добро» на бóльшее количество предлагаемых операций, и тогда, возможно, я смогу выйти и провести их.

— Вы выглядите недовольным. Вы собираетесь стать проблемой?

— Нет, я не недоволен. Недоволен Олдрич Эймс. Я просто считаю, что нам нужно работать больше и лучше.

Он вышел из комнаты, не сказав больше ни слова. Я остался сидеть в тишине, размышляя, что мне делать с этим грубым, высокомерным и невежественным человеком.

К моему несказанному облегчению, оказалось, что мой новый шеф вовсе не был грубияном; просто он произвел плохое первое впечатление. Как только он покинул нашу встречу, он сразу же отправился в штаб-квартиру и поработал с бухгалтерией, получив для меня зарплату за год. Затем он отправился в другие отделы Лэнгли и расчистил путь для нескольких предложенных мною операций. Он оказался чертовски приятным парнем, преданным работе и весьма способным.

К сожалению, поскольку он был склонен производить ужасное первое впечатление, в Управлении у него были легионы врагов. Сотрудники ЦРУ часто не ладили друг с другом, и при первой встрече с оперативником они обычно перечисляли всех, кто им не нравится в Лэнгли, и почему. Чтобы разделить вражду, люди разбивались на пары.

Я поставил перед собой задачу рассказать всем в организации, что этот новый шеф — жемчужина, но один из сотрудников возразил:

— Чушь, Ишмаэль, этот парень — мудак. Он нехороший человек — вы просто запугали его, вот и все.

Все остальные выслушали меня и пообещали дать ему второй шанс.

После встречи с новым боссом один из моих друзей пригласил меня в Верховный суд к судье, с которым мой приятель был знаком. Мы обсудили опасения судьи по поводу терроризма. Недавно Верховный суд эвакуировали из-за угрозы взрыва, которая оказалась ложной тревогой. Мы поговорили с ним несколько минут, а затем его секретарь провела для нас экскурсию по зданию Верховного суда.

На следующий день я встретился с Чарлтоном, который оказался центром притока новых денег в Управление после 11-го сентября. Он понимал и предоставлял то, что требовалось ЦРУ; в обмен на это Управление никогда не просило его предоставлять квитанции — бухгалтерша Флора все равно не смогла бы проверить расходы в тех странах. Чарлтон создавал и арендовал объекты, такие как подставные компании и фирмы, офисы, жилые квартиры, зачастую в тех странах, доступ в которые у Управления был крайне ограничен. Некоторые из этих стран были государствами-изгоями, другие — просто захолустьем.

Во время совещаний в Конгрессе высокопоставленные начальники ЦРУ могли показать карту, утыканную булавками, каждая из которых обозначала присутствие там Управления. Многие из этих точек являлись «потемкинскими деревнями», созданными Чарлтоном.

Один из таких фиктивных офисов стоимостью в миллион долларов находился в захолустном городе, похожем на Тимбукту. Однажды, проезжая через этот город по другим, несвязанным оперативным нуждам, у меня было свободное время, и я из любопытства зашел в офис Чарлтона. На двери была латунная табличка, за которой оказалась единственная комната с единственным письменным столом. На стене висели календарь и туристический плакат. За пустым столом сидел местный житель и читал роман. Когда я вошел в комнату, он поднял голову и отложил книгу на стол.

— Извините, я ошибся адресом, — произнес я.

— Без проблем, — ответил он, возвращаясь к чтению.

13. Попытка

Внутреннее отделение ЦРУ в штате Делавэр, которое я только что посетил, агитировало меня передать им агента. Я был не против, потому что работа с этим агентом превратилась в механическую задачу, сводившуюся к составлению разведывательных отчетов и выплате ему зарплаты. Из отделения мне прислали служебную записку с описанием оперативника, который должен был заняться этим делом. Он обладал солидной академической подготовкой по тем системам вооружения, с которыми имел дело агент, однако что-то в этой истории показалось мне странным — что-то, что я не мог толком сформулировать.

Сотрудник, о котором шла речь, оказался тем самым человеком с заиканием и потливостью. Я представил его агенту. Мне хотелось, чтобы новый куратор сразу же начал делать записи и приступил к делу, чтобы работа с агентом набирала обороты, но он не реагировал на мои намеки начать сбор информации. Пришлось подойти к нему, вручить блокнот и вложить в его руку ручку. Он их тоже проигнорировал. По мере того как длилась встреча, я понял, что бедняге было так трудно говорить, что он избегал этого любой ценой.

В будущем он приносил распечатанные вопросы, чтобы агент мог их прочитать. Встречи проходили в США, поэтому у него не было проблем с поездками и организацией встреч. Я понаблюдал за ним несколько дней в отделении в Делавэре, опасаясь, что, когда он поймет, насколько сложным может оказаться процесс выпытывания секретов у информатора, он попытается отказаться от этого дела. Я не был уверен, что его начальник в отделении знает, насколько плохи коммуникативные способности у его подчиненного. Но в конце концов важны были его сердце и мотивация, и, как оказалось, он проявил упорство и сделал более чем компетентную работу.

Во время визита во Францию я проехал по маршруту наблюдения через квартал Сен-Дени и базилику, где покоятся тела многих французских королей. Их гробницы украшали зловещие статуи мертвецов, а многочисленные залы заполняли реликвии и святыни. Я продолжил свой маршрут наблюдения в промышленных и арабских кварталах, через Порт-Сент-Уан и обратно в город.

В конце своего пути я провел рутинную встречу с агентом, у которого была неясная и второстепенная информация о денежных потоках террористов. Я не был уверен, что эти сведения когда-нибудь окажутся ценными, и хотел покончить с этим делом, но штаб-квартире оно, похоже, нравилось. Там вообще нравились дела, которые не представляли особого риска и позволяли сотрудникам выглядеть занятыми. Я же не возражал, поскольку мне нравилось посещать Париж.

Вообще говоря, во Франции не так много хороших объектов разведывательного интереса. Это свободная страна со свободной прессой, и газеты лучше разгадывают замыслы французского правительства, чем это может сделать разведывательная служба. Реальная оперативная ценность Франции заключается в том, что это большая и богатая страна: через нее проходит и ведет бизнес огромное количество террористов и распространителей оружия.

Завершив встречу с агентом, я спустился к Сене и перешел через мост. Река была полноводной. Парижане измеряют уровень воды в ней по статуе зуава под мостом; в тот день вода была ему по колено. Я продолжил идти на юг, пока не дошел до небольшой местной церкви. Сен-Дени показался мне жутковатым, а Нотр-Дам был слишком многолюдным, но большинство других парижских церквей — приятные места для созерцания. Сидя в церкви, я спрашивал себя, как я могу выполнить нашу миссию, как я могу сделать работу еще лучше — как я могу помочь защитить Америку.

Для того, чтобы продемонстрировать прогресс в переводе бóльшего числа оперативных сотрудников из-под прикрытия Государственного департамента в нелегалы, всех новых стажеров в ЦРУ начали определять как сотрудников, работающих под неофициальным прикрытием. После 11-го сентября Управление приняло на работу огромное количество людей, которых нанимали и обучали в официальных учебных заведениях так, как это делалось всегда, — для выполнения роли дипломатов, находящихся в посольстве. По окончании обучения выпускники, отправлявшиеся за границу, становились сотрудниками посольства, а пока на бумаге они числились как сотрудники, не относящиеся к Госдепартаменту. На случай, если в Конгрессе спросят, сколько принято новых сотрудников, работающих под неофициальным прикрытием, в Лэнгли смогут ответить: «С 11-го сентября у нас их стало на сотни человекбольше».

Обучение и отправка на места могли занять годы, и Управление играло в надежде, что за это время в Конгрессе более или менее забудут об идее отказа от использования посольств.

Конгресс выделил ЦРУ практически неограниченные миллиарды долларов, и оно должно было придумать, как их потратить. Направлять оперативников за границу было трудно, поэтому в Управлении стали направлять их на работу в Соединенные Штаты. Уровень оплаты труда и льготы для сотрудников, назначаемых на внутренние должности, подняли почти до уровня тех, кто служит за границей.

Традиционно оплата и льготы за работу за рубежом были выше, чем за службу в Соединенных Штатах. В ЦРУ стремились стимулировать сотрудников работать за границей, где условия жизни зачастую были более сложными, чем дома. Теперь же новые компенсационные пакеты за службу внутри страны стимулировали сотрудников оставаться в США. Внутренние отделения ЦРУ потеряли статус «свалки» и внезапно стали востребованными. Сообщалось, что некоторые офисы в США стали разборчивы в выборе сотрудников.

Качество новых сотрудников всегда было высоким. В Управлении работало много выпускников Лиги плюща[75], — возможно, потому, что его организация-предшественник, Управление стратегических служб, было желанной альтернативой для тех, кто знал языки и имел высокий коэффициент умственного развития. Процент выпускников престижных школ оставался высоким; на конференции, которую я посетил в штаб-квартире, все восемь коллег, сидевшие рядом за одним столом, были выпускниками Лиги плюща. Ни один рекрутер Управления не мог ошибиться, нанимая студента из этой Лиги. Причудливая политика найма таких выпускников означала, что они часто обладали навыками зарубежных поездок и владения языками, которые ценились в Лэнгли.

В ЦРУ приходили хорошие люди, но лишь немногие из них когда-либо занимались настоящими разведывательными операциями с использованием информаторов и агентуры. Большинство людей, нанятых во время расширения Управления, проходили длительную подготовку, после чего их просеивали через работу за границей и отправляли обратно в Лэнгли или в бесчисленные американские офисы для ведения деятельности, просто чтобы они не слонялись без дела. Вполне естественно, что подобное обращение с такими квалифицированными сотрудниками не могло не привести к непредвиденным последствиям.

Возьмем, к примеру, случай с Валери Плейм. Как выяснилось, это была симпатичная блондинка, с которой я познакомился во время чисток эпохи Эймса и Николсона в середине 1990-х годов. После того как ее отстранили от работы за границей в рамках разведывательной программы, не связанной с Государственным департаментом, ее вернули на работу в штаб-квартиру. На вечеринке в столичном Вашингтоне, во время первого уикенда дома, она познакомилась с Джозефом Уилсоном — человеком, который стал ее мужем.

В феврале 2002 года Управление направило ее мужа — отставного дипломата с опытом работы в Африке — в Нигер, чтобы выяснить, закупало ли иракское правительство в этой стране уран[76]. «Попивая сладкий чай», он побеседовал с официальными лицами, которые заверили его, что никогда не продавали уран иракскому правительству.

Позднее Плейм отрицала, что рекомендовала своего мужа для выполнения этой задачи, и, хотя существовали доказательства обратного, я думаю, что ЦРУ отправило бы Уилсона в Нигер независимо от того, работала бы Плейм в Лэнгли или нет. Если она и рекомендовала его, то, вероятно, сделала это из лучших побуждений. Именно так поступали в штаб-квартире: командировка Уилсона давала Управлению безрисковый и безобидный способ создать видимость того, что оно что-то делает в связи с отсутствием разведывательных сведений об иракской деятельности в Нигере, связанной с оружием массового уничтожения.

Шестого июля 2003 года Уилсон написал статью в New York Times, в которой раскритиковал решение президента Буша вторгнуться в Ирак из-за угрозы, которую представляло иракское ОМУ. Затем, в газетной статье от 14-го июля 2003 года, обозреватель Роберт Новак назвал жену Уилсона тем самым сотрудником ЦРУ, который и рекомендовал Уилсона для выполнения этой задачи. Правительство всколыхнули обвинения в том, что администрация Буша раскрыла личность Плейм в отместку за статью Уилсона.

Много позже выяснилось, что источником информации Новака о Валери Плейм был Ричард Армитедж, ставленник Госдепартамента и противник войны в Ираке[77].

Коллега, работавший с Валери, рассказал мне, что во время своей короткой карьеры в качестве оперативного сотрудника, работавшего под неофициальным прикрытием, она неплохо устроилась. Он считает, что у нее был талант, и она стала бы хорошим оперативником, если бы ее не вычистили и не отправили в штаб-квартиру.

Ставшее знаменитым дело Плейм дает прекрасное представление о типичной карьере кадрового сотрудника Управления[78]: четыре года обучения, затем короткая командировка в европейское посольство; работа над безопасным и не особо важным объектом (греческое правительство), затем снова обучение не мнее пяти лет, включая аспирантуру за счет Управления; после чего два месяца за границей — и все это прервано чисткой, в которой, вероятно, не было необходимости. В ЦРУ предпочитали безрисковые, длительные обучающие командировки, которые позволяли сотрудникам выглядеть занятыми. К сожалению, когда руководителям штаб-квартиры пришло время выбирать, кого из сотрудников подвергнуть чистке, послужной список Плейм — почти 12 лет без особых достижений — должен был поставить ее имя в начало списка.

Сообщения газет о том, что Плейм участвовала в разведывательных операциях за рубежом, не являясь сотрудником Государственного департамента, не соответствуют действительности. Почти всю свою карьеру Плейм провела на стажировке и в штаб-квартире[79], а стажеров и сотрудников центрального аппарата не направляют на зарубежные разведывательные операции. В ЦРУ, по-видимому, одобрили те части ее книги, в которых содержалась критика президента, но заблокировали те места, которые могли бы показать, что она не была действующим сотрудником внешней разведки. После чистки Плейм провела остаток своей двадцатилетней карьеры в каморке штаб-квартиры.

Такой карьерный путь не был чем-то необычным. Если бы ею правильно руководили, Плейм могла бы стать успешным сотрудником; куратором, ведущим оперативные дела за рубежом, а не пешкой в политической борьбе.

После 11-го сентября все бóльшую роль в наших операциях стал играть Ирак. В штаб-квартиру поступило сообщение, что один из иракских объектов, связанный с ядерной программой, выезжает из Ирака для участия в университетском семинаре. Я вызвался связаться с ним — город, в который направлялся иракец, был хорошо мне знаком, и я говорил на его языке.

Я настойчиво просил Центр разрешить мне позвонить иракцу. В первой служебной записке, которая пришла мне в ответ, содержался туманный намек на то, что я могу связаться с ним, поэтому, восприняв это как полное согласие, я немедленно позвонил ему в офис.

— Здравствуйте, это Ишмаэль Джонс, — сказал я, — я увидел ваше имя в списке участников предстоящего семинара. Я тоже планирую быть там и с нетерпением жду встречи с вами. Когда я приеду, мне хотелось бы обсудить, не заинтересует ли вас работа в нашем совете по исследованию топлива и энергии.

Мы обменялись несколькими электронными письмами. Важно было сразу же начать с ним общение, чтобы он ожидал увидеть меня по прибытии.

Однако мой подход не понравился в штаб-квартире, и там предпочли, чтобы кто-то «столкнулся» с ним прямо на семинаре. Под «столкновением» подразумевалась попытка создать впечатление, что встреча произошла случайно, чтобы он не подумал, что это подстроено ЦРУ.

Некоторые руководители, стоявшие выше меня, поддержали мой подход, но начальники на местах решили послать на встречу с иракцем кого-то другого. В Лэнгли узнали, что он любит играть в теннис, и отправили сотрудника с другого конца света, но играющего в теннис, чтобы тот встретился с иракцем и договорился о матче.

Я умолял штаб-квартиру отказаться от «теннисного» плана. Война была неминуема, и иракец будет подозрителен. Он будет полагаться на инстинкт, и нужно было сделать так, чтобы он чувствовал себя комфортно. Поскольку я говорил на местном языке и был знаком с городом, иракец почувствовал бы, что мне комфортно, и что я уверен в себе, и, в свою очередь, почувствовал бы себя при встрече со мной более непринужденно.

— Мы опасаемся, что британская секретная служба увидит ваши телефонные разговоры с иракцем, — сказал один из руководителей штаб-квартиры. — Это плохо скажется на вашем легендированном прикрытии.

— Как британцы могут увидеть мои телефонные разговоры? Да и вообще откуда нам об этом известно?

— Ну, — ответил он, — мы посылаем им расшифровки.

По итогу штаб-квартира отправила теннисиста. Тот прибыл с пересадкой, потный и нервный, и иракец учуял его за милю. Такие люди всю жизнь прожили в обществе с низким уровнем доверия, где один неверный шаг мог означать казнь, и этот человек был в состоянии понять, когда что-то идет не так. Он не полагался на твердость рукопожатия или прямой взгляд человека в глаза. Его навыки были развиты гораздо тоньше, чем мы могли себе представить, и наш сотрудник даже не успел попросить иракца сыграть партию в теннис. Это был слабый план, даже по стандартам Управления. Оперативнику пришлось потратить неделю на операцию, которая заняла бы у меня всего полдня. Однако использование теннисиста усложнило операцию, что понравилось в штаб-квартире.

Там ничуть не расстроились от такого результата, потому что операция вызвала много шума и бумажной работы. Была предпринята попытка войти в контакт с иракцем, но никто так и не понял, что она была пассивной, слабой и с самого начала обреченной на провал.

Я вернулся к работе над другими своими операциями, но это была мелкая, а не крупная рыба, и я сокрушался, что мне не удалось встретиться с иракцем.

Наш иракский объект вернулся домой в Ирак, а через несколько месяцев началась война. Если бы мы связались с ученым, руководствуясь здравым смыслом, без вмешательства бюрократов, не стремясь породить шум и бумажную волокиту, то нам, возможно, и удалось бы собрать информацию об иракском оружии массового уничтожения или его отсутствии. Этот объект был лишь одним из многих, кто мог бы предоставить нам разведсведения об этом.

Во время послевоенных дебатов многие обвиняли президента Буша во лжи о существовании оружия массового поражения в Ираке и в том, что на основании этой лжи он втянул нас в войну. Но суть в том, что никто не лгал. Не было никаких информаторов и агентов, которые могли бы рассказать нам о существовании оружия массового уничтожения в Ираке. Вся информация, отправленная президенту Бушу, была лишь догадками. Все аналитики в штаб-квартире, все уровни руководителей строили догадки, основываясь на нулевой информации от агентурной разведки.

После того как наш сотрудник провалил дело с иракским ученым, я стал доказывать, что уж теперь мне должны разрешить связаться с иракцем, но в штаб-квартире ответили отказом. Даже накануне вторжения в Ирак там боялись: «Иракские службы безопасности наверняка следят за его телефоном, и ваш звонок будет выглядеть подозрительно». Люди из Управления специальных операций ЦРУ уже находились в Ираке, выполняя опасные задания, а мы боялись сделать телефонный звонок.

Когда вторжение вот-вот должно было начаться, я больше не мог этого выносить, и снял трубку, чтобы связаться с иракцем. Наши солдаты отправлялись в Ирак, не зная, с чем им придется столкнуться.

Но было уже слишком поздно. Вторжение уже началось, а телефон иракца оказался разряжен.

Я отправился в штаб-квартиру, надеясь, что личные встречи с тамошними руководителями помогут расшевелить оперативную работу. Но атмосфера в Лэнгли казалась вялой и несфокусированной. Как раз во время моего визита, одна «важная шишка» из центрального аппарата, руководитель, поднявшийся до высот секретной службы ЦРУ, привлек внимание службы безопасности Управления.

Пока храбрые американские солдаты сражались в войне с терроризмом, он сидел в своей машине на парковке для руководящего состава штаб-квартиры ЦРУ и занимался сексом с одной из подчиненной ему сотрудницей Управления. Охранники запечатлели их любовные утехи на пленках видеонаблюдения[80].

За свое поведение «важная шишка» не получила никакого официального выговора и не была привлечена к ответственности; человеку позволили провести еще пару лет на вершинах секретной службы, прежде чем он окончательно ушел в отставку. Офицера Корпуса морской пехоты за такое поведение сразу же выгнали бы со службы.

В штаб-квартире я увидел Йону, и мы отправились пообедать в пиццерию. Я не видел его несколько лет.

— Это конец для меня, Ишмаэль, — сказал он. — В штаб-квартире соберется специальная комиссия, которая решит, стóит ли меня увольнять.

Йона разозлил своего босса, и, судя по всему, очень сильно. Конкретные детали были неясны. Шеф Йоны приказал ему отправиться в небольшой городок, расположенный далеко от столицы, чтобы встретиться с ним, но в системе связи произошла накладка, и приказа Йона так и не получил.

Неделю спустя Иона встретил другого сотрудника Госдепартамента, который рассказал ему, что шеф расстроен и почему.

— Чтобы исправить ситуацию, — сказал Йона, — я отправил шефу бутылку шампанского с припиской: «Поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой».

Один из бюрократов из штаб-квартиры рассказал мне другую версию этой истории. «Да, Йона послал шефу бутылку шампанского с запиской, в которой говорилось: “Поступай с другими так же, как они поступают с тобой”, — но добавил при этом маленькое изображение горящего здания».

Воспользовавшись запиской в качестве доказательства, шеф обвинил Йону в террористической угрозе. Моему другу выдали билет в один конец домой, в штаб-квартиру, где его случай должна была разобрать специальная дисциплинарная комиссия.

— Найди адвоката, — посоветовал я.

— Нет. — Йона покачал головой. — Я не хочу нанимать адвоката. Это может разозлить комиссию. Если я покажу совету, что я командный игрок, они примут решение в мою пользу.

— Найди адвоката, — настаивал я. — Если ты этого не сделаешь, они просто подумают, что ты слабак. Если ты наймешь адвоката, они будут бояться. Не увольняйся. Ты оставишь меня здесь совсем одного.

Адвоката Йона так и не нанял, а комиссия состояла из беспардонных бюрократов. Однако он переговорил с каждым ее членом и решил, что у него достаточно голосов, чтобы сохранить работу.

Затем один из членов комиссии, который благоволил к Йоне, был заменен на человека, который руководил «порнодецимацией», — человека, который ненавидел оперативных сотрудников. Комиссия изучила дело Йоны, посовещалась и проголосовала за его увольнение.

Крепкие парни из службы безопасности вручили решение Йоне и вывели его из здания. Я разыскал знакомого члена комиссии и рассказал ему об этом деле.

— Там были и другие проблемы, — ответил он. — У него были проблемы с рассудком.

Теперь, как я и опасался, я остался последним сотрудником Управления из своей учебной группы. Это место стало одиноким.

Как только реорганизация после событий 11-го сентября была завершена, бюрократия показала, что у нее есть на нас собственные планы — в штаб-квартире придумали несколько длительных учебных курсов. В Лэнгли вообще любили обучающие программы: они позволяли всем быть занятыми и не попадать в неприятности. На новых учебных программах подготовки обучали стрельбе, вождению, взлому замков, сопротивлению захвату и допросу. Мне удалось избежать курса вождения, потому что за несколько лет до этого я проходил точно такой же курс со своей женой. Я прошел курс огневой подготовки и взлома замков, которые оказались довольно простыми.

Курс по сопротивлению захвату и допросу не выглядел очень веселым, поэтому я старался его избегать. Но после нескольких моих уклонений в штаб-квартире дали понять, что это больше не факультатив.

Это был не обычный курс, который преподают новым сотрудникам в основном учебном центре ЦРУ. Это было нечто новое, что Мартин организовал с помощью кучки реднеков[81], живших в лесу.

Первые десять дней курса включали в себя лекции инструкторов, которые проходили в комнате без окон в огромном учебном центре. Мы узнали, что традиционный захват в плен с последующим допросом дает возможность поговорить с захватчиками и завоевать их симпатию; но плен сегодня, чаще всего, предполагает казнь в течение короткого промежутка времени. Мы попрактиковались в оказании первой медицинской помощи и элементарной работе с картой и компасом. Строгая женщина-психолог прочитала лекции о психологических методах борьбы с болью. Она выключила свет, мы растянулись на полу, и эта дама провела нас через медитацию и упражнения по самогипнозу. Человек рядом со мной стал тихонько подхрапывать. Когда психолог включила свет, он проснулся и сказал:

— Упражнение на медитацию — лучшая часть этого курса.

Пришел наш коллега, находящийся в отставке, и рассказал свою историю о пленении и допросах. Однажды его схватили террористы, сильно избив. По мере усиления побоев его беспокойство росло — террористы могут отказаться от освобождения сильно избитого заложника, потому что это не выставляет их самих и их дело в особенно привлекательном свете. Кроме того, тяжело пострадавший заложник выглядит менее человечным, и террористам становится эмоционально легче его убить. Наш коллега, как его и учили, придерживался своей легенды. Например, если ваша легенда заключается в том, что вы приехали в город продавать сельскохозяйственные орудия, то придерживайтесь ее, и не сдавайтесь. Террористы смогли подтвердить часть легенды и отпустили его.

Это был хороший урок, но все уже слышали о нем раньше. Всякий раз, когда проводилась конференция или учебный курс, штаб-квартира регулярно, как по часам, привозила этого парня.

После десятидневных лекций реднеки на автобусе вывезли нас в лес, чтобы мы начали делать пешие переходы и разбивать лагерь, отрабатывая навыки ориентирования и способы выживания. В конце похода нас разделили на группы по три человека и отправили по тропинке через лес. Затем каждая группа была захвачена людьми, выдававшими себя за отряд ополченцев. Мы слышали, как хлопали холостые патроны, выпущенные «ополченцами», когда они захватывали группу в нескольких сотнях метров перед нами. Когда подошла наша очередь, инструкторы надели нам на головы мешки, сковали наручниками и бросили в кучу в кузове грузовика.

После этого нас подвергли физическим унижениям и допросам при ярком свете. Сидя на стуле в нижнем белье, в наручниках, с мешком на голове, я размышлял о том, где я сделал неверный поворот в своей жизни, который привел меня сюда. Во время лекционной части курса мне удалось выяснить, что этот курс обязателен только для сотрудников, выполняющих шпионские задания за рубежом. Прослойки управленцев в штаб-квартире, сотрудники, выполняющие задачи внутри страны, и сотрудники, занимающиеся такими пустыми и бессмысленными делами, как Чарлтон, — хотя теоретически все они рано или поздно могли оказаться за границей, — были освобождены от всего этого.

Этот курс должен был быть похож на официальный учебный курс Управления, но, поскольку он был составлен Мартином и инструкторами-реднеками, он проводился неорганизованно и был потенциально опасным. Большое значение имела погода, и когда моя группа проходила курс, стояла зима, и было довольно холодно. Меня держали на улице в нижнем белье, периодически обливая ведрами с водой и заставляя пить много ледяной воды.

Инструкторы научились проводить курс методом проб и ошибок. Один умный коллега с предыдущего занятия сбежал, выпрыгнув из окна и проделав обратный путь в Вашингтон босиком и в наручниках. Штаб-квартира и инструкторы были вне себя, но он настаивал, что поступил правильно, так же, как поступил бы, если бы его схватили по-настоящему. Он был прав, и ярость утихла. Однако благодаря ему реднеки заковали наши ноги в кандалы, так что передвигаться стало гораздо труднее, и следили за тем, чтобы не было побегов.

Инструкторы велели нам взять с собой в поход удостоверения личности. Поскольку я им не доверял, то спрятал все свои документы в арендованной машине, после чего взял от нее ключи и закопал их в яме в лесу неподалеку от нашего учебного центра. Мне никому не хотелось раскрывать свое настоящее имя. Я не знал людей, которые будут вести курс, и предполагал, что они являются сотрудниками ЦРУ, прошедшими соответствующую проверку; но даже в этом случае мне хотелось ограничить число людей, знающих мое имя. Большинство раскрытых секретов, которые я видел, были связаны с людьми внутри самого Управления, например с Эймсом и Николсоном.

Инструкторы обыскали нас и конфисковали все удостоверения личности, которые смогли найти. Позже, во время допросов, они разложили карточки и бумаги на столе перед собой в качестве основы для своих вопросов. Мне пришлось нелегко, потому что у меня не было документов, но ради сохранения анонимности стóило потрудиться.

Примерно на середине пути я подумал о том, что все люди из штаб-квартиры избежали этих страданий, и мое самообладание мне изменило.

— Снимите наручники, — произнес я через черный мешок на голове. — Хватит с меня этого дерьма.

Но меня проигнорировали.

— Господи боже мой, деревенщины! — закричал я, — Да снимите уже эти наручники!

— Не поминай имя Господа всуе, — ответил кто-то, после чего меня вытащили на улицу и облили ледяной водой. Меня неудержимо колотило.

— Здесь нет ни одного бюрократа из Лэнгли, проходящего этот курс. Пора заканчивать все это дерьбо! Снимайте наручники!

Инструктор зажал мне нос и начал лить воду на лицо, поэтому, чтобы дышать, я был вынужден глотать воду.

Когда он сделал паузу, я сказал:

— Ладно, придурок, ты, твои дружки-реднеки и все эти придурки из штаб-квартиры поплатятся за это.

Но они только рассмеялись и налили еще воды, после чего оставили меня снаружи в грязи и не обращали на меня внимания, пока занимались моими коллегами.

Это был самый холодный день в моей жизни, и сегодня я задаюсь вопросом, было ли мне просто очень некомфортно или температура моего тела действительно падала. Человеческое тело, похоже, предназначено для того, чтобы справляться с внешними низкими температурами, поддерживая тепло у себя внутри. Самым сложным было не мокрое и холодное место, а питье воды. Принудительное употребление пары кварт ледяной воды вводило холод прямо внутрь тела. Я чувствовал, как из меня вытекают жизненные силы, а тепло одетые инструкторы мне не сочувствовали.

Однако по мере того как температура моего тела снижалась, снижалось и мое самообладание. Инструкторы не желали мне зла; я понимал, что они стараются выполнять свою работу как можно лучше. Проблемы с подобным обучением были микрокосмом более серьезных проблем самого Управления. К созданию этих учебных курсов привело слишком большое количество денег, а также нежелание организации противостоять нашим врагам за рубежом. В самый разгар войны с терроризмом Управление выдернуло оперативников из зарубежных командировок, чтобы они прошли эти курсы.

Когда с моей головы сняли мешок, стоял солнечный день, и курсы наконец-то закончились. Инструкторы хотели как лучше. Не было никаких обид, и мы пожали друг другу руки.

Я становился старше, и бюрократия изматывала меня. Небольшим утешением было то, что я был единственным, кто не раскрыл свое настоящее имя. Большинство сотрудников Управления, не относящихся к Государственному департаменту, прошли этот курс, и все их материалы, касающиеся настоящего имени, были тщательно изучены инструкторами, которые, по сути, не имели санкционированного доступа к такой информации. Маловероятно, что кто-то из них использовал ее не по назначению или продал, но мне все равно было приятно, что они не узнали, кто я такой.

Военные проводят аналогичные курсы, но они организованы, пройти их обязаны все, и за ними ведется тщательный контроль. Солдаты, проходящие такие курсы, также проходят медосмотр и признаются годными к прохождению курса. В отличие от них, на нашем курсе было несколько людей в возрасте за пятьдесят, которые давно не проходили медосмотр, а двое из них вообще были захвачены террористами во время выполнения своей работы. Во время очередного курса у одного человека случился приступ или судороги, и он едва не умер, поэтому штаб-квартира быстро отменила дальнейшие занятия[82].

На следующий день после курсов я прошел обычную проверку на полиграфе. Главной целью экзаменатора было найти еще одного «крота» вроде Олдрича Эймса. Такому «кроту» нужен был бы доступ к компьютерам штаб-квартиры, поэтому я указал эксперту, что у меня никогда не было такого доступа, более того, я активно избегал его. Он подключил меня к «ящику» и задал свои вопросы. Когда он объявил, что все закончено, я посмотрел на часы: 40 минут.

— Все прошло настолько быстро, насколько могло быть, — сказал я, — но я знаю много людей, которые говорят, что проходят полиграф за 25 минут.

— О, эти парни врут, — сказал он, — Сорок — это как раз столько, за сколько мы можем провести тест.

Освободившись от штаб-квартиры и ее учебных курсов и радуясь тому, что снова свободен, я получил разрешение вылететь в Ливию. Страна была несколько открыта для западных людей. Ливийский диктатор, безумец Муаммар Каддафи, был напуган реакцией США на теракты 11-го сентября, и быстро дал понять американскому правительству, что не имеет к ним никакого отношения. Ходили слухи, что, увидев, как самолеты врезаются во Всемирный торговый центр, Каддафи схватил ближайший телефон, позвонил в правительство США и, по сути, заявил: «Это был не я!». До его испуганного звонка Ливия входила в перечень стран, по которым в войне с терроризмом следовало нанести удар после Афганистана.

Мне понравилось путешествовать в Ливию. Это все еще была несколько опасная среда в том смысле, что ливийские службы безопасности были бдительны и агрессивны, поэтому если бы меня арестовали, я бы попал в серьезную переделку. Но физическая опасность была невелика, а уровень уличной преступности вообще не вызывал опасений. По-средиземноморски жаркая погода была сухой летом и прохладной зимой. Прибыв в аэропорт, я поймал у здания аэровокзала развалюху-такси, и с ужасом поехал в город. Вдоль дорог висели рекламные щиты и плакаты с изображением безумного лидера и его смехотворных «мудрых слов».

Единственным отелем в Триполи, который считался пригодным для проживания изнеженных западных бизнесменов, была «Коринтия». Это был впечатляющий отельный комплекс с прекрасным видом на Средиземное море, великолепным бассейном и отличным ближневосточным шведским столом.

Я встретился с рядом ливийских знакомых, которые стали убеждать меня в своем понимании реальности, указывая на то, что их лидер неуравновешен. «Он сумасшедший, знаете ли, — признавались они мне. — Все ливийцы это понимают».

Первый вечер моего приезда пришелся на годовщину прихода к власти этого безумца. Я вышел из «Коринтии» и направился на восток через старый, обнесенный стеной город Триполи, бóльшая часть которого выглядит так же, как и сотни лет назад. Пройдя мимо бывшего британского посольства — здания в старом городе с табличкой, напоминающей о его предназначении — я вышел из восточных ворот старого города рядом с римской аркой. Миновав старый форт, я вышел на площадь, где присоединился к толпам ливийцев, размахивающих зелеными флагами и празднующих или, по крайней мере, делающих вид, что празднуют приход Каддафи к власти.

Этот безумец изменил некогда прекрасную гавань, засыпав бóльшую ее часть землей, а затем замостив ее.

Во время войны с берберийскими пиратами в начале 1800-х годов ливийцы захватили американский военный корабль «Филадельфия», однотипный с кораблем «Конститьюшн», который сегодня пришвартован в Бостонской гавани. Пираты поставили захваченную «Филадельфию» на якорь в пределах досягаемости орудий старого форта. Команда моряков ВМС США во главе со Стивеном Дикейтером подожгла «Филадельфию», чтобы предотвратить ее использование противником, и корабль затонул. Используя старые карты из книги, которую я взял с собой, я попытался угадать, где сегодня лежит затонувший корабль.

Я прошел мимо старого отеля «Аль-Вадан», некогда лучшего в стране, но обветшавшего после его национализации правительством во время революции. В грязном вестибюле сидело несколько угрюмых мужчин.

На обратном пути в «Коринтию» я прошел через базар старого города — множество переулков, не менявшихся веками, те же запахи специй, которые доставлялись караванами на протяжении веков, золотые и серебряные лавки на тех же местах, которые они всегда занимали.

Дома в Триполи выглядели как бункеры. Каддафи открыл тему земли и собственности, заявив, что «доля в ней есть только у тех, кто на ней живет»[83], что привело к захвату некоторых домов скваттерами. Если семья покидала свой дом, чтобы уехать в отпуск, она опасалась, что в ее отсутствие дом могут украсть. В результате этого ливийцы укрепляли свои дома, чтобы посторонним было трудно определить, есть ли кто дома, и трудно было проникнуть внутрь.

Когда-то в Триполи существовала большая община американских нефтяников. По дороге к знакомым на ужин я проследовал мимо школьного двора, где на игровых площадках по-прежнему были размечены бейсбольные «ромбы», хотя в этот вид спорта здесь не играли уже несколько десятилетий.

В Триполи я посетил американское кладбище, находящееся на берегу — маленький пустынный участок, на котором покоятся тела американских моряков времен берберийских войн.

Во время моих визитов в Ливию один из моих собеседников предпочитал встречаться в подвале. У всех есть фобии, и этот человек невольно задел мою: подвалы. Я не люблю спускаться в них, когда участвую в разведывательной операции, опасаюсь спускаться туда, представляя, что в любой момент могу получить пулю в голову.

Беспокойство за свою безопасность во время путешествий по государствам-изгоям было ничто по сравнению с моим беспокойством по поводу новостей, которые я получил сразу после возвращения домой. Мой сын упал в обморок в школе, и школьная медсестра вызвала скорую помощь, которая отвезла его в больницу. Анализы показали, что у него опасное заболевание, и врачи перевели его в более современную, специализированную клинику, сделали ему множество анализов, и мы обсуждали и изучали их результаты. Ситуация выглядела мрачной.

Ночью моя жена спала в больнице, на полу рядом с сыном, а днем я сидел в кресле рядом с ним, так что один из нас всегда находился рядом. Когда примерно через восемь дней у него появились некоторые признаки улучшения, мы смогли забрать его домой.

Семья беспокоилась о сыне, а я — о возможности получить билет домой в один конец. С его проблемами со здоровьем мой сын не подходил для работы за границей, и если бы Управление заставило его пройти медосмотр, он бы его не прошел, и нас бы вернули в США. Хотя в тот момент для нас не было ничего более важного, чем здоровье сына, я также постарался сохранить ситуацию в тайне от ЦРУ. Мы внимательно изучали его состояние, читая всю литературу по этому вопросу.

Тем временем штаб-квартира вызвала меня на очередную конференцию. Мне не хотелось оставлять жену заботиться о сыне и остальных членах семьи в одиночку, но я договорился, что во время двухдневного перерыва в работе конференции посещу медицинские курсы, проводимые недалеко от Вашингтона, чтобы больше узнать о проблеме сына.

В первый вечер конференции я избежал «упражнений на сплочение коллектива» и вместо этого отправился в комнату отдыха в жилом блоке казарменного типа, в котором мы жили во время этого мероприятия, и пару часов отрабатывал удары на бильярдном столе. В конце концов, со своих занятий вернулись слушатели. Они строили веревочные мосты, а затем перетаскивали друг друга по ним, выкрикивая слова поддержки и укрепляя единство.

— Все эта мура на сплочение коллектива — колоссальная, нелепая трата времени, — заявил один из коллег. — Я оглянулся, чтобы посмотреть на твою реакцию, но не смог тебя найти. Все рассмеялись, когда поняли, что тебя там нет!

Вместе с «Подтяжками» на нашу конференцию прибыл директор ЦРУ Джордж Тенет. Это был понурый человек, жевавший незажженную сигару, словно капитан подлодки, — в отличие от «Подтяжек», который был таким же динамичным, подтянутым и властным, как всегда. К этому времени «Подтяжки» находились почти на вершине пирамиды секретной службы. Он произнес пламенную речь, и когда ее закончил, какой-то человек поднял руку, чтобы задать учтивый вопрос:

— Сэр, а что мы будем делать, чтобы бороться с неприятием риска в Управлении?

Вперив в человека свой самый пронзительный взгляд, «Подтяжки» сделали эффектную паузу, и, указав на него пальцем, как инструктор по строевой подготовке, заявили:

— Я скажу вам следующее: за все годы работы в ЦРУ я могу честно сказать, что ни разу не видел случая неприятия риска. Я видел плохие идеи, но я никогда не видел неприятия риска!

Мне это напомнило заявление Тенета о том, что 11-е сентября не было провалом разведки. Новой мантрой Управления стало: «Нет никакого неприятия риска».

Я старался избегать чисток, но в штаб-квартире придумывали новые способы сократить наше присутствие за рубежом. Например, от сотрудников теперь требовали менять место службы каждые два года. При смене страны многое могло пойти не так, и удачные назначения два раза подряд были редкостью. Мы с Чарлтоном были единственными оперативниками из всех, кого я знал, кто получил третью подряд загранкомандировку, и я не знал ни одного, кто получил бы четвертую. Даже сотрудники, работавшие под дипломатическим прикрытием Госдепартамента, где переводы осуществлялись легче, обычно проводили в одном и том же месте три года. Смена места службы каждые два года выглядела как очередная тактика Лэнгли по сокращению наших сил за рубежом.

Мы с женой отправились на ужин, чтобы обсудить, как справиться с последней угрозой со стороны руководства. После мозгового штурма мы придумали то, что назвали «Инициативой для государств-изгоев».

Ее смысл состоял в следующем: я вызывался перевезти свою семью в особенно неприятное государство-изгой. Мой выбор был эгоистичным, потому что я понимал, как работает бюрократия: они никогда не одобрят такой переезд, потому что в случае провала и ареста там, меня вместе с моей семьей могут убить, пытать или обменять на что-то или кого-то, кого государство-изгой захочет получить от США. Однако на бумаге эта концепция штаб-квартире понравилась бы, поскольку это обеспечило бы ей лакомый кусочек для совещаний перед высшим руководством и Конгрессом, и дало бы возможность воткнуть булавку в новую точку на их карте, в необычайно экзотическом и опасном месте.

Моя «Инициатива для государств-изгоев» должна была работать следующим образом: в штаб-квартире раздумывали год или два, в течение которых я мог бы спокойно продолжать работать за границей; если бы руководство действительно приняло мой блеф и одобрила мой переезд в государство-изгой, я бы поехал. Там можно было многое сделать.

Когда я выложил «Инициативу для стран-изгоев» перед Центром, там клюнули так, как я и предполагал — эта затея им понравилась.

Наступил сезон выборов 2004 года, и в прессе стали появляться утечки из «источников в ЦРУ». Как правило, в них президент Буша выставлялся в невыгодном свете, и поддерживался его противник Джон Керри.

Вероятным подозреваемым в этом деле мне показался бывший руководитель моей разведывательной программы, убежденный демократ и активный фандрайзер[84], который сейчас, уйдя на пенсию, являлся подрядчиком, создав компанию, которая получала контракты от его закадычных друзей в Управлении. Мандарины в штаб-квартире и его партнеры по бизнесу просили его остыть, снизить свою политическую активность до окончания выборов.

— Почему бы нам не прекратить эти утечки? — спросил я одного из ответственных мандаринов.

— Мы бы хотели, — ответил он, — но нам не удалось найти их источник.

14. Мошенники

По мере тчения времени после 11-го сентября и увеличения числа обученных оперативных сотрудников на территории США, в штаб-квартире перестали понимать, что с ними делать. Там не могли больше держать этих людей на обучении, но и отправлять их за границу тоже не хотели. Проблема была «решена» путем создания дополнительных офисов на территории США, и как правило с использованием средств, предназначенных для ведения разведывательных программ за рубежом, осуществляемых не по линии Государственного департамента. Эти офисы, расположенные в коммерческих зданиях, конечно, не являлись дипломатическими объектами, но и не соответствовали тому, что имел в виду Конгресс, когда выделял финансирование ЦРУ.

«Потемкинские офисы» распространились по всей территории США и использовались в качестве резервуаров для вновь обученных сотрудников. Общей чертой таких мест был дорогой телевизор с большим экраном. Настроенный на различные новостные каналы, он придавал офису оживленную атмосферу новостной редакции.

Один из таких новых офисов я посетил в Калифорнии, чтобы обсудить один свой оперативный замысел. Когда я встретился с руководителем, то увидел, что за моей спиной, прямо над головой к стене был привинчен плазменный телевизор. Пока я излагал свое оперативное предложение, взгляд начальника постоянно блуждал по экрану.

Тот был не заинтересован моим предложением, и сказал, что сейчас занят развязыванием узлов одной из операций, которая пошла не так, как планировалась — он выдал агенту пять миллионов долларов на открытие банка, а тот сбежал с деньгами.

— Но вы вернули хотя бы часть денег? — спросил я.

— Ну, мы все еще пытаемся.

Один из моих коллег был назначен ответственным за создание одного из таких внутренних офисов.

— Мне выделили бюджет в сорок тысяч долларов на покупку телевизоров, — сказал он. — Я сказал, что не хочу их покупать, но мне ответили, что у меня нет выбора.

В начале своей карьеры я много занимался поиском наводок на потенциальных информаторов и агентов, посещая коктейльные вечеринки, дипломатические мероприятия, конгрессы и выставки, но потом понял, что в штаб-квартире уже знали личности большинства наших потенциальных объектов разведывательного интереса, и нам оставалось только связаться с ними. Однажды, читая в штаб-квартире каблограмму, я увидел мимолетное упоминание о биологе из государства-изгоя, который работал в местной оружейной программе.

— Кто-нибудь с ним знаком? — спросил я.

— Нет.

— Кто-нибудь пытался ему позвонить?

— Нет.

— Никто не против, если я ему позвоню?

— Может быть. Напишите запрос на одобрение.

Я выяснил, что наш объект распространяет резюме в поисках работы. Это был идеальный способ связаться с ним. Я взял трубку и позвонил этому человеку, чтобы договориться о встрече.

— У меня в руках копия вашего резюме, — сказал я. — Вы — опытный ученый, и я думаю, что мы могли бы наладить плодотворное сотрудничество в моей области знаний, а именно в сфере программного обеспечения. Хотели бы вы поговорить об этом подробнее? Давайте встретимся.

— Интересно, что вы упомянули индустрию программного обеспечения, — ответил он. — Я проводил некоторые исследования в этой области и с удовольствием встречусь с вами, чтобы обсудить это подробнее.

Мы договорились о встрече на следующую неделю.

Затем я запросил разрешение у руководства позвонить ему. Штаб-квартира была против. «Как вы сообщите ему, откуда вы узнали его имя? — спросили там. — Он заподозрит неладное, если вы просто сделаете ему “холодный звонок”. Вы должны быть готовы объяснить, откуда вы знаете его имя».

Я много лет звонил многим людям и никогда не сталкивался с подобной проблемой. Если же кто-то все-таки спрашивал об этом, я отвечал, что нашел его имя в Интернете, или что просто не помню, или что его мне передал кто-то из коллег.

Для штаб-квартиры я придумал сложный сценарий. Ученый когда-то работал по контракту на неполный рабочий день в компании в немецком Ганновере. Я договорился о встрече с ганноверской компанией, чтобы обсудить программные продукты. В Лэнгли я сообщил, что один из сотрудников этой компании упомянул имя ученого. Мне понадобилось несколько страниц, чтобы изложить все это руководству и убедить его, что ему понравится и что это сработает. К тому времени, когда в Центре одобрили операцию, я уже три раза встретился с ученым.

Биолог был из государства-изгоя, где не было резидентуры ЦРУ. Это всегда было плюсом, потому что устраняло из операции несколько уровней руководства. Он оказался открытым и восприимчивым человеком. Мы сразу приступили к делу, и после второй встречи он начал предоставлять мне разведданные — не очень ценные, но это был неплохой старт. Поскольку он искал научные проекты, мы могли выложить наши документы на стол, и я мог делать подробные записи о его действиях в прошлом и настоящем, начав составлять отчеты о биологическом оружии этого государства-изгоя.

Я планировал встретиться с агентом на семинаре по ядерным материалам в Гамбурге. В последнюю минуту он отменил встречу, но я все равно отправился на семинар и осмотрелся. Там мне удалось найти человека из страны с зарождающейся ядерной программой, и завязать с ним разговор. Он дал мне несколько поводов для дальнейшего общения, и позже мы встретились за ужином. После этот человек уехал домой, в свою страну, и мы время от времени обменивались телефонными звонками и электронными письмами.

Ядерная программа была вялой, но все же это была программа, и я решил, что с этим новым гамбургским другом стóит поддерживать связь.

Прошло время, и я прочитал в газете, что страна, откуда был родом мой новый знакомый, заявляет о своем интересе к атомной энергии в мирных, коммерческих целях. Все всегда начиналось именно так, поэтому я решил ускорить развитие отношений с моим гамбургским знакомым.

Я пригласил его к себе в гости и оплатил его проезд и проживание в отеле. Как обычно, мне пришлось сообщить в штаб-квартиру, что он просто проезжал через мой город и решил навестить меня во время своего отпуска. Мы встретились и вскоре углубились в дискуссии, которые позволили подготовить разведывательные отчеты среднего качества.

Когда в Лэнгли увидели, что мой гамбургский контакт был естественным, надежным, да еще и предоставлял разведывательные сведения, там, как и следовало ожидать, попросили передать это дело. Будучи привычным к подобному повороту, я был готов представить «Гамбуржца» другому оперативному сотруднику из местной территориальной резидентуры.

Однако этот случай оказался другим. В штаб-квартире не захотели вводить своего человека, чтобы утвердить свой контроль и заполучить все заслуги: в штаб-квартире захотели начать дело заново, чтобы оно длилось дольше и в нем участвовало больше людей.

— Этот парень уже предоставляет разведсведения, — сказал я. — Нам не нужно начинать все сначала.

Однако в Лэнгли ввели «командный» подход, который предполагал участие большого количества сотрудников, тогда как достаточно было бы одного. Идея заключалась в том, чтобы «облепить» объект, подослать к нему много людей, каждый из которых мог бы предоставить необходимую информацию, позволяющую нам его завербовать.

— Он уже предоставляет разведсведения! — настаивал я. — Нам не нужно его «оценивать».

Я пригласил информатора встретиться со мной в США и оплатил его поездку в Бостон. Забронировав номера в отеле «Хилтон» в местном аэропорту, я встретился с ним в своем номере для серии встреч, на которых мы планировали обсудить подробности развивающейся ядерной программы его страны.

На следующий день «Гамбуржец» опоздал.

— Вы не против, если мы отменим нашу встречу? — спросил он. — Несколько коллег пригласили меня на экскурсию по лабораториям Массачусетского технологического института.

Я не знал, что у него есть друзья в Бостоне, и был разочарован, но пожелал ему хорошо провести время. Усевшись в ресторане на обед, откуда открывался хороший вид на вестибюль, я наблюдал, как «Гамбуржец» несколько минут подождал в вестибюле, и, к моему удивлению, к нему подошли «Близнецы». «Гамбуржец» поздоровался с ними за руку, и они ушли на экскурсию в МТИ. «Черт бы побрал этих “Близнецов” и их хозяев», — выругался я про себя.

На следующее утро я встретился с «Гамбуржцем» на завтраке, тоже в «Хилтоне». Пока мы сидели в ресторане, к нам подошел мужчина и представился.

— Профессор «Гамбуржец», — сказал он. — Я профессор Экс из Университета Тафтса. Я услышал, что вы сейчас в Бостоне, и решил зайти поздороваться.

«Гамбуржгец» был рад видеть этого человека. Я не знал этого профессора, но понимал, что он, должно быть, один из наших агентов. Ученый наслаждался повышенным вниманием к своей персоне и начинал чувствовать себя знаменитостью. Когда он приехал в Бостон пару дней назад, он был одиноким ученым-ядерщиком, а теперь у него были я, «Близнецы», его новые знакомые из МТИ и профессор Экс из Тафтса, которые его обожали. Я извинился, нашел телефон и позвонил в штаб-квартиру.

— Чем вы там думаете? Почему вы загромождаете операцию всеми этими агентами доступа?

— Командная работа, Ишмаэль. Мы окружаем объект агентами доступа, чтобы получить более точную оценку.

— Мне не нужна его оценка. Мне нужно, чтобы вы отозвали этих бесполезных агентов. Они только мешают!

— Думай о командной работе, Ишмаэль.

Раньше другие сотрудники уже подбирались к моим оперативным делам, и я не возражал. Главное, чтобы работа была сделана, и неважно, кто ее делает. Разница в деле «Гамбуржца» заключалась в том, что штаб-квартира пыталась поручить его агентам, которые не были квалифицированы для ведения этого дела или сбора разведданных. Это был способ превратить простое дело в центр повышенной активности.

Директор ЦРУ Джордж Тенет выступил перед Комиссией по расследованию событий 11-го сентября в апреле 2004 года. Тенет сказал Комиссии, что потребуется «еще пять лет работы, чтобы создать секретную службу, в которой нуждается наша страна»[85].

Демократ Ли Гамильтон из Индианы ответил: «Когда я слышу такое заявление, как “потребуется еще пять лет”, я спрашиваю себя: “А где же мы были последние десять или пятнадцать лет?”»

Республиканец Томас Кин из Нью-Джерси заявил: «Пять лет на восстановление? Интересно, есть ли у нас пять лет»[86].

Как и большинство директоров ЦРУ, Тенет был хорошим человеком. Он отличался отсутствием опыта в военной сфере, бизнесе, руководстве или международных отношениях. Он много лет был лояльным сотрудником Вашингтона, человеком, который хорошо ладил со своими начальниками. К сожалению, до 11-го сентября Тенет посвящал свои силы не сбору разведданных, а арабо-израильским мирным переговорам, путешествуя из столицы в столицу с большой свитой, включая 35 охранников, на транспортном самолете C-141 «Старлифтер»[87]. В автобиографии Тенета есть юмористические рассказы о встречах с Ясиром Арафатом[88].

Третьего июня 2004 года Тенет подал в отставку. На его место был назначен Портер Госс, бывший конгрессмен из Флориды.

Госс привлек четырех агрессивных сотрудников из Комитета по разведке Палаты представителей в качестве своих помощников, одного из которых он планировал назначить исполнительным директором Центрального разведывательного управления. Информатор из ЦРУ сообщил прессе, что этот кандидат когда-то был пойман на краже в магазине[89]. Это заставило Госса отозвать кандидатуру.

Патрик Мюррей, один из новых помощников Госса, был возмущен утечкой информации. Он выступил против руководства Управления, в том числе и против «Подтяжек», и заявил, что будет считать их ответственными за любые утечки в будущем. Спор перерос в конфликт и привел к отставке двух высокопоставленных мандаринов ЦРУ[90]. «Подтяжки» оказался втянут в скандал, был понижен в должности и переведен на маловлиятельную работу. Я был взволнован приходом Госса и надеялся, что он примет дальнейшие меры по реформированию Управления.

Должность исполнительного директора, третья по значимости в ЦРУ, оставалась вакантной. Руководители Управления рекомендовали Госсу назначить исполнительным директором Дасти Фогго, который всю свою карьеру проработал в ЦРУ, занимаясь управлением и заключением государственных контрактов. Госс назначил Фогго на должность в октябре 2004 года.

Под давлением нового директора и в связи с ростом числа полностью подготовленных оперативных сотрудников, скапливающихся в Соединенных Штатах, Управление начало изучать возможности создания дополнительных представительств за рубежом, которые, как и другие офисы ЦРУ, были бы укомплектованы начальниками, заместителями начальников и начальниками отделов. Эти офисы ничем не отличались от офисов Государственного департамента, за исключением того, что они не пользовались дипломатическим иммунитетом.

Многоуровневая система взаимосвязанных руководителей внутри офисов означала, что если будет раскрыт один сотрудник такого представительства, то раскрыты будут все. На практике, при использовании хороших методов шпионской работы, это, вероятно, не произошло бы.

Реальная угроза для легендированного прикрытия — это не враждебная иностранная контрразведка, а внутренняя политика ЦРУ. Когда я услышал, что одно из этих представительств, не относящихся к Государственному департаменту, собирается называть себя «резидентурой», а его руководитель — «начальником резидентуры», я понял, что эта идея обречена на провал. Мартин со мной согласился — в стране уже была резидентура вместе со своим начальником, и тот ревностно охранял свою территорию.

После своего создания, новое представительство начало усердно работать над поиском и вербовкой информаторов, и их потенциал выглядел многообещающим. Затем один из сотрудников допустил незначительный инцидент, связанный с безопасностью. Хотя это произошло в другой стране, далеко отсюда, начальник конкурирующей резидентуры раздул инцидент и заявил, что он угрожает и их безопасности тоже. Штаб-квартира быстро закрыла представительство, оперативники вернулись с неопределенным статусом в кабинеты штаб-квартиры, а их семьи поселились в Оуквуде.

В период «золотой лихорадки» после 11-го сентября, деньги в огромных количествах начали поступать пенсионерам Управления. До 11-го сентября многие отставники ЦРУ возвращались на работу в качестве подрядчиков с разумной почасовой оплатой, но после терактов их повторно наняли с годовой зарплатой от 150 до 200 тысяч долларов, и это в дополнение к их пенсии в размере около 75 тысяч долларов в год.

Доходы отставников ЦРУ поставили их в 1 % самых богатых американских семей в то время, когда средний доход семьи в США составлял 43 тысячи долларов в год. Если пенсионеры были парой «один по цене двух», то их совокупный доход от Управления мог достигать 600 тысяч долларов в год. За восемь часов в день, провводимых в общении с друзьями в штаб-квартире и за чашкой кофе, это были большие деньги. Гарри и Роджер, мои инструкторы по специальной подготовке, все еще работали в Лэнгли, и я мог видеть, как они ходят мимо, хрупкие и нерешительные, но все еще получая от ЦРУ по 225 тысяч долларов в год.

Пенсионеры были счастливы и приятны в общении. Их не волновали карьерные цели, потому что они больше не были частью системы продвижения по службе и управленческих уровней. Подрядчики не занимали управленческие должности, поэтому их приток на нижних уровнях организации вытолкнул большинство действующих сотрудников на более высокие уровни служебной иерархии.

Однако действительно большие деньги доставались не обычным пенсионерам-оперативникам, а пенсионерам-чиновникам Управления, которые создали подрядные организации. Требование, чтобы все, кто выполняет подрядные работы в интересах ЦРУ, имели допуск к секретной информации, не позволяло участвовать в этой игре никому, кроме бывших сотрудников Управления. Пенсионеры-чиновники имели хорошие связи с высшим руководством ЦРУ и могли получать от них выгодные контракты.

Некоторые подрядные организации являлись «кадровыми агентствами», которые нанимали для ЦРУ отставников. Компания получала контракт от Управления на найм определенного количества пенсионеров, например, с оплатой в 250 тысяч долларов за каждого, из которых подрядная компания брала 50 тысяч, а 200 тысяч распределяла между отставниками. Подрядная компания бывшего мандарина ЦРУ, нанимавшая для Управления 200 человек, могла заявить об обороте в 50 миллионов долларов в год с валовой годовой прибылью в 10 миллионов. В ЦРУ было общепринято считать, что доход бывших мандаринов, управляющих этими компаниями, будет поступать не от валовой прибыли, а от продажи компании более крупному подрядчику из Вашингтона.

Другие фирмы искали контракты на оперативные задачи. Считалось, что подрядчики могут выполнять разведывательные задачи, до которых у действующих оперативников не доходили руки, с меньшим риском. Компании управляли агентами доступа: «Близнецы», два самых энергичных и некомпетентных агента доступа, с которыми я сталкивался в ходе своей работы, теперь были наняты с высокой зарплатой одной контрактной компанией бывшего мандарина ЦРУ.

Конкуренция с «Близнецами» становилась все более жесткой. До 11-го сентября я сталкивался лишь с бюрократическими препятствиями, теперь же я конкурировал с ориентированной на прибыль подрядной организацией, управляемой бывшим высокопоставленным чиновником Управления. Если бы вести операцию поручили мне, чиновник потерял бы деньги.

Подрядные фирмы, управляемые бывшими мандаринами Лэнгли, также вели многие учебные курсы ЦРУ и обеспечивали его операции в Афганистане и Ираке. Они продавали Управлению все, от бутилированной воды до групп охраны.

Однако мошенничество было меньшей проблемой, чем растраты и злоупотребление влиянием. Контракты заключались действующими сотрудниками штаб-квартиры, которые являлись близкими друзьями и давними коллегами бывших бюрократов, теперь управлявших подрядными компаниями. Сотрудники также планировали присоединиться к этим компаниям после выхода на пенсию. Фирмы выполняли свои обязательства по контрактам, но условия этих контрактов были, пожалуй, слишком щедрыми.

Представление о мире подрядных работ дает дело Эдвина П. Уилсона. Уилсон, в сговоре с бывшими и действующими сотрудниками ЦРУ, выступил в качестве подрядчика, создававшего для Управления фиктивные фирмы. Снимая сливки с контрактов, он сколотил состояние в десятки миллионов долларов (еще тех, 1970-х годов). Уилсон не занимался работой с агентами и информаторами — это неинтересно, там нет денег. Он брал средства за создание офисов, которые никогда не появлялись, за отправку грузов, призванных придать легитимность подставным компаниям ЦРУ, поставлялвших оружие и материальные средства в рамках своих операций. В конечном итоге Уилсон попал в тюрьму в 1982 году не за коррупцию во время выполнения контрактов ЦРУ, а за незаконную поставку Муаммару Каддафи 21-й тонны пластичной взрывчатки C-4, поставку ливийцам оружия, которое они использовали для убийства диссидентов и заговора с целью убийства федеральных прокуроров и свидетелей[91].

15. Путь куницы

После 11-го сентября начальник, который произвел плохое первое впечатление, и другие руководители в моей резидентуре, остались на своих местах. Мне посчастливилось проработать пятнадцать лет с доброжелательным руководством на местном уровне. В центральном аппарате все было по-другому, но я всегда хорошо ладил со своими непосредственными начальниками в резидентуре, и они всегда одобряли мои действия.

Настало время смены руководства. Приход Портера Госса встряхнул штаб-квартиру, и некоторые из высокопоставленных чиновников искали, где бы спрятаться.

В резидентуру в моем западноевропейском городе прибыла новая группа управленцев. Новые руководители выросли у ног влиятельного начальника и Тенета, продвигаясь по служебной лестнице в Центре.

Мне было любопытно узнать о новом начальнике по имени «Сальери», и я попросил Мартина из штаб-квартиры рассказать мне о нем. «Он слабак», — это все, что тот смог мне сообщить.

Меня вызвали на встречу с «Сальери» и его новой командой в конференц-зал в штаб-квартире. Как и большинство мандаринов, «Сальери» был хорошо одет и был ухоженнее, чем руководители среднего звена. В комнате находилось около дюжины человек, включая новых начальников и нескольких моих коллег.

«Сальери» представился.

— Я ваш новый руководитель, — произнес он мягким голосом. — Последние несколько месяцев я учился в языковой школе, и с нетерпением жду возможности узнать о вашей работе. Сейчас я хотел бы обойти комнату и послушать, как каждый из вас описывает свою деятельность.

Пока все шло хорошо.

Он кивнул мне, чтобы я начинал.

— Я занимаюсь объектами, связанными с оружием массового уничтожения, которых я завербовал в пяти странах: государстве-изгое № 1, государстве-изгое № 2, государстве-изгое № 3, государстве-угрозе № 1 и государстве-угрозе № 2. Не хочу преувеличивать ценность этих информаторов: некоторые из них находятся на ранней стадии и предоставляют разведсведения, имеющие незначительную ценность. Я не считаю их выдающимися, но по стандартам Управления они исключительны, и предоставляют доступ к пяти различным программам по созданию оружия в пяти разных странах. Ни один сотрудник, действующий под дипломатическим прикрытием Государственного департамента, не мог бы работать в стольких различных бюрократических сферах.

Он кивнул, бесстрастный и неразгадываемый. Я продолжал:

— Ограничивая себя только одним объектом разведывательного интереса в каждой стране, я снижаю риски. — Мне хотелось подстраховаться на случай, если информатор окажется не склонен к риску, и в этом случае его беспокойство будет связано не с качеством дел, а с сопутствующим риском.

«Сальери» снова кивнул и дал знак человеку, сидящему рядом со мной, чтобы докладывал он.

Во время перерыва в наших встречах с новым начальником я попрощался с руководителем, когда-то произведшим плохое первое впечатление. Он много работал и помогал мне, как мог. Мы обменялись комплиментами.

Я также переговорил с коллегой, который работал над бесполезным проектом.

— Тебе нужно заполучить себе такой же, — сказал он. — Когда ты работаешь над бессмысленным проектом, тебя не беспокоят. У меня никогда не было проблем во время реорганизаций и чисток, и я также смог избежать учебного курса противодействия захвату в плен и допросам.

Его бесполезный проект включал в себя покупку земли, строительство сооружений, рытье ям. Многие люди могли выглядеть занятыми. Чарлтон построил карьеру, работая исключительно над бесполезными проектами; он никогда не вербовал людей и не писал разведывательных отчетов.

Мой коллега был прав, когда говорил, что такая работа облегчает жизнь. Никаких встреч с агентами в гостиничных номерах; никаких «холодных звонков» потенциальным информаторам; никакого риска провала или скандала; никакой угрозы перестановок и чисток. Но и никакой возможности сделать что-то для своей страны, того, ради чего я и поступил на службу.

Встреча закончилась, и мы вернулись к своим зарубежным заданиям. До моего назначения в Ирак эта встреча оказалась последней, на которой я видел кого-либо из руководителей ЦРУ, которым я непосредственно подчинялся.

Как только «Сальери» и его новая команда заняли свои места, мой доступ к информации из штаб-квартиры прекратился. Перестали поступать все сообщения, содержащие информацию о возможных наводках на потенциальных агентов. Входящие сообщения касались исключительно административных вопросов: зарплаты, льгот, федеральных праздников, административной реорганизации отделов центрального аппарата Лэнгли и поздравлений с праздниками от вышестоящих чиновников.

«Сальери» породил новые уровни руководства. Было непонятно, кто является моим непосредственным начальником. В разное время мне писали руководители разных уровней.

Среди новых уровней руководства оказалась и пара «один по цене двух», которые были младше меня по званию, и у которых было мало оперативного опыта. Я никогда с ними не встречался и никогда не испытывал такого желания.

К счастью, хотя начинать новые оперативные дела стало сложнее, мои текущие операции, похоже, могли быть продолжены.

Затем новая команда ввела в практику стратегию, с которой я никогда раньше не сталкивался: «сделайте это еще раз». Каждый раз, когда я отправлял оперативное предложение через пару ОПЦД, они резко отправляли его мне обратно с пометкой «сделай это еще раз». В Управлении, как правило, используется коллегиальный стиль письма, и подобная конфронтация встречается редко. Тем не менее, я редактировал каждое предложение и отправлял его обратно ОПЦД. «Сделай это снова» повторялось до шести раз на каждое оперативное предложение.

Я отправил предложение связаться с иранским распространителем ядерного оружия, человеком, которого мы подозревали в том, что он помогает Ирану приобретать оборудование, которое может приблизить их к созданию бомбы. В ответ на мое предложение один из пары ОПЦД сообщил: «Тебе нужно исправить грамматику».

У меня подскочило давление, глаза сузились, и я подскочил и стал ходить взад-вперед по коридору своего офиса. Вернувшись к столу, я стал выискивать грамматические ошибки в своем сообщении, но не смог найти ни одной. Потом показал сообщение своей жене, но она тоже не увидела никаких грамматических ошибок. Я переформулировал предложение, чтобы оно выглядело по-другому, и отправил его обратно.

Тут позвонили из школы моей дочери. Она угодила в неприятности за то, что дала другому ребенку слабительное Ex-Lax, сказав, что это просто плитка шоколада. Это было нехорошо, а не очень смешное совпадение сделало ситуацию еще хуже: оказывается, постадавший ученик был ребенком сотрудников «один по цене двух». Они не должны были знать мое настоящее имя, но узнали.

Через несколько дней «один по цене двух» ответил на мое переформулированное предложение: «Вы должны ответить на вопрос, а вы не ответили на него. Сделайте это еще раз».

Снова в ярости я встал и начал ходить по коридору. Я не знал, на какой вопрос ссылался ОПЦД. Мое разочарование усугублялось осознанием того, что состояние здоровья моего сына не позволит мне перевестись на другую должность за границей.

После третьего или четвертого подобного ответа хождение по коридору успокоиться уже не помогало, поэтому я надел пальто и вышел из здания, чтобы прогуляться по городу. Погуляв около полутора часов, я увидел впереди группу арабских подростков, слонявшихся на углу. У одного из них был пневматический пистолет, из которого он стрелял в прохожих. Пульки были пластиковыми и, по-видимому, не причиняли никаких травм.

Я прошел мимо группы и почувствовал, как несколько шариков попали мне в спину. Повернувшись, я подошел к группе, увидел, как стрелок спрятал пистолет за спиной, и толкнул его на землю. Его товарищи не вмешивались; они смеялись и говорили ему, что он сам напросился.

Вернувшись в офис, я переформулировал свое сообщение об иранце. ОПЦД ответил: «Вы все еще не ответили на вопрос. Вам нужно ответить на вопрос».

Я был уверен, что этот «один по цене двух» просто затягивают мое предложение до тех пор, пока иранец не покинет страну. У меня не оставалось иного выбора, кроме как действовать без одобрения. Я сразу же позвонил иранскому распространителю ядерного оружия, назначил встречу, и продолжил продвигать это дело, пока мои разведывательные операции в регионе не подошли к концу.

Операция зимой 2005 года, в которой участвовал доктор Б., автор научной статьи, которую я нашел прикрепленной к доске объявлений на конференции в Париже, набрала обороты до того, как «Сальери» и его ОПЦД прибыли в резидентуру. Одобрение от ОПЦД мне удалось получить лишь после того, как я несколько раз переписал документ.

Я только что закончил встречу с доктором Б. в Варшаве. Как обычно, в моих отчетах о проведенных мероприятиях конспиративные встречи выглядели так, будто они были безрисковыми и односторонними — как будто это он звонил мне каждый раз, а я ему ни разу. Я не испытывал ни малейшего сожаления по этому поводу; в конце концов, я был вынужден так поступать на протяжении многих лет, чтобы вообще что-то сделать.

Я купил ему билет в Будапешт и договорился о встрече в аэропорту, после чего мы поехали в город на одном такси. Я знал, что доктор Б. любит осматривать достопримечательности, поэтому мы прогулялись вдоль реки, посетив по пути туристические места, а затем перешли через реку и поднялись к музею на Замковой горе. Закончив прогулку, мы приступили к делу. Я задавал вопросы и делал заметки, снова разделив наше общение на серию встреч продолжительностью по паре часов каждая. Он был очень заинтересован в продолжении наших отношений. В его родной стране такие возможности были редки, и он видел во мне человека, который мог помочь ему заработать деньги и продвинуться в своей научной области.

Как и в случае с запланированной встречей в Варшаве, одобрение моих встреч в Будапеште пришло только после их окончания.

Мы с доктором Б. встречались еще несколько раз в других местах. Разведывательные отчеты, которые я составлял на основе его информации, становились все лучше и лучше. Затем, во время встречи в Никосии, на Кипре, поведение доктора Б. как будто немного изменилось.

— Мне нужно бежать на другую встречу, — сообщил мой визави, глядя на часы. Он казался более уверенным в себе — он оставался вежлив, но у него появились другие дела, другие возможности. Я больше не был его единственным контактом на Западе. Я спросил его, с кем он собирается встретиться, и он показал мне визитную карточку. Это были «Близнецы».

На следующий день доктор Б. и я встретились на час, но ему снова пришлось уйти пораньше. Как всегда, он был вежлив, но становился все более самоуверенным. Я спросил его, с кем он собирается встретиться на этот раз, и он назвал мне имя. Это был мой коллега, другой сотрудник ЦРУ.

Такие посторонние встречи мешали моему общению с доктором и затрудняли получение от него разведсведений. Более того, уделяя ему повышенное внимание, они сделали его менее склонным к сотрудничеству. Ошибочное убеждение, что его пытаются заполучить три разных организации, только сделало его высокомерным.

Я понимал, что произошло. Как только я начал присылать разведывательные отчеты с информацией от доктора Б., дело стало казаться легким. А раз оно казалось легким, то привлекло внимание толп сотрудников в центральном аппарате, которые боролись за возможность его взять. Первоочередной задачей было заставить как можно больше людей выглядеть как можно более занятыми, а второй, что было вполне предсказуемо, — заявить о своих правах на разведывательную информацию, которую я собрал.

В штаб-квартире заявили:

— Различные подходы к доктору Б. помогут нам провести оценку.

— Я уже провел оценку по доктору Б., — возразил я. — Его информация уже позволяет готовить разведывательные отчеты!

Штаб-квартира отправила «Близнецам» большую сумму денег, на которую они организовали научную конференцию, специально предназначенную для того, что в ней участвовал доктор Б. Конференции предстояло быть тщательно подготовленной и дорогостоящей, в ней должны были принять участие десятки сотрудников Управления. На конференции «Близнецы» должны были «провести оценку», то есть оценить его готовность предоставлять разведывательную информацию. Я снова подчеркнул, что доктор Б. уже ее предоставляет, и все эти расходы и усилия будут напрасными.

Увы, бюрократию нужно было кормить. Ей нужно было выглядеть занятой, и для этого нужно было тратить деньги. Теперь в деле были задействованы десятки сотрудников ЦРУ, и основное внимание переключилось на то, чтобы привезти доктора Б. в Соединенные Штаты для проведения встреч.

— Он уже готов к встречам! — не унимался я. — Нам не нужно приглашать его в США. Мы можем получить всю необходимую информацию прямо сейчас, если вы заставите всех этих людей отойти в сторону.

Все было бесполезно. Штаб-квартира оформила многократную долгосрочную визу для доктора Б. и его семьи. На вопрос в визовой анкете о том, был ли заявитель когда-либо связан с оружием массового уничтожения, там ответили «нет». В безопасной среде Соединенных Штатов появилось бы достаточно возможностей для проведения операций с доктором. В штаб-квартире также организовали для «Близнецов» стипендию в американском университете.

Как только все было готово, и доктор Б. оказался в США, Управление направило к нему сотрудника, представившегося представителем правительства США, чтобы с ним поговорить о деле. Но доктор Б. отказался с ним общаться, и на этом вся операция закончилась.

Я узнал об этом только много позже — в Лэнгли скрывали от меня этот факт и неоднократно говорили, что операция проходит успешно.

На момент написания этой статьи доктор Б. продолжает ездить из своей страны в США и обратно. Оружие, которое, как полагают, разрабатывает его государство, представляет явную угрозу для американцев. Если его страна создаст действующее оружие и применит его, число жертв превзойдет число погибших 11-го сентября. Я полагаю, что доктор Б. использовал свои связи в университете и стипендию для сбора дополнительной научной информации для ядерной программы своей страны. Он доступный человек — мы можем связаться с ним в любое время. Если только захотим продолжить то, что я начал.

Супружеская пара «один по цене двух» попросила меня предоставить список всех необычных инцидентов, связанных с нарушением безопасности, с которыми я сталкивался, таких как появление подозрительных людей и возможных сотрудников групп наружного наблюдения. Я сказал им, что ничего подобного не видел. В ответ они прислали мне примерный список, который они составили, и настоятельно попросили меня добавить в него все подобные случаи. Просмотрев историю за более чем десять лет, они записали все инциденты, которые смогли найти в Западной Европе, включая слежку за оперативными сотрудниками во Франции и их последующую высылку из страны в 1995 году, когда начальником там был Дик Хольм.

Большинство инцидентов в списке были банальщиной. Дело в том, что на протяжении многих лет сотрудники посольства, не являвшиеся оперативниками ЦРУ, иногда заглядывали в резидентуру ЦРУ, чтобы сообщить, что у них есть «предчувствие», что кто-то может прослушивать их домашние телефоны. Другие сообщали, что видели подозрительного человека на улице или в метро.

Список был несущественным, но он разрастался.

В последние месяцы оперативные сотрудники ЦРУ, работавшие в посольстве под дипломатическим прикрытием, использовали свои домашние телефоны, чтобы договариваться о встречах с агентами. Когда они выходили из своих квартир, чтобы отправиться на конспиративную встречу, они видели подозрительных людей, ожидающих у входа в их дома. Иногда эти люди следовали за ними по улице, а иногда сотрудники обнаруживали других людей, наблюдавших за ними, когда приходили на место встречи.

Значительная часть из этих случаев произошла с одним и тем же человеком, который как раз и отвечал за составление списка инцидентов в резидентуре. Это было похоже на то, что его награждали за количество инцидентов, которые он собрал.

Один из парочки ОПЦД попросил меня составить и пройти сложный маршрут контрнаблюдения, прогулявшись по городу и проехав по пригородам, чтобы проверить, не следует ли за мной кто-нибудь. Я прислал им предложенный мной вариант.

Им он им не понравился. «Сделайте это еще раз», — сказали мне. Я проигнорировал их и больше ничего не слышал по этому поводу. Выявление слежки было тем, чем я занимался каждый раз, когда выходил из дома, а не только в особых случаях.

Один из приезжих коллег помог пополнить список инцидентов, связанных с безопасностью. Он был магнитом для слежки — наблюдатели, казалось, следовали за ним просто из праздного любопытства. Когда он утром выходил из дома или отеля, казалось, что его всегда кто-то поджидает. Когда он путешествовал, он видел подозрительных людей, наблюдающих за ним в аэропорту и в ресторанах. Дома люди следовали за ним в продуктовый магазин и в фитнес-клуб.

Когда этот «Магнит для слежки» включал свой персональный компьютер, он мог по измененным настройкам видеть, что кто-то другой пользовался им; когда он садился в свою машину, он мог по небольшим изменениям — положение зеркал, настройки радиоприемника — понять, что в машине побывал кто-то еще. После своего визита на территорию «Сальери», «Магнит для слежки» подробно задокументировал каждый случай, пополняя растущий список инцидентов в резидентуре, связанных с нарушением безопасности.

Во время одного из посещений штаб-квартиры мой приятель показал мне отчеты о слежке. Они находились в закрытом файле, и он не должен был их мне показывать, но все же не удержался. На следующий день я увидел «Магнит для слежки», идущего по коридору.

— Мне жаль, что у тебя в последнее время были такие проблемы с наружным наблюдением, — сказал я.

— Мне сказали, что за мной следят, но это не так.

«Магнит, — подумал я, — не ври мне».

Штаб-квартира тоже устала от этого человека и приговорила его к малоответственной работе в подвальной каморке здания в Лэнгли. Он просил о переводе в любой офис Управления, имеющий окно, но его просьбы были отклонены. Затем его подвергли расследованию службой безопасности, мутному и в некоторых случаях бесконечному процессу, который тогда был весьма популярен в штаб-квартире. «Может быть, через шесть месяцев мы узнаем что-то еще», — заявил ему сотрудник службы безопасности.

Когда перечень инцидентов, связанных с безопасностью, стал достаточно длинным, резидентура объявила о прекращении деятельности, что означало, что она больше не будет проводить разведывательные операции.

Такое закрытие казалось чрезмерной мерой, но я не ожидал, что вмешается Центр. Настроение в штаб-квартире было трудно определить. В речи 2-го марта 2005 года наш новый директор Портер Госс заявил: «Задачи, которые мне поручают, пять функций, которые я выполняю, — это слишком много для одного смертного. Я немного удивлен объемом работы». Похоже, бюрократия изматывала его.

Приостановка деятельности позволила «Сальери» сказать:

— Я, конечно, хочу выйти на улицы и бороться с террористами и распространителями оружия массового уничтожения, но у нас здесь плохая ситуация с безопасностью. Местные власти могут в любой момент нас прикрыть и вызвать большой скандал. Конечно, мы этого не хотим, поэтому уделяем пристальное внимание нашей контрразведывательной деятельности.

Все мои операции были прекращены. Чтобы проверить силу приостановки основной деятельности, я отправил еще четыре оперативных предложения, каждое из которых было отклонено с лаконичной стандартной формулировкой: «В связи с текущим ухудшением безопасности резидентуры эти предложения не могут быть одобрены».

Я отправил несколько предложений по проведению операций в странах, расположенных на другом конце света, но получил тот же ответ.

Но в такой приостановке была и светлая сторона. По крайней мере, теперь я знал, как обстоят дела, и мне не приходилось больше читать разочаровывающие уведомления «сделайте это еще раз». У меня появилось достаточно времени, чтобы проводить его с семьей. Кроме того, приостановка совпала с отличной новостью на домашнем фронте: медицинские анализы моего сына показали, что его состояние значительно улучшилось и болезнь больше не представляет угрозы для жизни. Он прошел много тестов и посетил много больниц, а состояние его здоровья вызывало такую серьезную обеспокоенность, что его улучшение сделало плохую новость о приостановке деятельности резидентуры незначительной.

Всем остальным действующим сотрудникам, служащим в этом регионе, выдали билеты домой в один конец. Они смиренно приняли это решение и вернулись в свои каморки в США.

Мне повезло избежать той же участи. Управление по-прежнему сообщало своим мандаринам и Конгрессу, что я был оперативником, готовящимся к заданию в государстве-изгое.

В Лэнгли мне приказали провести неделю в большом учреждении Управления, где проходили обучение новые оперативные сотрудники. Стажеры изучали вопросы проведения нелегальных операций под неофициальным прикрытием; я должен был оценить курс и высказать свои предложения. До учреждения я доехал на арендованной машине. У меня не было надлежащего удостоверения личности для входа, но я знал женщину, которая контролировала ворота: Сильвия, старая подруга еще со времен начала моей карьеры.

— Как поживаешь? — спросила она. Мы немного поболтали о прошлом, а потом она впустила меня. Въезжая на территорию, я подумал, в каком из зданий содержали под стражей и допрашивали Юрия Носенко[92], перебежчика из советского КГБ 1960-х годов[93]. Носенко пробыл в одиночной камере около трех лет.

У меня сразу же сложилось хорошее впечатление о программе подготовке. Бóльшая ее часть по-прежнему состояла из ролевых игр в роли дипломатов в посольствах и на коктейльных вечеринках, но она была хорошо организована. У инструкторов были планы-конспекты занятий, тщательно оцененные руководителями. Когда один инструктор проводил занятие, остальные должны были молчать: никому из инструкторов не разрешалось вмешиваться с пустой болтовней и саморекламой. Большинство инструкторов были преданными своему делу и опытными людьми.

Я сидел с группами стажеров, когда они обсуждали способы подхода к источникам информации, и нашел их идеи креативными и зачастую лучшими, чем мои. Так же, как моя учебная группа когда-то была «лучшей из всех, что у нас когда-либо были», эти люди, не испорченные бюрократией, были теперь беспрецедентным отбором лучших из лучших. Что, если бы президенту США была предоставлена возможность выбрать десять из этих блестящих молодых стажеров, и поручить им найти наши основные источники информации? Освободившись от ограничений управленческих уровней, посольств и территориальных споров, эта группа из десяти человек могла бы найти любую информацию, которую пожелал бы президент. Неужели ЦРУ превратит этих талантливых людей в выгоревших специалистов?

В моем текущем служебном назначении больше не было никаких разведывательных операций. К этому моменту я хотел уйти со службы так же сильно, как хотелось бюрократам меня убрать. А мне хотелось оказаться в месте, где разведывательные операции могли бы проводиться эффективно и агрессивно.

Моя «Инициатива для государств-изгоев» работала хорошо, но когда пришло время действовать, в Управлении испугались и задание отменили. Все произошло именно так, как я и предсказывал, — и я их понимал. Представьте себе, сколько бумажной волокиты было бы, если бы меня, не обладавшего дипломатическим иммунитетом, задержала бы служба безопасности.

«Ну, — подумал я, — кто вообще хочет жить в этом аду?» Однако с окончанием «Инициативы для государств-изгоев» моя дальнейшая служба за границей оказалась под угрозой.

Резидентура продолжала бездействовать и выдвинула теорию, что в Европейском Союзе действует единая контрразведывательная служба, преследующая американских разведчиков по всей Европе. В резидентуре настоятельно призывали Центр прекратить операции на всем континенте. Я же полагал, что все это чепуха.

Я знал только одно: они хотели, чтобы я оттуда уехал, поскольку уже избавились от других действующих оперативников. Мое дальнейшее пребывание их раздражало.

В резидентуре начали предполагать, — или утверждать, что предполагают, — что я раскрыт европейскими спецслужбами. Теория была до боли проста: я ездил в страны за пределами Европы, в частности в страны бывшего Советского Союза и государства-изгои на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Это был замкнутый круг: сам факт проведения разведывательных операций там, где они были необходимы, означал, что меня раскрыли.

На самом деле я долгое время работал непосредственно на местах, а ЦРУ было как дырявый корабль. Возможно, Эймс, Николсон, Ханссен или другие, нераскрытые «кроты» передали мое имя иностранным спецслужбам. Возможно, в одном из 17 тысяч документов на персональном компьютере бывшего директора Центральной разведки Дейча было указано мое имя и личность. Возможно, мое имя оказалось в секретных документах Управления, найденных в доме сотрудника Госдепартамента, подозреваемого в шпионаже в пользу Тайваня. Возможно, возможно, возможно — в любом случае, «Сальери» и его команда сказали бы, что я раскрыт. Они не хотели ничего делать.

В большой комнате в красиво обставленном офисе в Мэриленде со мной встретились представители четырех уровней упраления. Центральный аппарат ЦРУ так разросся, что уже не помещался в здании штаб-квартиры и арендовал десятки зданий в окрестностях Вашингтона. Здание, в котором находились мы, располагалось в дорогом офисном комплексе с прекрасным видом из окна. Другими арендаторами были юридические фирмы и инвестиционные банки. Помещения, арендуемые ЦРУ, были огромными и в основном пустыми.

— Ишмаэль, — сообщили мне, — «Сальери» каждый день присылает нам сообщения с вопросом, когда, черт возьми, мы тебя оттуда вытащим.

— Да, — ответил я. — Меня там не любят. Я их тоже не люблю. Они сами не проводят никаких операций, и другим не разрешают, и я хочу уйти с их территории. Что сейчас есть подходящего за границей?

— К сожалению, как ты знаешь, твое назначение в государство-изгой сорвалось, и у нас больше для тебя ничего нет. Мы хотим, чтобы ты вернулся в штаб-квартиру. Когда ты вернешься, мы займемся подготовкой твоего следующего задания. Тебе не придется долго здесь находиться, прежде чем ты снова отправишься за границу.

— Никогда раньше не видел, чтобы оперативник, вернувшийся в Лэнгли, снова отправился за границу, — сказал я. — А я не хочу подвергать свою жену жизни на протяжении года в Оуквуде, чтобы выяснить, правда это, или нет. Давайте подумаем, чего хотелось бы президенту — неужели иметь меньше сотрудников за границей, приносящих ему разведданные об оружии массового уничтожения?

На следующий день ко мне подошел один из руководителей и предложил мне в штаб-квартире должность заместителя начальника, ответственного за группу тайных шпионов. Он пытался помочь; он считал, что это хорошая работа. Я поблагодарил его, но от предложения отказался. Мои мотивы были не совсем чисты. Я знал, что у меня нет выносливости, чтобы долго продержаться в недрах бюрократии с ее бесконечными, утомляющими совещаниями.

На следующий день тот же руководитель подошел ко мне и предложил мне похожую работу, на один уровень выше той, которую он предлагал мне накануне.

— Спасибо за повышение, — ответил я, — но я не собираюсь вести переговоры. Я здесь, чтобы служить своей стране. В Лэнгли это будет невозможно. Послушайте, давайте подумаем о том, чего хотелось бы президенту. Ему хотелось бы, чтобы шпионы приносили ему разведданные из-за границы, а не чтобы в штаб-квартире было больше начальников. Давайте представим, что президент сейчас находится с нами в этой комнате. «Господин президент, вы хотите, чтобы Ишмаэль приносил вам разведданные об оружии массового уничтожения, или вы хотите, чтобы он сидел в штаб-квартире?»

— Ишмаэль, я бы очень хотел, чтобы ты перестал говорить о том, «чего хотелось бы президенту».

На следующем совещании в штаб-квартире я встретил в комнате три уровня управленцев.

Один из них заявил:

— Мы не хотим больше иметь за границей одиночных сотрудников.

Я никогда ранее не слышал этого термина.

— Что значит «одиночный сотрудник»?»

— Оперативник, который работает в одиночку. Вы — одиночка. Нам нужно организовать работу наших сотрудников за границей так, чтобы они работали в командах. Концепция одиночек устарела, ей конец.

— Но шпионаж — это индивидуальная деятельность, — ответил я. — Куратор встречается со своим агентом в гостиничном номере и получает разведданные. Никто другой не должен при этом присутствовать. Это одиночная работа. Вот что такое шпионаж — работать в одиночку.

— При твоем звании, Ишмаэль, ты уже должен быть начальником. В штаб-квартире спрашивают, почему человек твоего уровня работает в одиночку.

— Я управляю информаторами и агентами. До вмешательства «Сальери» я управлял пятью самыми смертоносными угрозами для американцев в современном мире. Что нам еще нужно? Конгресс выделил ЦРУ миллиарды долларов на финансирование работы одиночек за рубежом.

Мне предложили возглавить группу оперативников за границей, которые будут курировать информаторов в области оружия массового уничтожения. Оперативники были недавно обученными новичками, и в штаб-квартире посчитали, что им нужна помощь. Мне всегда нравилось передавать свои профессиональные секреты новым сотрудникам, поэтому это задание показалось мне очень привлекательным.

И действительно, поиск источников информации об оружии массового уничтожения по всему миру — и обучение других сотрудников тому, как это делать — казалось делом, имевшим большой потенциал.

Но по тем же причинам, по которым провалились аналогичные группы в прошлом, эта группа тоже была обречена на провал. Если бы у одного из сотрудников произошел инцидент, связанный с нарушением безопасности, это повлекло бы за собой последствия для всех остальных, и всем им выдали бы билеты домой в один конец.

В создании этой группы участвовал Дейв, мой старый знакомый. По крайней мере, одной вражеской иностранной разведслужбе было известно, что он является сотрудником ЦРУ. Если бы в штаб-квартире захотели закрыть это подразделение, это можно было сделать только на основании того, что в нем участвует Дейв. Он арендовал и обставил офис, который выглядел точно так же, как любой другой американский правительственный офис, поэтому я планировал закрыть его и открыть другой в другом месте.

Я планировал отделить сотрудников, особенно от Дейва — таким образом, можно было упредить мнение штаб-квартиры о том, что раскрытие одного оперативника разрушит всю сеть. Фактически, я также планировал понизить себя в должности, превратив офис в простую «платформу», а не в официальное представительство или резидентуру, чтобы избежать гнева отвечавших за этот регион бюрократов.

Я встретился с сотрудниками, назначенными на «платформу». Они оказались талантливыми и энергичными. Некоторые из них были неактивными, но это не из-за лени, а потому, что никто не научил их, как проводить разведывательные операции. Другие были динамичными и живыми, жили в самолетах и гостиничных номерах, каждые несколько дней посещая новые семинары или саммиты. В штаб-квартире их любили, но это было как мимолетные свидания: много активности, но никаких заключенных сделок.

Я начал обучать новых стажеров основам шпионского ремесла, а также некоторым своим собственным методам работы. Некоторые оперативники уже начали проводить операции, и я обучил их основным техникам вербовки. Радуясь тому, что все шло успешно, я отправился в Лэнгли со списком дел, которые мне нужно было сделать.

Когда я туда вошел, что-то показалось мне странным. Секретарь провела меня мимо кабинетов и офисов к угловому кабинету моего нового босса. Когда я проходил мимо, из кабинетов, чтобы посмотреть на меня, высовывались головы.

Я поздоровался с начальником.

— Еще раз спасибо за предоставленную возможность, — произнес я. — Я очень рад тому прогрессу, которого мы уже достигли, и у меня есть список дел, которые нужно выполнить.

Он заерзал на месте.

— Эээмм… Разве вы еще не слышали новости? На прошлой неделе мы узнали, что ваше задание отменено. Кто-то должен был вам это сказать. Я не знаю, почему; думаю, это связано с контрразведкой. Это все, что я могу сообщить.

Разумеется, я был разочарован. Выйдя из его кабинета, я стал бродить по штаб-квартире в поисках кого-нибудь, кто мог бы объяснить мне, почему мое задание отменили. Никто толком ничего не знал. Поскольку мне хотелось получить вразумительное объяснение, я потребовал встречи с руководством более высокого уровня.

Через несколько дней, проходя по всем инстанциям, я встретил руководителя по оперативной работе одного из отделений ЦРУ, которого для краткости звали КОПС[94]. Он пригласил меня в свой кабинет.

— Вот причина, по которой отменили ваше задание, — сказал он и показал мне электронное письмо.

Оно оказалось от «Сальери». В нем говорилось: «Ишмаэль должен быть отстранен от выполнения задания, потому что он раскрыт серьезной иностранной разведслужбой, обладающей мировым охватом. Раскрытие его личности группе новых сотрудников несет в себе опасность».

— Спасибо, что показали мне это письмо, — сказал я. — Но «Сальери» лжет — я не раскрыт — но я понимаю, в каком положении вы находитесь.

Получив такое письмо, КОПС не имел иного выбора, кроме как отменить мое задание.

Я был зол на «Сальери» и отправил ему сообщение: «Это письмо, которое вы написали, привело к отмене моего задания. Я не раскрыт никакой иностранной разведывательной службой. Что происходит?»

«Я ничего не знаю об подобном письме», — ответил он. Электронные письма не являются официально зарегистрированными документами, а поскольку я не должен был видеть его сообщение, он решил, что может отрицать его существование.

«Это письмо аннулировало мое задание, — снова написал я. — Поскольку оно было ложным, а вы говорите, что ничего о нем не знаете, вам будет легко отозвать его и возобновить мое задание».

«Ничего об этом не знаю. Дальнейшего обсуждения этого вопроса не будет».

«Сальери» был высокопоставленным мандарином и имел большое влияние в штаб-квартире. Задание на «платформе» было отменено. Она находилась в соседней стране, не на подведомственной территории «Сальери», но слишком близко для того, чтобы он не чувствовал себя комфортно. Слухи о том, что я был раскрыт серьезной разведывательной службой, могли сорвать выполнение любых дальнейших заданий.

Я продолжал повторять: я не раскрыт и могу оказаться в любой точке мира в течение 24 часов для проведения важных разведывательных операций. Но в штаб-квартире просто хотели отправить меня домой с билетом в один конец.

Я встретился в комнате с представителями четырех уровней руководства. Мы сидели за круглым столом из искусственного дерева в конференц-зале, с закрытыми шторами и включенным светом. Беседу вел самый высокопоставленный чиновник, а остальные кивали.

— Как у вашей жены с иностранными языками? — спросил бюрократ.

— Довольно хорошо.

— Значит, она хорошо читает и разговаривает, но ее язык не звучит как у носителя?

— Верно.

— Ну, ее языки станут намного лучше, как только ее заберут в полицию.

Кажется, что понял, что он имеет ввиду, но хотел убедиться.

— Вы имеете в виду, что она сможет много практиковаться в тюрьме?

— Точно. — Его три подчиненных кивнули в знак согласия.

— Да ладно вам, ребята, не делайте этого. Вы же знаете, что это чушь. «Сальери» утверждает, что он даже не отправлял электронное письмо, в котором говорится, что я раскрыт. Но я не раскрыт. Вы это знаете, и я это знаю.

Но мне не удалось никого убедить. Слухи о том, что меня раскрыли, уже поползли и у меня были влиятельные враги, такие как «Сальери». Он знал, что другие бюрократы его поддержат.

В то время как моя ситуация оставалась неопределенной, штаб-квартира приказала мне привезти семью в Соединенные Штаты для прохождения медицинского осмотра, хотя мы все были в полном здравии.

В нашем гостиничном номере зазвонил телефон. Звонили из Лэнгли.

— Ваша семья должна оставаться в Соединенных Штатах. Вы можете вернуться за границу один, но только для того, чтобы упаковать и отправить обратно свои домашние вещи. Как только вы это сделаете, вы должны сразу же приступить к выполнению задания в штаб-квартире.

Других вариантов назначения не было. Мои контакты в штаб-квартире сообщили, что они пытались подыскать мне что-нибудь на Ближнем Востоке, но тамошний начальник спросил: «Хорошо, но он же не будет участвовать в реальных операциях, верно?»

Никакого выхода не просматривалось, но я не собирался бродить по подвалам штаб-квартиры, как изгой, пропитанный запахом неудачи, в то время как моя семья будет жить в Оуквуде.

Будь я в морской пехоте, я бы немедленно и без раздумий подчинился. Морская пехота отдавала приказы на благо Соединенных Штатов. Приказы в ЦРУ отдавались для удобства бюрократии.

— Это был хороший период моей жизни, — сказал я, — но для меня это конец. Оформите мою отставку. Подготовьте документы, и я приду на следующей неделе, чтобы подписать их и уйти из ЦРУ.

Я вернулся в штаб-квартиру, чтобы подать заявление об увольнении. Младшие сотрудники сказали, что им жаль, что я ухожу, и я был благодарен им за их добрые слова. Некоторых из них я знал много лет. Это были хорошие люди, которые старались выполнять свою работу так, как они ее понимали.

В 9:00 у меня состоялась встреча в конференц-зале в Лэнгли. Я ходил взад-вперед перед комнатой, рядом на столе были разложены разнообразные закуски, и какой-то толстый человек раскачивался взад-вперед, оценивая свои варианты.

— Возьмите по одной каждую, — предложил я.

Дверь конференц-зала открылась, и пять руководителей различных уровней пригласили меня войти.

— Вы должны продемонстрировать веру в ЦРУ, — сказали мне. — Если мы говорим вам, что у нас есть информация, указывающая на то, что вы раскрыты, вы должны нам доверять.

— В этой комнате находятся руководители пяти уровней. Вы все утверждаете, что знаете подробности о том, что я раскрыт, но не хотите мне их рассказать. При этом я единственный здесь, кому это «нужно знать». Это просто нежелание рисковать. Мы все это знаем.

— Если вы не доверяете Управлению, то вам нужно уйти.

— Вы правы, я ухожу.

Сменив тон, со мной стали разговаривать ласково, убеждая меня остаться в ЦРУ. Мой случай был необычным, потому что моя карьера была безупречной — я пережил почти всех и имел солидную репутацию одного из лучших оперативных сотрудников Управления.

16. Штаб-квартира

Из ЦРУ нельзя уйти так же, как с обычной работы. На оформление увольнения уходит не менее недели, особенно у тех, кто проработал в Управлении столько же, сколько я.

Для меня это было время сладкой грусти. Уходить, не завершив свою миссию, мне не хотелось, и я решил, что, хотя моя карьера и закончилась, мне, возможно, удасться найти способ инициировать реформы, чтобы улучшить работу Управления.

Обвинения, которые я выдвинул, пользуясь безнаказанностью, которую давала мне моя предстоящая отставка, были серьезными. Объекты нашего разведывательного интереса были доступны, но в ЦРУ не хотели с ними связываться. Мы построили дорогие офисы, создали программы и многоуровневую систему управления, но единственным результатом стало изобретение отказов от действий. Я знал людей, которые являлись нашими объектами в странах-изгоях, и знал, что мы просто ничего не предпринимаем по поводу них.

Кроме того, Конгресс выделил нам миллиарды долларов на подготовку и размещение за рубежом оперативных сотрудников, работающих под неофициальным прикрытием, но мы этого не делали. По последним данным, Конгресс только что выделил нам 3,5 миллиарда долларов, но заграницу не состоялось ни единого служебного назначения. Это была не только моя проблема. Никто просто не ехал.

Я решил, что хорошим началом станет Генеральный инспектор, и позвонил ему.

— Вы можете прийти завтра в любое время без предварительной записи, — ответили мне. — У нас есть дежурный сотрудник, который ответит на все ваши вопросы. Большинство из нас приходят на работу в 7:00 утра, но поскольку мы любим сначала выпить кофе и съесть пончики, то, возможно, вам лучше прийти после 7:30.

На следующий день я поехал к зданию штаб-квартиры и пробрался через огромную парковку. Один мой друг рассказывал, что в первый день работы он испытывал гордость и волнение, но на второй день его впечатление изменилось: он увидел людей среднего возраста, которые, понуро опустив головы, брели в полумраке своих отдаленных парковочных мест.

Я нашел офис Генерального инспектора, спрятанный глубоко внутри здания штаб-квартиры. На стойке регистрации меня попросили присесть в мягкой, звукоизолированной комнате.

Через несколько минут вошла женщина и села напротив меня. Я представился, а затем сказал:

— Я здесь для того, чтобы обсудить свою обеспокоенность тем, что ЦРУ не преследует свои цели в области агентурной разведки. Мы структурно не склонны к риску, и это выражается в нежелании или неспособности выполнять свой долг.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Вы из какого управления?

— Я из Управления, — ответил я.

— Из какого отдела?

Я описал свой отдел в секретной службе.

— Вы из ФБР? Вы сотрудник правоохранительных органов или сотрудник службы безопасности?

— Нет.

— Значит, вы здесь не для проведения расследования по вопросам безопасности?

— Нет, я здесь, чтобы спросить, что я могу сделать…

— Так, я ожидала встречу с сотрудником правоохранительных органов или кем-то из нашей службы безопасности. Не думаю, что вы тот человек, с которым я должна была встречаться.

После этого она встала и вышла из комнаты.

Потом в комнату вошла другая женщина и представилась. Она описала процедуру подачи жалобы Генеральному инспектору, в рамках которой сотрудник может поднять проблему в течение определенного количества дней после инцидента, добавив, что затем Генеральный инспектор изучает жалобу и в течение 60 дней выносит заключение.

Мое заявление о том, что у нас нет хороших агентурных источников разведывательных сведений и что нам нужно их найти, похоже, сбило женщину с толку. Генеральный инспектор не был создан для решения этой конкретной ситуации.

— Не думаю, что процедура подачи жалоб подходит для того, что я имею в виду. Возможно, мне следует обратиться в Конгресс, где контролируют деньги. Можете ли вы подсказать мне, как правильно с ними связаться, чтобы я мог убедиться, что действую в соответствии с надлежащими процедурами?

Казалось, она была рада, что наша встреча подошла к концу, и дала мне номер телефона офиса на седьмом этаже здания штаб-квартиры, отдела, ответственного за связь между ЦРУ и Конгрессом.

Через несколько месяцев я выяснил причину произошедшего недоразумения. Оказывается, под следствием находился сам Генеральный инспектор. В апреле 2006 года с работы в его офисе была уволена сотрудница ЦРУ по имени Мэри О. Маккарти. Согласно статье в газете New York Times от 25-го апреля 2006 года, «официальная представительница ЦРУ Дженнифер Миллервайз Дайк заявила: “Сотрудница была уволена именно по тем причинам, которые мы указали: несанкционированные контакты с журналистами и передача им секретной информации. Нет никаких сомнений в том, что сотрудница делала и то, и другое. Она лично в этом призналась”».

В других СМИ высказывалось предположение, что Маккарти была источником информации о секретных центрах допросов ЦРУ, расположенных в зарубежных странах, хотя в Управлении так и не подтвердили точный характер секретной информации, которую она передала репортерам. Журналисты, написавшие статьи о центрах допросов, получили Пулитцеровскую премию.

Я не помню имени женщины, с которой я встретился в офисе Генерального инспектора. Возможно, это была Мэри Маккарти, а возможно, это была другая сотрудница офиса Генерального инспектора, ожидающая встречи с сотрудником правоохранительных органов в рамках проводившегося расследования. Не суть важно — в тот день утром в офис Генерального инспектора должен был прийти кто-то из отдела внутренней безопасности для проведения расследования, и они приняли меня за следователя.

Я позвонил в офис, отвечавший за взаимодействие с Конгрессом. Мне сказали, что предоставят информацию, необходимую для надлежащего контакта с членами Конгресса и их сотрудниками. Мне также предложили помощь в организации встреч.

Грейс, бывший аналитик, которая когда-то помогала мне находить людей, занимавшихся оружием массового уничтожения, к тому времени уже перешла на работу на седьмой этаж штаб-квартиры ЦРУ. Услышав, чем я занимаюсь, она рассказала об этом директору ЦРУ Портеру Госсу, сообщив ему, что я не такой уж плохой человек.

Директору захотелось выяснить, что происходит, и он назначил мне встречу на следующее утро в 10:00.

После этой встречи я должен был отправиться в службу безопасности, сдать свой пропуск и навсегда покинуть здание штаб-квартиры. Мои документы об увольнении были подписаны, и все было готово. После того как я покину Лэнгли, я должен был отправиться на Капитолийский холм, чтобы посмотреть, что можно будет сделать.

Когда тем вечером я вернулся в свой номер в отеле, на моем телефоне мигала лампочка — шесть отчаянных голосовых сообщений просили меня связаться с штаб-квартирой. Там узнали, что на следующий день я встречаюсь с Госсом, и запаниковали.

Моя встреча с Госсом была назначена на 10:00, а в штаб-квартире мне назначили более раннюю (в 08:30) встречу с заместителем директора ЦРУ.

Тем временем дома произошел странный инцидент. Моя семья, не получив разрешения от Управления, продолжала жить в Европе, на территории, подведомственной «Сальери». Мои дети вернулись в школу, и одного из них выдвинули на получение награды за общественную деятельность. Группа родителей собралась в школе, чтобы рассмотреть кандидатуры и присудить награду.

Тут появился сотрудник ЦРУ, который засыпал моего сына неуместными вопросами и начал утверждать, что мой ребенок не заслуживает награды. Конечно, этот сотрудник не сообщил, что между нами был конфликт, и что он по закону не имел права знать мою личность и личности членов моей семьи. К счастью, другие родители отвергли его мнение, и награда была вручена.

Двигаясь на восток по шоссе № 123 в Маклине, я повернул налево и в длинной череде автомобилей въехал в штаб-квартиру ЦРУ. Протянув свой пропуск охраннику, который пропустил меня через барьеры, я проехал мимо камуфляжного «Хамви» с установленным пулеметом и повернул направо к огромной парковке за зданием. У северо-восточного входа я ввел свой код безопасности, а затем прошел мимо дюжины электрокаров, готовых к тому, чтобы их по коридорам водили немощные или «полные» сотрудники. Наклейки с именами вроде «Юнис» указывали на их владельцев.

Сопровождающий провел меня в кабинет заместителя директора ЦРУ.

Я объяснил свою ситуацию словами, которые заучил наизусть.

— Я успешный оперативный сотрудник с внушительным и безупречным послужным списком, — заявил я. — Сфабрикованное отстранение от работы на основании ложного обвинения в том, что моя легенда раскрыта, лишили меня возможности выполнять свои обязанности, и у меня не осталось иного выбора, кроме как уйти в отставку.

Накануне вечером он изучил мое дело, и знал все подробности.

— Вы не единственный, кто считает, что ЦРУ может работать лучше. Есть другие правительственные органы США, которые хотели бы отнять у нас значительную часть нашей территории. Исполнительный директор Дасти Фогго знает о вашем деле и внимательно следит за ним. Что нам нужно сделать, чтобы решить эту проблему?

— Мне нужно назначение за границу. Я могу поехать в аэропорт им. Даллеса, сесть на самолет и через 24 часа оказаться в любой точке мира. Мне нужно только разрешение на выезд. У меня отличная репутация, и я никогда не допускал ошибок в оперативной работе.

— Я просмотрел ваше досье. Как насчет назначения на Ближний Восток? Вам это подойдет?

— Спасибо, — сказал я. — Это было бы здорово.

После окончания совещания пришел сопровождающий, чтобы отвести меня в офис Госса. В коридоре я спросил его:

— Чем вы здесь занимаетесь?

— Я специальный помощник Портера Госса, — ответил он.

— Похоже, это быстро продвигающаяся по карьерной лестнице должность.

— На самом деле я перешел с ним из Конгресса. Меня зовут Патрик Мюррей.

— Слышал о вас, — произнес я. Мюррей был тем, кто уволил нескольких высокопоставленных чиновников Управления, когда он и Госс только пришли в ЦРУ. Мюррей имел репутацию жесткого политического интригана. Он провел меня через тяжелую дубовую дверь в кабинет директора.

— Спасибо, сэр, — сказал я, — за то, что дали мне возможность с вами познакомиться.

Никогда ранее я не обращался к кому-либо в Управлении со слова «сэр».

Госс пожал мне руку и ответил:

— Я прослышал, что вы подумываете об уходе, и попросил организовать эту встречу. Мы наращиваем наши секретные возможности, и если один из наших самых опытных сотрудников, работающий под неофициальным прикрытием, уходит, я должен знать, почему. — Он казался искренне обеспокоенным.

— Я много лет подряд работал за границей, в разных местах, и это был хороший период моей жизни. Идея выйти за пределы наших посольств хороша, но бюрократия видит в этом угрозу. Все коллеги из моей учебной группы и из нескольких предыдущих и последующих выпусков давно ушли со службы.

Нам выделили миллиарды долларов на создание разведывательной программы, не связанной с Государственным департаментом, и за последнее десятилетие мы потратили на нее еще миллиарды, но несмотря на все эти деньги, у нас не появилось ни на единого сотрудника за рубежом больше, чем было раньше.

Бюрократия относилась ко мне лучше, чем к большинству, и казалось, что наконец-то настал мой час. Но сегодня утром, перед тем как прийти на работу, я узнал, что появилась вакансия на Ближнем Востоке.

Госс, должно быть, хорошо ладил с избирателями за время своей долгой карьеры конгрессмена. Он внимательно слушал, и я поверил, что он честный человек.

— Что мы можем сделать, чтобы решить вашу конкретную ситуацию?

— Похоже, она решена. Заместитель директора открыл для меня вакансию на Ближнем Востоке. У меня есть опыт работы в этом регионе, и я могу восстановить старые контакты и сразу же наладить новые.

— Тогда давайте приступим к делу.

Я поблагодарил его и вышел из его кабинета. Вернувшись в отдел кадров, я отменил свою отставку, после чего отправился оформлять поездку на Ближний Восток.

Однако в «отстойнике» все посмеялись.

— Ты же на самом деле ничего не решил, да? После всей этой шумихи, которую ты поднял, ты получил все то же жалкое назначение на Ближний Восток, которое у тебя было, когда ты только начинал работать в организации.

Я позвонил жене, и она тоже рассмеялась, но добавила:

— Если ты думаешь, что сможешь там чего-то добиться, то давай поедем.

Я был умнее и опытнее, чем во время нашего предыдущего назначения в этот регион, и, имея свободу путешествовать по миру, знал, что смогу достичь бóльших результатов. Я начинал все сначала и был полон энтузиазма и энергии.

Я бродил по зданию штаб-квартиры, встречаясь с сотрудниками, чтобы найти новые наводки на объекты, и убедиться, что смогу возобновить дела, которые были приостановлены во время моего перерыва в работе.

Большинство людей, которых я посетил в Лэнгли, казались искренне воодушевленными моим новым назначением, поэтому я выпытывал у них идеи относительно оперативной работы. Несколько сотрудников сказали: «Нас интересует этот человек, вот здесь, и вот его номер телефона». Такие конкретные объекты разведывательного интереса — на вес золота, и я сделал заметки и планировал сразу же приступить к работе над ними.

Один из столов возглавлял мужчина с большим брюхом. Он откинулся на спинку стула и произнес:

— Я не знаю, кто вы такой, и прежде чем рассчитывать на что-либо в нашем регионе, вы должны рассказать мне о себе. Пришлите мне что-нибудь. — Он продолжал бубнить и разглагольствовать. — Конечно, нам нужен настоящий оперативник… ну, э-э… или почти настоящий, хотя с такими людьми, как вы, нам не очень везло. — Он перечислил некоторые неудачные операции, проведенные «такими людьми, как я».

Я прервал его:

— Каковы ваши планы? Вы будете занимать эту должность еще некоторое время?

Он вздохнул.

— Ну, я собирался стать руководителем резидентуры в …стане, но провалил проверку на полиграфе. Мне сказали, что я буду оставаться здесь, пока все не прояснится. Сроки мне не назвали, но это может занять год или два.

Я был рад, что не накричал на этого человека. Его жизнь находилась в подвешенном состоянии, его подозревали в нарушении правил безопасности, которое он, вероятно, не совершал. Карьера этого бедняги, вероятно, была закончена, и он переживал тяжелые времена, поэтому и вел себя как зануда.

Однако доля сотрудников штаб-квартиры с хорошими идеями была довольно высокой — по крайней мере, у трети из тех, с кем я разговаривал, имелись конкретные люди, по которым они хотели, чтобы я позвонил. Даже у того толстого парня было пара-тройка наводок.

Я собрал всю эту информацию и разработал несколько оперативных предложений: для посла из государства-изгоя, ученого-ядерщика из государства-изгоя и ученого-химика из государства-изгоя. Я отправил предложения в новую резидентуру, на которую я должен был работать на Ближнем Востоке. У меня было еще с дюжину предложений, которые я мог отправить, если бы эти были одобрены. Кроме того, я восстанавливал дела, которые закрыл «Сальери».

Выходя из штаб-квартиры в тот вечер, я столкнулся с Ломаном.

— Эй, поздравляю с наградой твоего сына за общественную работу, — произнес он. — Скажи, что это я слышу о том, что эта награда не заслужена?

«Один по цене двух», который был в комиссии, позвонил людям в штаб-квартиру и сказал им, что мальчик на самом деле не соответствует требованиям. В нашей якобы секретной организации информация дошла до Ломана, а Ломан рассказал мне об этом — и все это за 36 часов. Мелочность была невообразимой — или, скорее, вполне вообразимой, должен сказать.

— Ломан, я прищучу этого ОПЦД.

Я не имел в виду ничего конкретного, но знал, что мой комментарий сразу же дойдет до парочки ОПЦД и даст ей повод для беспокойства.

17. Начать сначала

Сев на самолет, я улетел на Ближний Восток. Я нашел школы для своих детей и убедился, что у меня достаточно наличных денег; снял временную квартиру и офис, начав подготовительные работы для переезда на постоянное место жительства. Мои документы на проживание и документы компании были в порядке. То, что обычно могло бы занять месяцы, заняло пару дней, потому что с этим регионом я уже был знаком.

Наблюдался рост в строительстве, но больше ничего особо не изменилось. Постоянные жители все еще были там, и везде, где я ходил, мне попадались знакомые лица. Я пошел на ужин со старыми друзьями и зашел в клубы, в которых когда-то состоял членом; проехал мимо старого дома, в котором мы жили, вспоминая, как мои маленькие дети играли во дворе.

На первую партию оперативных запросов, отправленных на одобрение, еще не поступило никакого ответа. Я отправил еще несколько предложений по возобновлению дел, которые были приостановлены с момента моего последнего назначения. Меня особенно интересовали два ученых-ядерщика, обладавших хорошим доступом. Я был горд своим списком: он включал некоторых из наших самых важных объектов в нескольких государствах-изгоях.

Из штаб-квартиры поступило срочное сообщение: им понадобилась информация от одного из моих объектов о военной программе его страны — и понадобилась немедленно. Президент Буш готовился принять решение, и в Лэнгли хотели предоставить ему необходимую для этого информацию. Мой объект не был особо полезен, он находился только на стадии развития отношений и еще не был официально завербован. Но он был лучшим из всего, что у нас было. Я напечатал запрос на «холодный контакт» с объектом и добавил его к запросам, которые были отправлены в местную резидентуру.

С тех пор, как я побывал там несколько лет назад, структура местной резидентуры ЦРУ изменилась. Тогда там были только начальник и я. Мой начальник был на двадцать лет старше меня и превосходил меня по званию на три ступени. Теперь резидентура состояла из начальника, заместителя начальника и начальника отдела. Похоже, я оказался в самом низу цепочки принятия решений. Кроме того, начальник со своей женой являлись «один по цене двух», а это означало, что жена представляла собой еще одного начальника, с которым нужно было иметь дело.

Пока я ждал ответов, штаб-квартира связалась со мной и попросила вернуться в США для участия в еще одной конференции.

На конференции, проходившей в одном из городов США, я встретился со своими коллегами, и мы обменялись приветствиями. Один из них участвовал в допросах захваченных террористов. Никаких пыток не применялось, этот человек заставлял подозреваемых говорить, проводя с ними много времени и разговаривая с ними в вежливой форме, задавая вопросы.

— Большинство заключенных, — рассказывал он, — были напуганными, невежественными детьми. Мы приводили террориста, получали информацию, связывались с иностранными правительствами, и они сразу же отправляли свою полицию, чтобы забрать этих людей. Полученная от них информация приводила к впечатляющим арестам по всему миру, иногда попадались люди, которые были на грани совершения крупных терактов.

Мой коллега занимался допросами более двух лет и за это время почти не видел свою семью. Допросы предоставляли бóльшую часть информации, которой располагало ЦРУ о текущих террористических операциях.

Однако сотрудник офиса Генерального инспектора в штаб-квартире передал информацию о центрах допросов газете WashingtonPost, что положило конец работе моего коллеги. Хотя он выполнял одну из самых важных задач Управления, по возвращении в штаб-квартиру он обнаружил, что стал «токсичным» — никто не хотел с ним разговаривать.

Многие из присутствующих на конференции сотрудников были в Управлении новичками, принятыми на работу после крупных чисток. Некоторые из них все еще проходили стажировку в Вашингтоне, округ Колумбия.

Выступающие вышли на сцену. В задней и боковых частях нашего конференц-зала сидели сотрудники административной службы, все они оказались огромными людьми. В полдень они заказали еду из фаст-фуда, и пока они поедали изысканные высококалорийные блюда, разговоры затихли. Как и в последние два десятилетия, темой выступлений было предстоящее увеличение числа разведывательных программ Управления, не связанных с Государственным департаментом. Как позже мне сказал в частной беседе один из приглашенных: «Как только штаб-квартира получит все деньги от Конгресса, они объявят о провале и перейдут к чему-то другому. Мы никогда не увидим той численности за рубежом, которую обещали в Лэнгли».

Недавно Конгресс спросил Управление, сколько новых сотрудников оно наняло в качестве оперативников, не работающих под дипломатическим прикрытием. В ЦРУ подсчитали количество, сложив всех вспомогательных сотрудников, сотрудников, проходящих обучение, и людей, назначенных на должности в Соединенных Штатах. Цифра выглядела неплохо.

После того, как президент Буш выступил с речью об «Оси зла», Управление начало отправлять моих коллег с заданиями в эти и другие государства-изгои. Они не проводили там никаких разведывательных операций — просто посещали, останавливались в отелях и возвращались, чтобы написать подробные отчеты о своих поездках, и о них обо всех ЦРУ проинформировало Конгресс. Это стало известно в штаб-квартире как «туризм по оси зла».

Каждый день я проверял, пришло ли разрешение на холодный контакт с нашим «оружейным» объектом. Ничего.

На конференции мы разбились на небольшие группы, чтобы провести мозговой штурм по поводу сложных оперативных проблем, например, как привлекать к сотрудничеству политических лидеров в государствах-изгоях. Я был модератором своей группы, и мне было трудно заставить коллег сотрудничать. Один предлагал идею, а остальные соревновались в перечислении причин, по которым ее нельзя реализовать.

— Никто не имеет права использовать слово «невозможно», — высказался я. — Никто не имеет права критиковать идею, объясняя, почему она не сработает.

Как только они почувствовали, что могут свободно высказывать свои мысли, не опасаясь бессмысленных возражений, сразу же было предложено несколько хороших идей.

Докладчики сказали нам, что Управлению нужно больше сотрудников для работы в Ираке, Пакистане и Афганистане, и, похоже, в ближайшие месяцы нам придется выделить около шести человек из нашей группы. Сидящий рядом со мной мужчина прошептал:

— У меня есть решение. Мы можем удовлетворить потребность в людях, отправив наших шестерых руководителей. Хильда, Эрни, Брюс, Вик, Элвуд и Гровер — все они отлично подойдут. Когда они начнут продуктивно работать в Ираке, в Лэнгли тоже все заработает лучше.

Большинство моих коллег не были в восторге от поездки в Ирак, Афганистан или Пакистан и начали репетировать свои оправдания. Они были слишком стары или слишком молоды; у одного сотрудника была девушка, которую он не мог оставить; у другого, гея, был партнер, которого он не мог бросить.

— Мы что, какая-то военизированная организация? — спросил один из коллег.

— Ну, да, на самом деле, мы такие и есть, — ответил другой.

Управлению было трудно найти людей для заполнения вакансий в Ираке. Проблему можно было решить, например, путем награждения за службу там благодарностью в приказе или медалью, либо путем ускорения продвижения по службе и предоставления престижных заданий сотрудникам, прошедшим там службу. Вместо этого работа в Ираке считалась делом для лохов: новичков или тех, кто не имел влияния или связей в организации. Ни один из высокопоставленных чиновников-мандаринов не рассматривал возможность своей отправки в Ирак. ЦРУ — гражданская организация, и сотрудники могли отказываться, особенно если они были из других подразделений, а не из ближневосточного.

Ответа на мой запрос о холодном контакте с «оружейным» человеком все еще не поступило. Нужно понимать, что подобные оперативные запросы пересекали множество юрисдикций. Мне нужно было получить одобрение от моей местной резидентуры, — несмотря на то, что она никак не была вовлечена в этот процесс. Мне нужно было получить разрешение от структурных подразделений Управления0, ответственных за страну проживания объекта, от подразделений, ответственных за европейскую страну, где я планировал с ним встретиться, и от подразделений, ответственных за проблему распространения ядерного оружия, — и все они были крупными разветвленными бюрократическими структурами. До сих пор мне не удавалось пройти дажу местную резидентуру.

В конце концов, холодный контакт не состоялся — было уже слишком поздно, — поэтому президент вынужден был принять решение, не имея той информации, которую мы могли бы ему предоставить, и все потому, что местный начальник был слишком напуган, чтобы дать разрешение. Неизвестно, смог бы я предоставить необходимые разведывательные сведения; неясно, оказалось бы они решающими для принятия решения; но я уверен, что мы подвели президента Буша и Кондолизу Райс (которая, кстати, точно знает, о каком решении я говорю), и я сожалею, что ничего не сделал; я должен был пойти на контакт в любом случае.

Дела шли неважно, и это было обычным явлением. Мои предложения руководителя пугали. Мне следовало бы действовать помедленнее, но я неправильно оценил набранный темп и поспешил. Новый дух, который я почувствовал после встречи с Госсом, заставил меня поверить, что теперь все будет по-другому, но это оказалось не так — ни на йоту.

Из резидентуры мне прислали копию списка своих разведывательных мероприятий за предыдущий месяц. Они выглядели занятыми, но при ближайшем рассмотрении список оказался сильно раздутым — множество действий, конечно, но никаких значимых объектов. Мое сердце упало. У меня стал закрадываться вопрос, не стал ли я слишком старым и уставшим, чтобы продолжать бороться с этим чудовищем.

Через месяц пребывания на Ближнем Востоке начали поступать ответы. Первые из них касались возможных мест расположения моего постоянного офиса и дома. Вместо однозначного «да» или «нет» ответы были расплывчатыми: «Этот район, возможно, подойдет».

Затем последовал длинный список вопросов о моих оперативных предложениях, а также о причинах, по которым все может пойти не так. После того, как я отвечал на вопросы, следовали новые. Время, которое в Центре уходило на принятие решения, делало невозможным продолжение оперативной работы. В одном случае — когда я уже несколько раз встретился с объектом — начальник спросил: «А что ты ему скажешь, когда он спросит, откуда ты узнал его имя?»

Мой коллега Ломан был направлен в одну из стран Северной Африки. Там он подчинялся непосредственно штаб-квартире, минуя местное представительство Управления, и тем не менее, он тоже не получал никаких ответов на свои запросы на утверждение операций.

В конце концов, он полетел в Лэнгли, нашел компьютерный терминал и сам ответил на свои запросы, утвердив их все, после чего вернулся в Северную Африку и продолжил свою работу. Когда ему понадобились новые разрешения, он снова отправился в штаб-квартиру и утвердил их самому себе. Так он продолжал отвечать на свои собственные сообщения в течение примерно полугода, пока его не застукали.

Руководство штаб-квартиры было в ярости, и эта история разлетелась по всей организации, печально прославив Ломана. В конце концов, — и это самое невероятное, — он отделался лишь строгим выговором; ему просто сказали, чтобы он так больше не поступал.

На этом новом служебном задании на Ближнем Востоке мне еще никогда не доводилось встречаться со своим непосредственным начальником, поэтому я попросил его о встрече. Я думал, что, встретившись лицом к лицу, я смогу убедить его одобрить мои оперативные предложения. Во время своей предыдущей командировки на Ближний Восток, я, чтобы встретиться со своими коллегами, подбирал их на своей машине. Сегодня такой способ считался слишком рискованным, поэтому нам нужно было встретиться в США, и я полетел обратно только ради этой встречи.

В штаб-квартире я прошел мимо статуи прославленного основателя Центрального разведывательного управления, «Дикого Билла» Донована, и портретов директоров ЦРУ, начиная от Донована и до неудачников и слабаков 1990-х годов: Уильяма «Мягкого Билла» Уэбстера, Бобби Гейтса, Вулси, Дейча и Уставшего Тенета. В ожидании начальника я уселся в конференц-зале.

Но он так и не появился. Это было невероятно, но он послал вместо себя свою жену. Выглядела она бледной и измученной, дышала с трудом, однако язык ее тела говорил о том, что она считала себя моим руководителем. Вероятно, так оно и было.

Женщина объяснила, как она и ее муж устроились на работу в Управление. Либо это она получила работу, а потом привела своего мужа, либо все было наоборот, я уже не припомню.

— С какими агентами вы имеете дело? — спросил я.

— Я не занимаюсь оперативными делами, — ответила она. — Я руководитель.

Она ожидала от меня почтения, но казалась милым человеком и была ближе всего к тому непосредственному боссу, с которым я сталкивался за долгое время. Как я и предполагал, в резидентуре просто боялись моих оперативных предложений. Там никогда не просили, чтобы меня отправляли на их территорию, а я сразу же после прибытия начал засыпать их предложениями, которые они считали очень рискованными.

Она описала операции, которые они проводили в резидентуре. Работа была напряженной, но все задания были тривиальными — встречи с контактными лицами, походы на дипломатические вечеринки и трата огромного количества времени в Интернете, просматривая базы данных резюме и вакансий в поисках наводок.

— Вы должны искать потенциальных информаторов в Интернете, — посоветовала она, мудро кивая головой.

Вернувшись на Ближний Восток, меня охватило мрачное настроение. Мне никогда не удасться продвигать разведывательные операции через всех этих робких бюрократов. Я сидел и часами таращился в стену.

Я вполне освоил психологию организации и если бы захотел, то мог бы остаться на зарубежной службе навсегда, но мне все это уже осточертело. Может быть, все действительно закончилось, и я оказался в тупике, разыграв все свои карты. Дальнейшие попытки проводить разведывательные операции — по крайней мере, серьезные — были безнадежными. Руководство ЦРУ в течение последних полутора лет вело себя настолько уклончиво, что даже не было ясно, на какого бюрократа я работаю. Но хотя я и погрузился в душевную пучину, я хорошо помнил, как многие из моих коллег развалились еще и физически, и решил, что со мной этого не случится. Я поднимался с кресла и каждый день бегал по тем же пустынным полям, и по тем же тропам, что и много лет назад, однако меня переполняла печаль от осознания, что мой шанс сделать все, что только можно для своей страны, быстро ускользает.

В мае 2006 года Портер Госс подал в отставку. Он был хорошим человеком, но бюрократия его измотала.

Неделю спустя исполнительный директор Дасти Фогго подал в отставку по подозрению в коррупции. Более 30 агентов из различных правоохранительных органов провели рейд в его офисе и доме[96]. Тринадцатого февраля 2007 года Фогго был обвинен в коррупции в связи с расследованием дела Рэнди «Дюка» Каннингема, бывшего конгрессмена, который сейчас находится в тюрьме[97]. В новостных статьях утверждалось, что это Госс назначил Фогго, что было правдой, — но Госс назначил его по рекомендации высокопоставленных чиновников штаб-квартиры. У Госса был свой кандидат на должность исполнительного директора.

Первым делом новый директор Майкл Хейден продвинул по службе «Подтяжки», отстраненного от дел Госсом. «Подтяжки» по-прежнему был известен среди моих коллег своим высказыванием: «За всю свою карьеру в ЦРУ я ни разу не видел случая, когда кто-то избегал риска». Хейден считал, что возвращение «Подтяжек» будет полезно для морального духа Управления, однако никто из моих знакомых по нему не скучал.

Хейден был генералом ВВС, и ходили слухи, что Лэнгли могут захватить военные. Но они быстро утихли, когда бюрократы поняли, что Хейден оказался одним из них. Да, он был военным, но также он был и генералом Пентагона. Его первые сообщения сотрудникам касались «разнообразия как работы, критически важной для выполнения задания», а также благодарности своим подчиненным, которых он называл по имени: «Чип проделал замечательную работу, но мы рады видеть, что он переходит на новую должность главы…».

Весной 2006 года американская разведывательная деятельность в Европе была прекращена. В Управлении уже давно боялись проводить разведывательные операции во Франции. Затем наша итальянская резидентура отправила каблограмму в офисы ЦРУ по всему миру, в которой сообщалось, что она не намерена более одобрять поездки сотрудников Управления для проведения операций в Италии, поскольку с ранней весны до поздней осени было трудно забронировать номера в отелях.

Звучит невероятно, но это факт.

Резидентура в Швейцарии, видимо, сочла, что это хорошая идея, и также разослала по всему Управлению меморандум, в котором говорилось, что гостиничные номера очень трудно забронировать и что они не хотят, чтобы кто-либо пытался работать в Швейцарии с ранней весны до поздней осени.

Следующей была резидентура в Германии, которая заявила, что в связи с предстоящим чемпионатом мира по футболу в стране будет усилены меры безопасности и, конечно же, все гостиницы будут забронированы, поэтому разведывательные операции в Германии будут невозможны. На всякий случай, если кто-то все же попытается это сделать, резидентура установила чрезвычайно сложные требования к документам для всех сотрудников, желающих там работать.

Никто не счел необычным тот факт, что значительная часть территории, на которой вело свою деятельность Управление, оказалась просто закрытой. Америке не нужно шпионить за немцами, французами, итальянцами или швейцарцами — они свободные люди, не представляющие угрозы для Соединенных Штатов, — но Европа является перекрестком мира, лучшим местом для поиска и встреч с информаторами и агентами, связанными с оружием массового уничтожения и терроризмом. Закрытие Европы лишает ЦРУ как минимум половины его возможностей по поиску ценных источников информации.

Я написал заявление об увольнении. Я проработал в Управлении достаточное количество лет, чтобы иметь право на пенсию, за исключением одной небольшой детали — я еще не был достаточно стар. И я мог бы проработать еще несколько лет, ничего не делая, а потом получить пенсию, но это была не та жизнь, которую мне хотелось вести.

Как раз когда я собирался подать второе и последнее заявление об увольнении, мне пришло необычное сообщение из штаб-квартиры: мне и семерым моим коллегам приказали немедленно прибыть в Ирак. Война шла не очень хорошо, и ЦРУ потребовались дополнительные силы. Мы с женой обсудили это сообщение и решили, что мне нужно поехать. Я по-прежнему был готов уйти из ЦРУ, но уйти хотелось с высоко поднятой головой; я не мог уйти, не выполнив свою часть работы в Ираке. Америка попала там в затруднительное положение, а я ничего не сделал, чтобы помочь. Возможно, мое служебное назначение туда раскроет более активную и агрессивную сторону Управления.

На следующий день я отправился в штаб-квартиру, чтобы подготовиться. Я обратил внимание, что о своем приказе в Лэнгли забыли проинформировать руководителя моей местной резидентуры, и я воспользовался этим упущением. Когда в прошлом объявлялся набор добровольцев для проведения любой операции, включая Ирак, я вызывался всегда, но мой местный начальник неизменно это блокировал. Нынешний шеф не хотел, чтобы я находился на его территории и участвовал в разведывательных операциях, однако мой отзыв Центром стал бы для его подведомственной структуры оскорблением.

Когда я вернулся в штаб-квартиру и мое назначение в Ирак было утверждено, я написал руководителю резидентуры вежливое сообщение с извинениями за то, что не связался с ним раньше, а штаб-квартира извинилась за то, что не поставила его в копию нашей переписки. Резидент пришел в ярость и ответил потоком угроз и оскорблений.

Чтобы сгладить ситуацию, я написал: «Я отправляюсь в Ирак по приказу штаб-квартиры для выполнения важнейших миссий нашей страны. Я принес вам свои извинения, и штаб-квартира извинилась перед вами за то, что проинформировала вас с недельной задержкой. Если хотите, начните против меня дисциплинарное разбирательство, но больше извинений не будет. Человек, отправляющийся в Ирак служить своей стране, не должен подвергаться нападкам со стороны бюрократов, которые сами отказываются там работать».

Из восьми человек, которых направляли в Ирак, я согласился сразу же. Один отказался, двое ответили: «Да, но мне понадобится несколько месяцев, чтобы подготовиться к поездке»; четверо сказали: «Я определенно готов и хочу поехать немедленно, но из-за важных дел, которыми я сейчас занимаюсь, мне может понадобиться некоторое время, чтобы освободиться».

После 11-го сентября в Управлении было мало людей с военной подготовкой, и для большинства сотрудников было непривычно думать о переходе из офиса или посольства Государственного департамента в зону боевых действий. Отправка в зону боевых действий не всегда благоприятно сказывалась на карьере. Один бывший высокопоставленный сотрудник ЦРУ трижды отказывался от предложения отправиться во Вьетнам и вместо этого нашел себе приятную работу в другом месте. Если бы он поехал во Вьетнам, его бы эвакуировали вместе с сотнями других оперативников, когда пал Сайгон, и потом эти сотрудники, внезапно оставшиеся без работы, бродили по коридорам штаб-квартиры в поисках заданий. «Пока они искали работу, я получил одно из лучших и самых продуктивных назначений в своей карьере», — написал потом он[98].

18. Водитель «Ремингтона»[99]

Когда я прибыл, штаб-квартира была сонной. Была пятница перед трехдневными выходными, и место казалось пустынным. Я подготовился к поездке, получив необходимые удостоверения личности, а также прошел дополнительное обучение по оказанию первой медицинской помощи и обращению с огнестрельным оружием.

Курс по обращению с огнестрельным оружием проходил в стране реднеков. Инструкторы носили козлиные бородки и плотно натянутые бейсболки, парковка была забита дорогими, яркими автомобилями, купленными на высокие располагаемые доходы — от 200 до 400 тысяч долларов на человека.

Я догадался, что эти деревенщины, обучающие стрельбе из огнестрельного оружия, — это те же люди, которые проводил курс сопротивления захвату в плен и допросам. В тот раз мне никак не удалось увидеть этих людей, так как я все время был с мешком на голове, но я был уверен, что узнал их голоса. Из любопытства я промахнулся при стрельбе из пистолета и выкрикнул:

— Господи ты боже мой!

— Эй, не произноси имя Господа всуе, — ответил один из реднеков.

На курсе по стрельбе из стрелкового оружия учили практической стрельбе, то есть быстрому извлечению оружия и ведению огня большим количеством боеприпасов на близкой дистанции. В морской пехоте, напротив, учили стрелять из стабильного положения, с меньшей скоростью — то есть меткой стрельбе на большие дальности.

Мне повезло, что меня направили на эту программу, потому что другой вариант обучения стрельбе из стрелкового оружия проводился в большом учебном центре ЦРУ, где курсанты ночевали в открытых бараках. По слухам, храп стоял просто ужасный. В армейском учебном лагере это никогда не было проблемой, потому что все были молоды, однако сейчас, с большим количеством мужчин среднего возраста, да еще и находящихся не в лучшей физической форме, это могло быть просто оглушительным.

Я оказался единственным оперативным сотрудником, проходящим курс огневой подготовки; остальные участники были вспомогательным персоналом. Они были надежными, но замкнутыми, не любившими разговаривать. Я сам интроверт, но заставляю себя быть общительным. Они же были рады своему молчанию.

Мы стреляли патрон за патроном и играли в пейнтбол. Реднеки были довольны нашей стрельбой, но недовольны нашими результатами в пейнтболе. В меня много раз попадали, и все мое тело было покрыто красными синяками.

Далее был курс, чтобы познакомить нас, насколько это было возможно, с Ираком. Этот курс также был полон людей из вспомогательных подразделений. Один из докладчиков назвал назначение в Ирак «шансом всей жизни», и я с ним согласился. Человек, сидевший рядом со мной, произнес:

— Одно из многих преимуществ быть американцем заключается в том, что мы — воинственный народ. Представьте, что вы из Люксембурга, где боевые действия никогда не случатся. После войны во Вьетнаме был долгий период затишья, когда человек не мог найти место боевых действий, как бы он ни старался, но американец всегда сможет найти войну, если будет терпелив и подождет достаточно долго.

Я кивнул.

На нашем курсе по оказанию первой помощи делался акцент на самом базовом навыке: остановке кровотечения. Чрезмерное кровотечение было основной причиной смерти американцев в Ираке, поэтому необходимо было предпринимать немедленные меры, чтобы его остановить. Жгуты были во всех аптечках первой помощи, и мы практиковались в их применении. Курс начался с показа слайдов с изображениями ужасных ран, от вида которых некоторых из нас стошнило.

В выходные перед самым моим отъездом меня навестила семья, и мы прекрасно провели время. Дети играли в бассейне отеля. Мы отправились в новый авиационный музей возле аэропорта Даллес, а потом поиграли в мяч на школьной площадке поблизости. Было приятно насладиться этими моментами нормальной жизни, прежде чем погрузиться в неопределенность.

Наконец я был готов; мы уже собирались вылетать в Ирак. Согласно инструкциям, никто не должен был носить военную униформу или иметь при себе военное снаряжение, такое как кобуры, но когда я прибыл, то увидел, что наши ребята были с коротко стриженными головами и в камуфляжных брюках в стиле «стреляй в меня первым». Прилетевший транспортник высадил группу людей, и я узнал некоторых своих друзей, возвращавшихся из Афганистана.

Самолеты подлетали к аэропорту Багдада на большой высоте, а затем медленно снижались, описывая круги, чтобы избежать полета на низкой высоте, который делал их легкой мишенью при заходе на посадку.

Воздух был наполнен пылью и вихрями, поднятыми лопастями вертолетов.

Когда я прибыл на свое место, один человек выдал мне сумку с простынями и ключ от трейлера. Я был в восторге от того, что оказался в зоне военных действий, но мне пришлось столкнуться со своим самым большим страхом: жить с несколькими другими людьми в небольшом помещении. Мои соседи по комнате были недовольны тем, что в их маленькую жилплощадь прибыл еще один человек, но они оказались хорошими людьми, мы старались быть вежливыми и соблюдать негласные правила порядка и гигиены.

Я оставил свои сумки и отправился в офис. Была полночь, но на работе было еще много народа. Было необычно, чтобы кто-то приходил в резидентуру и говорил: «Я здесь, и готов к работе». Наших людей обычно назначали на конкретную должность, и по прибытии их встречал кто-то из сотрудников. Я нашел одного из руководителей офиса, и мы поболтали некоторое время, но потом он сказал мне возвращаться утром.

Я пролежал в постели всю ночь, страдая от смены часовых поясов, но счастливый. Это было не то же самое, что первая ночь, которую я провел на койке в учебном лагере морской пехоты. Там, после дня отжиманий и издевательств, я спрашивал себя: «Во что я вляпался?» В Ираке я был так взволнован, что почти не мог спать. Все было новым — все было нереальным, и я не мог дождаться утра, каждые полчаса смотря на часы.

Утром я явился в офис, где руководители провели совещание. Я был ни рыба, ни мясо: словно человек, вернувшийся с поля боя, я не входил в их систему управленческой иерархии, да и не хотел входить. Единственное, что я умел делать, — это собирать разведывательные сведения. Руководители офиса поняли это и поручили мне работать с сетью иракских агентов.

Я взял ключи от бронированного автомобиля и через несколько часов начал свои первые встречи с агентами. В тот вечер я нашел в офисе свободный стол, разложил заметки, которые собрал за день, и начал составлять свои первые отчеты. Мне предстояло еще многому научиться о том, как ЦРУ работает в офисной среде. Я не знал, как пользоваться телефонной системой или офисным оборудованием; свою первую ночь я провёл за компьютером, пытаясь привести свои отчёты в надлежащий формат, чтобы они были полезны. В течение той первой недели я спал, когда мог, выхватывая по несколько часов то тут, то там.

Сотрудники ЦРУ в Ираке были совсем другого сорта. Некоторые из них были блестящими специалистами, многие свободно говорили по-арабски, и все они были очень смелыми людьми. На ежедневных совещаниях в офисе я был впечатлен тем, как мои коллеги понимали ситуацию. Они были самыми умными людьми в Управлении. Темп работы был высоким, и нередко можно было услышать: «Вчера вечером мы убили этих парней. Сегодня вечером убьем других».

Как всегда, самым сложным оказалось понять бюрократию. Например, для одного из отчетов, который я готовил, мне нужно было узнать больше об определенном районе недалеко от Фаллуджи. Я отправился в офис представителя армии, расположенный в полуприцепе, и он рассказал мне об обстановке в этом районе города. Но каким-то образом я пересек границы бюрократической территории — прежде чем разговаривать с солдатом, я должен был получить разрешение от бюрократа ЦРУ, а затем мне нужно было снова посетить бюрократа, чтобы отчитаться ему о своей встрече. Моя первая неделя вышла беспокойной, потому что я не понимал этих бюрократических правил. Пришлось изучить всех ключевых игроков и их подведомственные территории.

Тем не менее, это было прекрасное задание; в целом, у меня была свобода выходить из офиса и выполнять свою работу. В резидентуре было целых восемь уровней управления, чьи цепочки подчиненности петляли, словно щупальца. Находясь вне офиса и работая напрямую с информаторами, я работал более эффективно, и это благотворно сказалось на моем психическом здоровье. Подчиняться стольким руководителям было бы очень трудно.

Наши информаторы предоставляли потенциально огромный поток сведений. Руководство офиса осознавало это: в конце концов, меня и отправили, чтобы я его использовал. Следующим шагом было ввод этой информации в систему, чтобы ее можно было как-то реализовывать.

Формы разведывательных донесений и отчетов часто менялись, и мне приходилось идти в ногу со временем. Это напоминало мне описание Марка Твена о плавании по Миссисипи. Он писал, что капитаны речных судов должны были запоминать реку — сложная задача, тем более что русло постоянно менялось, поэтому они сначала запоминали реку, а затем разговаривали с капитанами проплывающих мимо судов, чтобы узнать об изменениях на предстоящем участке. Необходимые фразы в разведывательных отчетах менялись, добавлялись или удалялись; менялось написание слов; все менялось, и все эти изменения нужно было заучивать и постоянно обновлять.

В первую неделю я изо всех сил старался помочь уничтожить ячейку террористов-смертников, найти пропавших американских солдат, обнаружить самодельные взрывные устройства (СВУ) и определить местонахождение важных членов «Аль-Каиды». Координаты, подученные с помощью глобальной системы позиционирования, помогали точно определять местонахождение террористов и СВУ. Донесения были простыми и лаконичными: СВУ находится за средним столбом ограждения на южной стороне дороги; террорист живет по этому адресу, по этим координатам.

Однажды я вылетел на вертолете на место встречи, и мы приземлились одновременно с другим вертолетом. При посадке поднялась пыль, и позже летчик рассказал мне, что он был ослеплен пылевым облаком и чуть не столкнулся с другим «бортом».

Когда все, наконец, утряслось, зазвонил телефон, — звонил приятель из Лэнгли.

— Послушай, тот руководитель твоего ближневосточного задания действительно преследует тебя, приятель. Он вернулся в штаб-квартиру и рассказывает об этом всем, кто готов его слушать.

Начальник «один по цене двух» все еще был зол на меня за то, что я поехал в Ирак, не согласовав с ним эту поездку заранее. Он хотел наложить на меня дисциплинарное взыскание, как я ему и предложил, но не нашел в штаб-квартире никого, кто был бы готов этим заняться.

Справедливости ради, этот начальник ОПЦД был искренне обижен тем, что я сделал, и искренне полагал, что меня нужно наказать. Работа в ЦРУ научила его защищать свою территорию и требовать уважения к своей роли руководителя. Он относился к этому так же серьезно, как я к миссии Управления.

В морской пехоте я был бы столь же безжалостен к любому, кто ослушался бы системы, и наказание было бы быстрым. Но Корпус не требовал от морских пехотинцев подчиняться симулянтам. Морская пехота не запутывала ситуацию, когда приходило время выполнять свое предназначение. В морской пехоте никогда бы не поставили офицера низшего ранга и его жену во главе офицера более высокого ранга.

Надев кевларовые бронежилеты с толстыми керамическими пластинами на груди и спине, мы с коллегой погрузили оружие и боеприпасы в бронированный автомобиль и отправились на встречу с человеком, обладавшим информацией о группе террористов-смертников. Подобрав его на нашей машине, мы нашли затененное место, чтобы припарковаться.

Ячейка состояла из молодых суннитов в возрасте от пятнадцати до чуть старше двадцати лет, как парней, так и девушек. Их целью были отдельные группы американских солдат. Идея заключалась в том, что американские солдаты, несущие патрульную службу, будут начеку и готовы защищаться от приближающихся молодых парней, но сочтут женщин безобидными. Таким образом, женщина-смертница сможет подойти ближе к американским позициям.

Суннитские террористы, как правило, придерживались более строгой версии ислама, запрещавшей контакты между мужчинами и женщинами, но парням и девушкам нужно было общаться, чтобы планировать атаки. Когда мы с коллегой углубились с нашим информатором в детали, мы поняли, что основной деятельностью банды был флирт. Парни и девушки часами болтали по телефону, якобы планируя самоубийственные атаки, но на самом деле просто разговаривая. Они не совершали никаких атак.

Но все-таки они замыслили совершить что-то недоброе. Лидеры банды были связаны с «Аль-Каидой», и, используя информацию, предоставленную нашим источником, армейцы смогли их захватить.

У арабов сильно развито чувство гостеприимства, отточенное на протяжении тысячелетий. В общении с людьми, особенно с арабами, я старался быть как можно более вежливым, мягким и обходительным. По мере того, как я узнавал их, мы приветствовали друг друга в традиционном стиле, касаясь грудью над сердцем. Наши арабские союзники сражались на улицах, шли на невероятный риск и часто теряли жизни.

На месте я тесно сотрудничал с оперативником по имени Фуэго, натурализованным американцем аргентинского происхождения, утверждавшим, что является потомком как испанских поселенцев, так и коренных жителей Огненной Земли. Он работал полицейским в аэропорту, когда его завербовали в качестве агента ЦРУ — в Управлении искали оперативных сотрудников, родившихся за границей, из-за их знания родного местного языка. Фуэго, имевший отличную репутацию надежного агента, в конце концов, стал оперативником. Его английский был не очень хорош, и он не говорил по-арабски. В стрессовых ситуациях он переходил на испанский, и когда хотел, чтобы его поняли, произносил испанские слова отчетливо и громко. Для агентов, с которыми я встречался, Фуэго решал административные вопросы; например, он выплачивал пособия по случаю смерти семьям убитых информаторов и вел учет транспортных средств и огнестрельного оружия.

Аргентинец был человеком прямым и резким. Спрашивая об выплате зарплаты и компенсации расходов арабского агента, он говорил:

— Черт возьми, я говорю, дай мне надлежащую квитанцию! Ты лжешь? Ты пытаешься меня обмануть?

Другому арабу, который опоздал на встречу из-за блокпоста на дороге, он заявил:

— Черт возьми, не опаздывай на встречи со мной. Мне надоели твои глупости!

Еще один араб, который не добыл информацию, которую я просил, сказал, что не смог получить ее из-за обязательств по участию в семейных мероприятиях во время Рамадана. Я уже собирался сказать ему, чтобы он не беспокоился об этом и передал сведения, когда сможет, но Фуэго прервал меня:

— Мне плевать на твою мусульманскую чушь! Ты должен давать информацию, а не приносить оправдания.

Но несмотря на все это — или, возможно, именно благодаря этому — арабы его любили. Они понимали, что он был искренним человеком, который заботился о них, понимали его характер и не обижались на него. Более того, они отвечали ему взаимностью.

— Черт тебя дери, Фуэго, — сказал однажды один арабский агент. — Теперь ты меня разозлил в последний раз. Я тебе хорошенько наваляю. — И все рассмеялись.

Фуэго любил устраивать ужины и обеды. Мы ели вкусную местную еду, обычно баранину и куриные шашлыки. Иногда на обед у нас появлялось рыбное блюдо — большие окуни, приготовленные целиком, по одному на каждого человека за столом.

Во время ужинов иракцы развлекались, добродушно подшучивая над аргентинцем. Они поощряли его рассказывать истории, как правило, те, которые наиболее ярче подчеркивали культурные различия между ними:

— Когда я встретил свою будущую жену, — рассказывал Фуэго, — я сразу понял, что она — та самая женщина. Но сначала мне нужно было проверить ее, чтобы убедиться, что она — та самая.

Пока его девушка была на работе, Фуэго отправился в ее квартиру в пригороде округа Лаудон, штат Вирджиния. Выбив дверь и оставив ее висеть на одной петле, он перевернул квартиру вверх дном, вытащив ящики и разбросав их содержимое по всей квартире, после чего поехал к ней на работу и, не говоря ей, что он сделал, отвез ее домой.

Арабы хохотали. Из-за шума, смеха, криков и ругательств, не говоря уже о смешении английского, арабского и испанского языков, потребовалось полчаса, чтобы все успокоились и Фуэго смог объяснить смысл своего испытания.

Оказывается, ему посоветовал вторгнуться в дом своей девушки один из старейшин его деревни на юге Аргентины. Цель испытания заключалась в том, чтобы оценить ее способность справляться со стрессом. На вандализм в своей квартире она отреагировала спокойно, голову не потеряла и испытание прошла. Фуэго сказал ей, что любит ее, и сделал ей предложение, на которое она ответила радостным согласием.

Но испытания еще не закончились. Старейшина деревни также посоветовал ему проверить силу ее любви.

Сделал аргентинец это, резко разорвав помолвку:

— Все кончено. Я сказал свое слово. Я не буду объяснять причину!

С разбитым сердцем и в отчаянии девушка перестала есть и пить. Ее семья, опасаясь за ее жизнь, отвезла ее в больницу на лечение.

Ее голодовка убедила Фуэго в том, что она прошла испытание любовью. Он возобновил помолвку, и вскоре после этого они поженились. История закончилась, и все зааплодировали.

(Позже я задался вопросом, не имели ли испытания, устроенные Фуэго, непреднамеренных последствий — когда он задавался вопросом, стóит ли ему продлевать свою командировку в Ирак, его жена считала, что стóит: «Оставайся там, сколько хочешь, дорогой. Дети и я прекрасно справляемся дома»).

— Я оказал вам честь, рассказав вам свои самые сокровенные, личные секреты, — произнес аргентинец. — Но все смеялись надо мной. Теперь пришло время Ишмаэлю рассказать нам, как он встретил свою жену.

Все сочли, что это хорошая идея. Мне не нужно было особого поощрения, потому что я считал свою историю очаровательной сказкой о любви и судьбе.

— Мне нравилось служить в морской пехоте, — начал я, — но я знал, что в моей жизни чего-то не хватает. Однажды, когда я был направлен на одиночный пост на одном из островов в Тихом океане, мне привиделась женщина, и я понял, что она — та самая, на которой я женюсь.

Уйдя из морской пехоты, я поступил в аспирантуру. Там устроили коктейльную вечеринку для новых студентов. Оглядывая комнату, я увидел женщину, которую уже видел в своем воображении, и понял, что она станет моей женой.

Я подошел к ней и сказал: «Привет, меня зовут Ишмаэль, и я намерен жениться на тебе». Она решила, что я шучу, и неловко засмеялась.

Потом я позвонил ей по телефону, чтобы договориться о свидании, но она ответила: «Ишмаэль, я думаю, ты все не так понял. Пожалуйста, не звони мне больше».

Но я не сдался, и в конце концов мы поженились и с тех пор живем долго и счастливо.

Мои слушатели выглядели заскучавшими.

— История Фуэго была намного лучше, — произнес один.

— Похоже, ты преследовал ее, — сказал другой.

— В этой истории чего-то не хватает, — добавил третий слушатель.

У ЦРУ не было значительного количества оперативных сотрудников в Ираке. На курсах подготовки, которые я прошел перед отъездом из США, я заметил, что там было всего несколько специалистов. То же самое было и в Ираке — менее 15 процентов наших сотрудников в Ираке являлись оперативниками, то есть менее 15 процентов людей обладали квалификацией для сбора разведывательных сведений; остальные были вспомогательным персоналом: работники столовой, сотрудники отдела кадров, клерки, секретари, охранники и сотрудники оперативной поддержки, такие как аналитики, специалисты по информационным технологиям, сотрудники по сбору и обобщению донесений, а также люди, занимавшиеся техническими системами сбора разведданных. Все они усердно работали, и их задачи были важны, но большинству из них не нужно было находиться в Ираке. В равной степени они могли бы способствовать выполнению нашей миссии из своих офисов в штаб-квартире.

Однако в ЦРУ так не считали. Число сотрудников в Ираке превышало число людей, которые Управление разместило во Вьетнаме в разгар войны, к тому же большое количество персонала создавало впечатление, что Управление усердно работает. В Лэнгли не хотели, чтобы кто-либо пострадал, и нахождение вспомогательного персонала было ограничено военными базами, где его можно было уберечь. Сообщая о своих цифрах президенту и Конгрессу, ЦРУ всегда умалчивало, что большинство его сотрудников в Ираке были вспомогательным составом.

В том вихре событий, который царил в Ираке, можно ли было обвинить ЦРУ в нежелании рисковать? В европейском отделении сотрудники Управления боялись даже просто позвонить потенциальным источникам информации. В Ираке никто не боялся никому звонить, и общая оперативная активность превосходила все, что я видел где-либо еще. Нежелание Управления рисковать в Ираке ограничивалась назначением в эту страну очень небольшого числа оперативных сотрудников. Назначив столько вспомогательных специалистов, которые никогда не могли бы заниматься вербовкой агентуры, в ЦРУ нашли способ ограничить свою деятельность и снизить потенциальный риск.

Кроме того, сотрудники, непосредственно занимавшиеся сбором разведданных, были в Управлении новичками, лишь недавно окончившими основной курс оперативной подготовки. Я был одним из немногих опытных сотрудников, непосредственно принимавших участие в таких операциях. Поскольку именно оперативники двигают работу Управления, самые опытные из них в конечном итоге превращались в руководителей, курирующих вспомогательный персонал, что не являлось эффективным использованием их навыков и опыта.

Многие из наших сотрудников в Ираке являлись подрядчиками. Некоторые из них были бывшими сотрудниками ЦРУ, но многие представляли собой молодых людей с такими же навыками и подготовкой, как и у обычных штатных сотрудников Управления. Подрядчики иногда воспринимаются как наемники, которые находятся в Ираке только для того, чтобы заработать деньги, поэтому когда подрядчик гибнет, такая потеря кажется незначительной по сравнению с потерей военнослужащего или сотрудника ЦРУ. Это было обидно, потому что эти подрядчики являлись патриотично настроенными американцами, людьми, которые нашли, что могут служить своей стране только через найм, предоставляемый подрядными компаниями, работавшими на Управление. Единственная причина, по которой я мог понять, почему эти люди были подрядчиками, заключалась в том, что бывшие мандарины ЦРУ, которые управляли подрядными организациями, получали от этого прибыль.

Создание дополнительных отделений и офисов внутри страны добавило сложные новые уровни бюрократии и породило места для бесчисленных новых управленческих должностей. В каждом новом отделении имелся начальник и заместитель начальника, и каждое отделение имело свою собственную территорию.

Самый высокопоставленный руководитель ЦРУ в Ираке знал, что на местах не хватает оперативных сотрудников, и именно по этой причине он подал запрос на отправку дополнительных сотрудников, что и привело к моему назначению туда. Но, кроме убеждения, он не обладал никаким контролем над назначением персонала — структуру его отделения диктовала штаб-квартира.

Система вознаграждений поощряла сотрудников центрального аппарата служить в Ираке путем предоставления им бонусов и оплаты сверхурочной работы. На службе в Ираке твоя зарплата могла фактически удвоиться. Но оперативный сотрудник, уже находящийся за границей, например, в Женеве или Париже, имел так много льгот и преимуществ в своем заграничном назначении, что служить в опасной зоне боевых действий, такой как Ирак, не имело большого финансового стимула.

Многие из тех, кто работал в Ираке, по должностной категории могли работать только в штаб-квартире, поэтому для многих это было первое и последнее назначение за границей. Они откладывали свою зарплату, не имели особых расходов и думали о всех роскошных вещах, которые они купят, когда вернутся в США.

Большинство высших руководителей ЦРУ избегали службы в зонах военных конфликтов, что означало, что они становились людьми в Лэнгли, ответственными за присвоение званий. Таким образом, по мнению большинства сотрудников, назначение в зону боевых действий было не самым лучшим шагом в карьере; однако многие из недавно прошедших подготовку оперативников работают в зонах военных конфликтов, и когда-нибудь они возглавят Управление.

— Однажды все мы, младшие сотрудники, прошедшие службу в зоне военных действий, восстанем против стариков, — заявил мне один из новых оперативников.

Управление организовано по географическому принципу. Большинство молодых ЦРУшников в зонах боевых действий были сотрудниками либо контртеррористического центра, либо ближневосточного отделения. Контртеррористический центр, в отличие от отделеления по Ближнему Востоку, не имел географической территории, поэтому его сотрудники, как правило, оказывались в труднодоступных местах. Назначение в такие подразделения могло означать карьеру, связанную с постоянными переездами между Афганистаном, Ираком и штаб-квартирой. Более половины назначений в отделении по Ближнему Востоку, включая Пакистан и Саудовскую Аравию, проводились без сопровождения, что означало, что семья сотрудника должна была оставаться в Соединенных Штатах. Таким образом, карьера в любом из этих отделов проходила в основном в опасных районах, вдали от семьи — карьера в отсталых странах с ограниченными возможностями для семейной жизни.

Напротив, назначение в европейское отделение могло означать легкую карьеру с работой в Женеве и Париже. Все европейские места были приятными, а большинство назначений на Ближнем Востоке — нет. Если оперативный сотрудник ближневосточного отделения тянул за ниточки, он мог получить назначение в Эр-Рияд, и ему не пришлось бы жить в трейлере, но он все равно был бы разлучен с семьей. Если ему необычайно повезет, он мог получить Рабат, — место назначения, о котором можно только мечтать по ближневосточным меркам, но не по европейским. Недавно прошедшие обучение оперативные сотрудники, которые хотели служить своей стране и добровольно отправлялись в тяжелые места, считались лохами. Их наградой в конце непростой службы обычно было еще одно тяжелое место назначения.

Настоящие дипломаты Государственного департамента поступали иначе, следуя давней традиции чередовать трудные должности с более комфортными. Дипломат в Брюсселе мог, например, прибыть из какой-нибудь Бужумбуры или направляться в Бужумбуру по окончании своей легкой миссии в Брюсселе. Один из работников Госдепартамента в Ираке сказал мне, что он рад находиться в Ираке, потому что по окончании своей службы он с нетерпением ждет возможности выбрать Женеву или Париж.

По мере того, как в ЦРУ увеличивали зарплату и льготы для своих сотрудников, работающих в многочисленных офисах в Соединенных Штатах, они, в свою очередь, становились менее склонными приезжать в Ирак.

А поскольку Управление начало оплачивать аренду жилья для сотрудников, назначенных на должности внутри страны, то чтобы зарабатывать почти столько же, сколько получал оперативник в зоне военных действий, не нужно было даже уезжать из Фресно. Вероятно, у нас было больше оперативных сотрудников в Калифорнии, чем в Ираке.

Повседневная деятельность оперативного сотрудника, работающего в Калифорнии, несколько отличалась от рутины оперативника, работающего в Ираке, где насилие было повсеместным явлением. Однажды, когда я стоял на пыльной дороге в обычном районе с одно- и двухэтажными домами, был подстрелен один из наших людей. Он рухнул, схватившись за живот, и мы с Фуэго отвезли его в больницу — он был ранен в нижнюю часть живота, и аргентинец прижал руку к ране, чтобы остановить кровотечение, как нас учили на курсах первой помощи. Выстрела никто не слышал, и выходного отверстия не было, поэтому мы предположили, что это был рикошет или пуля, выпущенная издалека. В Багдаде летало так много металла, что никогда нельзя было быть уверенным в том, что произошло. Человек все равно потерял много крови, но быстрая реакция Фуэго, скорее всего, спасла ему жизнь.

Пуля застряла глубже, чем мы думали. Врачам пришлось нелегко, но они смогли стабилизировать состояние нашего коллеги. Позже врачи сказали нам, что человек был в большой опасности. Фуэго и я остались с ним в больнице, и во время перерыва я вышел на улицу, нашел воду и смыл кровь из бронированного автомобиля.

Фуэго указал в офисе на одну из женщин:

— Вон сидит та, которая занималась сексом с охранником, и их засняли на камеру видеонаблюдения. Как неловко.

Он снова ткнул пальцем.

— А вон сидит та, которая занималась сексом со старшим руководителем на парковке возле штаб-квартиры.

Этот случай был в Управлении широко известен. Было странно, как некоторые люди умудрялись не замечать повсеместно установленных видеокамер.

Из-за высокой доли вспомогательного персонала в Ираке и большего количества в нем женщин, в ЦРУ работало довольно много представительниц прекрасной половины человечества. Не знаю, были ли романтические связи более распространены из-за стресса, связанного с работой в зоне военных действий, или мне доводилось наблюдать просто обычные шалости в обычном офисе Управления.

В любом случае, Фуэго был страстным сплетником и знал все грязные секреты всех и каждого в нашем отделении. Как-то раз он рассказал мне, что один женатый мужчина завел роман с молодой женщиной, а затем уехал на пару недель в США, чтобы развестись с женой. Но когда он оформил все документы и вернулся в Ирак, то обнаружил, что его подруга забыла его и завела роман с кем-то другим.

Оказалось, что один из моих коллег в Ираке знал ту парочку ОПЦД, с которой у меня был конфликт.

— Я удивлен, что тот парень вообще получил назначение за границу, — сообщил он. — У него с женой «открытый брак», и их беспорядочные половые связи вызывали всевозможные проблемы. Они оба постоянно заигрывали и флиртовали с другими людьми в офисе. Это было неприятно. Однажды жена положила глаз на одного из сотрудников офиса и как-то вечером приехала к нему домой. Он ее не впустил, и дама стояла снаружи и кричала.

Хотя доля женщин в самом отделении ЦРУ была высокой, в окружающей американской армейской среде их было гораздо меньше, и эта проблема была постоянным источником большого беспокойства. Фразы «пустынная штучка» или «пустынная красотка» означали, что здесь, в этой среде, женщина была красивой, но по возвращении в США превращалась в обычную. Вечером по четвергам в зоне отдыха американского посольства можно было наблюдать искаженную картину свиданий, где соотношение женщин и мужчин не благоприятствовало застенчивым людям. Однажды я видел, как мой коллега был вытеснен из разговора с молодой женщиной — его буквально оттолкнул более агрессивный мужчина.

Существовала легенда, что один из сыновей Саддама был пьян и, смеясь, застрелил телохранителя прямо в патио, где сегодня находится зона отдыха. Другая (еще более мрачная) легенда гласила, что где-то поблизости другой сын Саддама хранил дробилку для дров, с помощью которой он избавлялся от тел своих врагов.

Однажды в офисе разгорелась внутренняя политическая борьба между двумя женщинами и их начальником. Конфликт усугубился, и руководитель снял обеих женщин с их должностей и отправил их обратно в США. Это было очень досадно, потому что все участники конфликта были компетентными и преданными своему делу людьми. Просто они не поладили друг с другом.

Обе дамы собрали вещи и должны были уехать на следующий день. В тот вечер они устроили прощальную вечеринку, на которой раздали привезенные с собой ящики с алкоголем — поскольку они планировали остаться в стране надолго, то получили разрешение привезти с собой небольшую партию личных «припасов». Небольшая вечеринка привлекла множество других людей и быстро разрослась.

Нстроение у женщин стало буйным, и это повлияло на характер вечеринки, а поток алкоголя ускорил ход событий. Мужчины мерялись силами; один из подрядчиков Управления вступил в спор с охранником, который находился не на службе, и тот вытащил пистолет и размахивал им, угрожая своему безоружному оппоненту. Потом пошли танцы, женщины начали снимать одежду. Рано утром одна из дам занималась сексом одновременно с двумя охранниками. Я познакомился с ней всего неделю назад — она работала в бухгалтерии и казалась такой тихоней.

Все это время я проспал в своем трейлере, но все эти подробности мне известны, потому что вечеринка, как и многие другие события, происходила под бдительным оком камеры видеонаблюдения. Служебный ранг дает определенные привилегии, и на следующий день старшие сотрудники смогли просмотреть видеозапись.

— Это был не секс, это было скотоложество, — так прокомментировал случившееся один из коллег. Руководство отделения было в ужасе. Все, кто был направлен в Ирак, прошли тщательную проверку службы безопасности — как могли произойти такие провалы в самодисциплине? Все виновные были выявлены и отправлены домой.

Охранники, нанятые ЦРУ, сплошь все красивые, блестящие, молодые бывшие солдаты спецназа, были предоставлены в распоряжение Управления за большие деньги компанией, которой управлял его бывший высокопоставленный мандарин. Когда вечеринки и сексуальные отношения заканчивались плохо, охранники были обычными подозреваемыми.

— Знаете, — заявил однажды начальник охраны, — на самом деле, я думаю, что это несправедливо по отношению к охранникам. Они не более виновны в сексуальных проступках, чем кто-либо другой.

— Да чушь все это, — возразил главный босс. — Я все время езжу с этими парнями и знаю их. Они только об этом и говорят.

Главный руководитель запретил охранникам употреблять алкоголь и запретил оперативникам ЦРУ общаться с ними.

Это был тот самый начальник, который несколько лет назад занимался «перераспределением» моих коллег, работавших под неофициальным прикрытием, и впоследствии был отправлен в Ирак.

— Ненавижу этого парня, — сказал однажды один из сотрудников. — Мне нужна была бронированная машина, чтобы поехать на встречу с агентом, и я спросил, можно ли воспользоваться его машиной. Он ответил, что нет, нельзя, потому что у него срочная встреча. А через некоторое время я увидел, как подъехал его автомобиль, открылись двери, и из нее выскочили две его подружки с покупками из военторга.

Позже этот руководитель был обвинен в сексуальных домогательствах, снят с должности и отправлен обратно в штаб-квартиру. Его преемник, другой начальник, также был отправлен домой с обвинениями в сексуальных домогательствах. Власть нашего руководства в Ираке была огромна, но недолговечна.

Женщины могли найти в Ираке много парней, но я задавался вопросом, сохранятся ли эти отношения после возвращения в США. Охранники были популярны, но в Ираке все живут в трейлерах. Будет ли жизнь в трейлере с одним из этих мужчин в Западной Вирджинии такой же?

Я же сам скучал по своей жене и детям — настолько, что испытывал сильное чувство одиночества и изоляции.

Отделение было открыто всегда, и люди работали в любое время суток. В чрезвычайных ситуациях персонал зачастую работал всю ночь до следующего утра. В обычный день офис начинал работу поздно и работал до поздней ночи, чтобы поддерживать связь с людьми на часовом поясе штаб-квартиры. Однако американские военные начинали свой день рано, поэтому оперативный сотрудник, который тесно сотрудничал с военными, и в то же время должен был поддерживать связь с Лэнгли, мог находиться в офисе в любое время дня и ночи. Выходных не существовало. Ленивый человек мог прийти в 10:30, а затем уйти на обед в 11:45 на полтора часа, сделать двухчасовой перерыв в жару днем, а затем поужинать, так что работать до полуночи было не особо сложно, однако я не видел там ленивых людей; это были самые трудолюбивые сотрудники Управления.

Я старался сидеть в офисе как можно меньше, появляясь там только для участия в совещаниях или подготовки разведывательных отчетов и донесений. Остальные проводили там не менее двенадцати часов в день, без выходных, но, конечно, эффективность каждого человека сильно менялась в зависимости от его энергии и компетенции. В компьютерах сохранялась база данных исходящих сообщений, которая была полезным показателем продуктивности человека. У некоторых людей она была огромна, у других, хотя они сидели за своими столами по двенадцать часов, она была нулевой. Хотя продуктивность одного человека могла быть в 100 раз выше, чем у другого, платили всем одинаково. Распространенной тратой времени была отправка электронных писем друзьям по всей организации. Если кто-то хихикал, сидя за своим столом, можно было с уверенностью предположить, что он «обменивается мгновенными сообщениями» с приятелем в Лэнгли. Если два человека в офисе хихикали по очереди, это обычно означало, что они отправляли сообщения друг другу.

Изучив систему, я научился работать в ее рамках. Начал я с нулевого количества разведывательных отчетов в месяц, затем их количество выросло до двенадцати в следующий месяц, затем до тридцати еще через месяц, и после до шестидесяти — и после этого рост стабилизировался. Технически я был ведущим составителем разведывательных отчетов о терроризме в Америке, но на самом деле эту программу создавали сотни смелых людей, а я просто заполнял пробел в этой системе.

Количество разведывательных отчетов — а также оценки и классификацию, которые они получали после распространения — было лучшим показателем нашей продуктивности. Пройдя путь от нуля до шестидесяти, мы значительно улучшили отчетность, в основном по тактическим вопросам, таким как определение местонахождения лидеров «Аль-Каиды» и самодельных взрывных устройств, а также получение информации о засадах, подготовленных для американских солдат.

Помимо сбора разведсведений, я помогал в чрезвычайных ситуациях, когда они возникали, — например, в спасении нескольких похищенных российских дипломатов. Русские обратились к нам за помощью, поскольку мы были теми, к кому и нужно было обращаться в Ираке, но к сожалению, как это часто бывает с русскими, они дали нам меньше информации, чем, вероятно, у них было. Это стало источником серьезной напряженности, потому что нам нужно было все, что они могли нам дать, и быстро.

Американские военные в Ираке были целеустремленны в своей главной задаче по захвату или уничтожению высокопоставленных террористов. В отличие от них, в ЦРУ хотели использовать некоторых из этих террористов в качестве источников информации, которые привели бы Управление к другим, более ценным целям, поэтому иногда приходилось идти на компромиссы. Если бы военные захватывали или уничтожали всех террористов, о которых мы знали, у нас не осталось бы никаких источников разведсведений. Ротация американских воинских частей порождала дополнительную проблему, поскольку, готовясь покинуть Ирак, каждое подразделение стремилось как можно тщательнее зачистить свою зону ответственности в знак профессиональной вежливости по отношению к своим сменщикам. На практике это означало, что по мере приближения даты убытия они прилагали дополнительные усилия, чтобы захватить или убить всех террористов, до которых могли дотянуться.

Однажды, на одном из наших совещаний представитель военных сказал, что накануне вечером армейцы ликвидировали нескольких наших потенциальных информаторов. Все были ошеломлены.

Но затем он добавил:

— Шутка, шутка, я просто шучу, — и все рассмеялись. Такой себе черный юмор в самом строгом смысле этого слова.

Во время ужина с иракскими друзьями все подбадривали друг друга рассказывать забавные случаи.

Один из таких эпизодов рассказал бывший офицер Иракской республиканской гвардии.

— Во времена Саддама, — начал он, — мы были расквартированы на севере, возле Сулеймании, недалеко от иранской границы, и выяснили, что в этом районе есть курдские диверсанты, которые одевались в гражданскую одежду. Мы начали их выслеживать и вскоре увидели трех подозрительных человек. Когда им крикнули, чтобы они остановились, они начали бежать. Поняв, что это курды, мы начали стрелять и сразу убили одного из них. Стрельба продолжилась, и еще один курд упал раненный. Схватив раненого, мы побежали за третьим, на ходу стреляя в него. К сожалению, я оказался самым быстрым бегуном и опередил своих товарищей.

Остальные посетители ресторана догадались, к чему ведет эта история, и заулыбались в предвкушении.

— Я вырвался далеко вперед от остальных стрелков, поэтому, пока они стреляли в курда, пули летели и мимо меня.

Гости угадали правильно, и раздался громкий смех.

— Я чувствовал, как пули пролетают мимо меня, — продолжал рассказчик. — К счастью, я не был ранен, и, конечно, в конце концов мы смогли убить курда.

Эта комедия положений, когда человек бежал за курдом, а пули из автоматов его друзей пролетали мимо него, была слишком смешной, и гости хохотали до слез.

На обратном пути после ужина один из моих коллег заметил:

— Знаешь, они хорошие парни, но в других обстоятельствах они бы вырвали нам ногти.

Вернувшись в офис, мы узнали, что российские дипломаты были убиты и обезглавлены. Если бы только русские были более открыты и общительны, все могло бы сложиться иначе. Их подход к спасению заложников заключался в том, чтобы придерживать информацию, спорить о юрисдикции и анализировать каждый шаг с точки зрения того, как они могут попасть в беду, если что-то пойдет не так. Другими словами, они вели себя так же, как Управление вело себя в других частях мира. Однако в Ираке ЦРУ действовало гибко и оперативно. Мы даже нашли несколько вероятных мест нахождения российских заложников, но все происходило слишком медленно, чтобы угнаться за более ловкими террористами.

Человек, пострадавший от выстрела в нижнюю часть живота, почувствовал себя лучше. Мы с Фуэго навестили его в больнице; ему очень хотелось вернуться домой. Медсестра спросила меня, есть ли у меня 10 долларов, которые я мог бы ей дать, чтобы она передала их иракскому пациенту, пытающемуся добраться до дома. Она сказала, что больница дает раненым иракцам деньги на такси, но зачастую их не хватает, поэтому она обычно старается доплатить разницу, но сегодня у нее не было денег. Мы дали ей несколько сотен долларов — все, что было у нас в карманах, — чтобы пополнить ее фонд на такси.

Еще одного из наших людей схватили террористы, когда он шел по улице. Пока его заталкивали в багажник машины, другой наш человек увидел, что происходит, и позвонил Фуэго.

Аргентинец предупредил военных, которые задействовали группу спецназа. Была замечена машина, соответствующая его описанию, и спецназовцы набросилась на нее. К сожалению, это оказался не тот автомобиль, и после короткого допроса водитель был отпущен.

Через несколько часов тело нашего сотрудника с перерезанным горлом было обнаружено на пустыре. Я провел расследование его смерти и не нашел ничего, что указывало бы на то, что он был убит из-за своей связи с ЦРУ. Он был суннитом, жившим в опасном шиитском районе, и я пришел к выводу, что его смерть была случайным актом жестокости. Тела жертв убийств, многие из которых имели следы пыток, как например отверстия от сверла, накапливались в багдадском морге со скоростью сотня в день. По мере погружения Ирака в межконфессиональное насилие массовые убийства суннитов шиитами и шиитов суннитами стали обычным явлением.

Управленческие должности были заполнены всегда, тогда как должности сборщиков разведывательных сведений в основном оставались вакантными. Наш начальник неожиданно ушел с поста из-за проблем со здоровьем, и его место занял недавно закончивший обучение оперативный сотрудник. Когда разведывательные отчеты поступали к нему на рассмотрение, их обработка неизменно замедлялась, потому что он был чрезмерно осторожен и боялся совершить даже небольшую ошибку. Он делал каждый отчет более мягким, заменяя слова «счастлив» на «рад», «сказал» на «заявил», и «советовал» на «проинструктировал».

Некоторые разведывательные отчеты проходили через систему слишком медленно, чтобы быть полезными; часто, по мере прохождения через уровни редактирования, смысл каблограммы слегка, но существенно изменялся.

Я мог передавать экстренные донесения, например, о местах засад, устроенных для нападения на американских солдат, военному представителю, который передавал их соответствующему подразделению. Если угроза касалась гражданина США, она включала в себя «обязанность предупредить», что фактически требовало от офиса быстрого распространения информации. Благодаря такому порядку действий я смог вовремя предупредить гражданина США иракского происхождения, и он смог избежать спланированного похищения. Но большинство документов я должен был запускать через надлежащие каналы. Мне нужна была бóльшая скорость.

В медлительности предоставления разведывательных отчетов был еще один, зловещий аспект. Даже если документы устаревают, теряют актуальность и даже становятся бесполезными, Управление все равно воздает по заслугам за их подготовку. Это создает видимость занятости. Кроме того, если информация устарела на момент ее получения, никто не может быть привлечен к ответственности за неточности. Это создает стимул для затягивания процесса.

Я исключил нового начальника и нескольких других из цепочки людей, которые проверяли мои разведывательные отчеты. Это очень помогло, и никто не стал меня за это критиковать.

Но этого было недостаточно. После того как документы проходили через несколько уровней руководителей, они попадали к сотрудникам, ответственным за сбор и обобщение донесений.

Согласно преданиям Управления, когда-то оперативные сотрудники могли возвращаться со своих конспиративных встреч с наспех написанными заметками; сотрудники по сбору и сортировке донесений были блестящими умами, которые могли составить из этих разрозненных кусочков информации полные разведывательные отчеты. В мое же время сотрудники по сбору и сортировке донесений мутировали в сотрудников по управлению сбором и обобщением донесений (СМО)[100], которые больше не участвовали в создании отчетов, а просто действовали как контролеры, которые их проверяли. Сегодняшние CMO говорят оперативным сотрудникам, как надо переписать донесения в окончательном виде; их работа ограничивается чтением, внесением небольших правок и пересылкой результата.

Со своей стороны, CMO выродились в очередные руководящие уровни, каждый со своим начальником, подчиненными и представителем от соответствующего территориального отделения в стране — три уровня сбора и обобщения материалов, через которые нужно пройти после того, как один из них получил донесение через свои собственные нижестоящие уровни управления.

В первые дни моего пребывания в Ираке, еще не успев освоиться с требованиями офиса, я написал разведывательный отчет, полный ошибок в стиле и в форматировании. Один из сотрудников по управлению сбором и обобщением донесений заметил это и решил, что его автор должен быть наказан. Он, должно быть, посчитал меня сотрудником нижестоящего уровня — в конце концов, я был всего лишь составителем разведывательных отчетов. Он нашел Фуэго и спросил:

— Кто этот Ишмаэль? Кто его начальник? Посмотрите на эти ошибки!

— Он сейчас на совещании, — ответил аргентинец, — но, может быть, вы сможете поговорить с ним, когда он вернется.

— Нет, эти ошибки слишком серьезны, чтобы ждать! Я хочу поговорить с его начальником!

Поразмыслив об этом, Фуэго произнес:

— На вашем месте я бы поостерегся. Лучше не разговаривайте с его начальником. Ишмаэль — старший оперативный сотрудник и личный друг старшего босса. Именно поэтому его и направили сюда — он и старший босс давно знакомы.

Сотрудник по управлению сбором и обобщением донесений ушел и больше не упоминал о моем плохо написанном документе.

Старший начальник и я не были старыми друзьями, хотя наши пути пересекались на протяжении многих лет. Я восхищался им, потому что он был, пожалуй, лучшим оперативным сотрудником, которого я встречал в ЦРУ. Но хотя мы были лишь едва знакомы, по офису распространились слухи, что мы со старшим начальником — хорошие друзья.

Эти слухи очень помогли. Я поговорил с отделом по управлению сбором и обобщением донесений и попросил их ускорить обработку моих разведывательных отчетов. Они с радостью согласились.

Они также одобрили мои источники разведсведений. Обычно, когда агент предоставляет информацию, он должен указать, откуда она поступила. Фразы: «Я услышал это в парикмахерской» — недостаточно. Зачастую иракцы говорили мне, что получили информацию, потому что «об этом знают все в районе». Поначалу этого было недостаточно, но позже я понял, что на самом деле этого было более чем достаточно, потому что информация всегда оказывалась правдивой. Местные лидеры «Аль-Каиды» не скрывали себя, чтобы контролировать районы, поэтому их личности в окрестностях зачастую были секретом полишинеля. Однажды, террористы установили блокпост в пригороде Багдада, захватили нескольких проезжающих автомобилистов, а затем убили их на глазах у толпы, собравшейся во дворе мечети. Позже мы смогли идентифицировать убийц и передать эту информацию военным, которые захватили или убили террористов.

Моя работа в Ираке заключалась в тактическом информировании по таким темам, как самодельные взрывные устройства и местонахождение террористов — информация, которую американские солдаты могут реализовывать здесь и сейчас. В ЦРУ же предпочитали стратегическую разведывательную информацию о мнениях и замыслах политических лидеров. Она давала «общую картину» и была полезна при подготовке инструктажей для послов и конгрессменов.

Составлять разведывательные отчеты в ЦРУ неинтересно, поэтому умный человек бросит эту работу при первой же возможности, и станет начальником, где он сможет сидеть, редактировать каблограммы и посещать встречи с другими руководителями Управления. Однако я знал, что это будет моим последним заданием в Лэнгли, и хотел достичь как можно бóльшего. С технической точки зрения, моя работа сделала меня лучшим специалистом Управления по борьбе с терроризмом, но это была тупиковая работа, которой никто не хотел заниматься.

И хотя мне нравился темп работы, хотя я чувствовал себя прекрасно, спал отлично, наслаждался сложными и нестандартными ситуациями, случавшимися ежедневно, и был счастлив находиться там, я очень скучал по своей семье. Иногда, поздно вечером, я брал банку пива, шел в зону отдыха, садился под камерой видеонаблюдения и слушал iPod. После той шумной прощальной порно-вечеринки было введено новое правило, полностью запрещающее алкоголь в этой зоне.

Мимо проходил Фуэго.

— Что, черт возьми, ты делаешь, Ишмаэль? В зоне отдыха пиво запрещено.

— Я нарушаю букву закона, но не его дух, Фуэго. Это правило не было придумано для того, чтобы одинокий парень не мог послушать музыку и выпить одну бутылку пива.

Над головой пролетел вертолет, выбрасывая ракеты на случай приближения зенитных ракет, и его шум заглушил ответ аргентинца. Мне было все равно.

Ко мне присоединился один сварливый старик, работавший в Управлении со времен войны во Вьетнаме. Он пожаловался, что в Ираке у нас больше людей, чем когда-либо было во Вьетнаме, но среди них слишком мало оперативных сотрудников. Ему также было неудобно, что в зоне боевых действий находятся женщины, и ему не нравилось, что они носят пистолеты. (В безопасных районах Ирака большинство мужчин пистолеты не носили).

К нашей беседе присоединился еще один человек и указал, что во Вьетнаме были безопасные районы, тогда как в Ираке каждый встречный может подойти и застрелить тебя практически в любом месте. Я был в Ираке в детстве вместе со своей семьей как турист, но сейчас все было совсем по-другому. Прогуливаться по улицам и посещать туристические достопримечательности без оружия и не соблюдая осторожность было совершенно невозможно.

Гендерные вопросы по-прежнему вызывали напряженность.

— Они одеваются вызывающе, — пожаловался старик, когда мимо прошли простые «пустынные красотки», каждая в сопровождении нескольких мужчин.

Особой популярностью пользовалась полувоенная одежда. Я также привез с собой несколько комплектов, но спрятал их и носил обычную «гражданку». Обычно у меня был пистолет, но я хранил его в портфеле, а не в кобуре на поясе. Это замедлило бы меня при необходимости быстро его выхватить, но делало меня менее устрашающим для иракцев, с которыми я встречался.

Наши пистолеты имели сложные механизмы предохранения, поэтому держать патрон в патроннике было безопасно. Как-то я заметил, что человек, сидевший за соседним столом, положил свой пистолет на полку, направив дуло прямо мне в лоб. Люди не особо беспокоились о том, в какую сторону направлено их оружие, потому что тесты показали, что пистолеты никогда не выстрелят, если не нажать на курок. Несмотря на это, я решил переложить это оружие. В конце концов, тесты не всегда надежны.

Часто прилетали минометные мины и ракеты, и все, казалось, относились к этому с фатализмом: либо она попадает в тебя, либо нет, но в любом случае с этим мало что можно было поделать. С собой аптечку я не носил, но в машинах она была всегда. Однажды по дороге на встречу я вышел из машины и почувствовал, как в мой бронежилет ударилась пуля. Я наклонился и поднял искореженный кусочек металла, который, должно быть, прилетел с большого расстояния и по крайней мере один раз рикошетил, прежде чем попала в меня.

Мне уже осточертело бегать в бункер, когда падали минометные мины, особенно во время своего сна, поэтому перестал подниматься с постели, когда это происходило. Я решил, что если я не высплюсь, террористы победят. Когда мои соседи по комнате направлялись в укрытие, я просил их закрывать за собой дверь, чтобы любопытные не могли войти и настаивать, чтобы я пригибался и укрывался.

За несколько дней до этого у меня появился новый сосед по комнате, мужчина, страдающий апноэ[101] во сне и громко храпящий под моей койке. Я купил небольшой вентилятор и прикрепил к его лопастям кусочки металла и пластика, чтобы создать устройство, издающее белый шум, который бы заглушал храп.

Услуги по обеспечению в нашем расположении предоставлялись компаниями, принадлежащими бывшим мандаринам Управления. Например, если нам требовалось оружие и обучение, мы обращались в компанию одного из таких чиновников. Чиновники, наживавшиеся на этих контрактах, были теми же самыми, кто руководил ЦРУ в 1990-х годах, когда Управление не смогло собрать нужные разведсведения. Тогда в Ираке дела шли плохо, и настоящие фирмы с настоящими контрактами уходили из-за огромной физической опасности. Но организации, заключавшие контракты с Лэнгли, имели более сильную защиту со стороны американских военных, поэтому они наживались как бандиты.

В какой-то момент нам понадобилось разрешение штаб-квартиры на покупку оружия. В Лэнгли нам отказали, и я задался вопросом, почему. Фуэго пояснил:

— Парень из штаб-квартиры знает, что я в этом участвую, и я ему не нравлюсь. Мы крупно повздорили, когда вместе служили в Пакистане.

Я знал этого человека; он был одним из тех, кого подвергли чистке и отправили в США во время чисток эпохи Эймса и Николсона. Я позвонил ему в штаб-квартиру по защищенной линии:

— Здравствуйте, это Ишмаэль из Ирака. Думаю, мы пересекались несколько лет назад на конференции Управления.

Он вспомнил меня, и некоторое время мы поболтали. Затем я сказал:

— Слушайте, а как насчет одобрения нашего запроса на оружие? Я знаю, что вы не любите Фуэго; он иногда бывает настоящей занозой в заднице, но нашим ребятам нужно это снаряжение, чтобы защищаться. Давайте не будем убивать людей только потому, что у вас есть претензии к Фуэго.

Он ответил, что посмотрит, что можно сделать, и на следующий день одобрил запрос.

Наши сотрудники в Ираке были почти все без исключения агрессивны и не боялись проводить даже рискованные разведывательные операции. Дикое насилие в окружающей среде исключало типичное неприятие риска. Документация, которая требовалась в любой другой точке мира, просто игнорировалась, а кризисы, которые в обычном случае привели бы к закрытию резидентуры, в Ираке даже не вызывали комментариев.

Хотя такое отношение и обнадеживало, переход сирийской границы и действия на сопредельной территории означали вступление в зону ответственности другого бюрократа и возвращение к обычному порядку вещей.

Террористы свободно пересекали границу между Ираком и Сирией, где находились их тренировочные лагеря. Когда нам нужно было провести операцию на территории Сирии, мы сталкивались с «охранителями» Управления, которые отвечали на наши запросы об одобрении операции обычными испуганными ответами — теми же мучительными оправданиями, которые я слышал уже столько раз.

Наши операции были направлены на сбор разведывательных сведений для спасения жизней американских солдат, но бюрократы, отвечавшие за сирийское направление, рассматривали их лишь как угрозу святости своей территории. Даже в зоне военных действий было невозможно избежать бюрократических препятствий.

Изучая войну в Ираке, мы естественно ищем параллели с войной во Вьетнаме. Во Вьетнаме вражеские войска использовали Лаос и Камбоджу в качестве убежищ, при этом дипломатические и стратегические соображения не позволяли США наносить удары по этим странам. Многие американцы с этими соображениями не соглашались, но, тем не менее, они были в значительной степени законными.

У США нет официальных ограничений на ведение шпионской деятельности в Сирии, но они есть у бюрократов из Лэнгли, поэтому Сирия де-факто является убежищем от ока ЦРУ. Трансграничные иракско-сирийские операции Управления оказались заблокированы не из-за стратегических или дипломатических соображений, а по совершенно непростительной причине: бюрократы ЦРУ, отвечавшие за Сирию, решили эти операции не одобрять.

Один из сотрудников, выполнявший свое первое задание, выглядел несчастным. Я видел, что он скучает по своей жене и новорожденному сыну, и захотел его подбодрить.

— Карьера в этой организации бывает порой тяжелой, — сказал я, — но мы с женой все равно смогли создать семью.

— Да, — ответил он, — но почему тогда все мужчины здесь либо разведены, либо разводятся, либо изменяют своим женам?

Он был прав. Я работал вдали от офисов Управления, поэтому мой брак никогда не испытывал той нагрузки, которая была бы, если бы я работал в его дисфункциональном центральном аппарате. Я полагаю, что для ЦРУ дорого и вредно для производства иметь рабочую силу с таким высоким уровнем семейных проблем.

Нашему раненому внесли инфекцию, поэтому мы с Фуэго отвезли его обратно в больницу. Она находилась в «Зеленой зоне» в центре Багдада, и мы ехали там как туристы, а тяжелый бронированный автомобиль покачивался из стороны в сторону. Все деньги в Ираке, должно быть, уходили на безопасность, потому что сама «Зеленая зона» была разгромлена и полностью запущена.

На саддамаовском памятнике «Скрещенные мечи» висели грузовые сетки, полные шлемов иранских солдат, захваченных или убитых во время ирано-иракской войны. Шлемы были окрашены в зеленый цвет. Их было много разных типов, в основном британского и российского производства, которые Иран, должно быть, накопил за долгие годы. Грузовые сетки были разорваны, и некоторые шлемы высыпались на землю. У Фуэго был глаз наметан на ценные вещи, и он выбрал шлем британского десантника времен Второй мировой войны, который он мог продать потом на eBay. После посещения памятника скрещенных мечей мы поехали к пожарной части, где Фуэго купил несколько футболок багдадской пожарной службы.

Потом мы отправились на обед в американское посольство и сели за стол «только для офицеров». Фуэго сказал:

— Я всегда сажусь за этот стол, когда прихожу на обед в посольство, потому что мне нравится белая скатерть.

Позже мы пошли в парикмахерскую и сделали стрижки в армейском стиле — единственные, которые мог делать парикмахер с ужасно изуродованными руками.

— Я слышал, что этот парень с руками делает лучшие стрижки, — сообщил мне аргентинец.

К нам зашел в гости генерал Кейси, тогдашний командующий войсками США в Ираке, сфотографировавшись с некоторыми из наших сотрудников. Я съежился и спрятался за пальмой, избегая вспышек фотоаппаратов. Но фотографирование, похоже, не беспокоило сотрудников вспомогательной службы. Я посмотрел на дерево рядом с моим и увидел укрывающегося за ним солдата армейского спецназа — ему тоже не нравилось, когда его фотографировали.

— Ну что там с этими людьми с фотокамерами? — спросил он.

Несколькими месяцами ранее американское посольство посетил президент Буш. Я же избегал посольства, потому что там повсюду были телекамеры. Один мой коллега подошел к президенту как можно ближе, тепло пожал ему руку и несколько дней мелькал на телеэкранах по всему миру.

Я смотрел репортаж CNN о ликвидации террориста, которого помогли выследить мои агенты, и был взволнован ростом эффективности разведки и очарован тем, как часто в теленовостях рассказывали о событиях, к которым я имел непосредственное отношение.

Я отправил мгновенное сообщение Мартину, с которым не общался уже несколько лет, в котором написал только: «Привет, друг мой», — и все, что он смог понять из сообщения, это то, что оно пришло из Ирака. Но он сразу же ответил: «Привет, это ты, Ишмаэль?»

«Как ты узнал, что это я?»

«Только что вышел с совещания, где тебя обсуждали. Твой резидент из Ближнего Востока действительно поднял шум по поводу твоей персоны. Дела обстоят не лучшим образом. Я сказал им, что они сумасшедшие, раз связываются с тобой: ты лучший из всех, кто у нас есть».

Возможно, Мартин и сказал им, что я лучший из всех, кто у них есть; а может, и нет — с людьми из штаб-квартиры было трудно разговаривать.

Я ожидал, что этот начальник отпустит меня, но не тут-то было. Его территория и его должность были всем, что у него было, а я проявил неуважение к ним обоим.

Один вдумчивый и дипломатичный чиновник из штаб-квартиры предложил решение. Я должен был отправиться в аэропорт Багдада и прилететь обратно в Лэнгли, где я должен был извиниться перед другим начальником. Не перед тем, которого я расстроил, а перед другим из того же подразделения. В своих извинениях я должен был четко дать понять, что понимаю, что поступил неправильно, приехав в Ирак, не обеспечив надлежащую координацию, и что больше подобного не повторится. Если этот человек будет удовлетворен моими извинениями, то на этом все закончится.

У меня было несколько дней, чтобы дать ответ. Я подумал и решил, что не буду приносить никаких извинений, и попросил штаб-квартиру оформить документы на мою отставку из Управления по окончании моей миссии в Ираке. Старший начальник вызвал меня в свой кабинет и сказал, что ему жаль, что я решил уходить, но что он понимает, что я знаю, что делаю.

Штаб-квартира требовала от меня слишком многого. Сотрудники Управления, как правило, приятные и неконфликтные люди, и я слышал, что начальник, перед которым я должен был извиниться, был хорошим человеком. Но было бы трусостью извиняться за то, что я приехал в Ирак без разрешения мелкого бюрократа, и еще бóльшей слабостью было бы лететь домой за счет налогоплательщиков. Кроме того, я решил, что никогда более не смогу провести ни одной значимой разведывательной операции на своем посту на Ближнем Востоке, и поэтому решил, что Ирак будет моим последним заданием. Требование извиниться просто дало мне удобный повод для отъезда.

Потребности военных в качественной разведывательной информации привела к конкуренции в сфере разведки. Офицеры военной разведки, прошедшие ту же подготовку, что и сотрудники ЦРУ, как правило, чаще выходили на улицы Ирака и шли на бóльший риск. Было нелегко оценить, оправдывались ли эти риски. Например, передвижение по Багдаду было не просто вопросом внешнего вида как у араба и знания арабского языка: нужно было быть известным и заслужить доверие людей на блокпостах. Акцент должен был точно соответствовать району площадью в несколько квадратных километров, и человек должен был являться шиитом для шиитского блокпоста и суннитом для суннитского блокпоста. Поэтому никто не мог передвигаться по своему усмотрению. Фуэго часто пытался это сделать и неизменно оказывался в автомобилях, которые многократно подвергались обстрелу из стрелкового оружия. Броня останавливает пули, но удар может вызвать ударную волну, которая на мгновение заставляет пассажира думать, что он получил ранение. Аргентинец испытал так много подобных ударных волн на себе, что, по его мнению, он мог по ним определять тип пули и направление, с которого она прилетела.

Слишком много блужданий могли привести к опасным последствиям для невинных свидетелей. Если сотрудник испугается, он мог запаниковать и открыть огонь по зевакам или наехать на них. Перед поездкой было важно тщательно все спланировать. Приезжавшие конгрессмены задавали вопросы о склонности Управления к риску — вопрос был в соотношении риска и результатов. Что можно было бы получить от дополнительного риска? Какое количество людей мы были готовы терять каждый год? Конечно, никто не знает ответа. Ни у кого нет точных цифр.

Ирак был уникальной средой, и сотрудники ЦРУ и военной разведки отлично справлялись со своей работой. В остальном мире, по моему мнению, военные были гораздо более способными и более склонными к риску. Армия может в течение нескольких дней вывести 30 обученных оперативных сотрудников, работающих под неофициальным прикрытием, практически в любую точку земного шара. Центральное разведывательное управление, располагающее миллиардами долларов, не смогло сделать этого за десятилетие. Возможности военных пугали ЦРУ; сотрудники Управления по всему миру чувствовали серьезную угрозу из-за склонности военных проводить операции без их одобрения или помощи.

Один раз прилетела ракета, пробив несколько трейлеров и несколько метровых земляных заграждений, но не взорвалась. Отверстия в трейлерах были ровными и круглыми. Боеприпас сначала попал в верхнюю часть моего трейлера, а затем продолжил свой полет, оставив отверстия размером с дыню.

Потом к нам в гости заглянул директор ЦРУ Майкл Хейден. Он был горд тем, что продвигал «Подтяжки», и был уверен, что сотрудники Управления будут от этого в восторге. Мы собрались, чтобы послушать его речь. Он был человеком, привыкшим к обычному ходу дел, активно организовывал новые комитеты и придумывал новые слова для старых вещей. Казалось, он считал, что весь персонал был расстроен руководством Госса и нуждался в успокоении, а не в исправлении. Его любимым словом было «корпоративный»: мы должны рассматривать корпоративные вопросы, принимать корпоративные решения, смотреть на вещи с корпоративной точки зрения и, конечно, оценивать корпоративные риски.

Хейден обсудил свою новую инициативу по строительству дополнительных объектов ЦРУ по всей территории США, чтобы его офисы не зависели от энергосистемы Северо-востока. Другими словами, если враг отключит электричество на северо-востоке США, у нас будет сеть офисов штаб-квартиры, работающих в других частях страны. Но у нас и так уже были десятки офисов, разбросанных по всей территории США!

Мы отлично пообедали с нашими иракскими коллегами.

— Откуда эта рыба? — спросил я.

— Даже не спрашивай, — ответил Фуэго. Это была речная рыба, а по Тигру и Евфрату часто плыли человеческие тела.

Наш иракский друг накануне потерял нескольких двоюродных братьев, убитых уличной бандой. Он просто пожал плечами, не ожидая сочувствия. Позже я вышел на парковку, чтобы позвонить по телефону. Большинство автомобилей, которые я видел, были изрешечены пулевыми отверстиями. Наши иракские коллеги были храбрыми людьми. Как и во Вьетнаме, мы, американцы, приезжали на короткий срок — Джон Керри пробыл во Вьетнаме менее четырех месяцев — а потом уезжали домой, а они оставались там на всю жизнь. Не проходило и месяца, чтобы мы не потеряли иракского коллегу или кого-то из его родственников.

В конце моей командировки я забронировал билет на самолет. Мне было грустно оставлять нашу работу в Ираке незавершенной, но я был счастлив вернуться домой. Поездка в Ирак стала для меня уникальной возможностью. В последний вечер мои друзья устроили мне прощальный ужин, и я съел деликатес — баранью голову. Собравшиеся иракцы и американцы говорили обо мне добрые слова, и я поблагодарил их. Они были лучшими и самыми смелыми людьми, которых я встречал в ЦРУ. Этот ужин много значил для меня и стал достойным прощанием как с этой миссией, так и с моей карьерой.

В конце концов, я оказался единственным из нашей группы из восьми сотрудников, кто добрался до Ирака. Из семи других один был близок к этому, но не прошел обязательный курс по обращению с огнестрельным оружием. В Лэнгли все были единодушны во мнении, что он провалился специально, чтобы не ехать. Я знал, что реднеки, которые вели курс, при необходимости проработали бы с оперативником всю ночь, чтобы помочь ему сдать экзамен.

В офисе Управления в Ираке мне вручили приятную награду, и я надеюсь, что эта награда останется первой вещью, которую увидят, открыв мое личное дело в штаб-квартире. После этого я сдал оружие и бронежилет и уехал домой.