Человек разговаривает с ветром

Капитан А. Кирюхин ЛИШНИЙ РУБЛЬ

В Доме офицеров только что закончилось совещание командиров подразделений. Просторное прохладное фойе быстро пустело, становилось тихим и немного печальным.

Капитан Кириллов последним выходил из зала. Шаги его гулко прозвучали под высокими сводами, а затем будто спрятались где-то в углу. На улице, видно, совсем недавно прошел короткий летний дождь. Мокрый асфальт блестел, и в нем, как в ночной реке, отражались зыбкие огни фонарей. Дышалось свободно и легко.

Кто-то тронул Кириллова за рукав. Он догадался: это его бывший сокурсник по училищу, ныне командир соседней ракетной батареи, капитан Симонов. Не оборачиваясь, Кириллов просто сказал:

— Пойдем?

Они шли под густыми кронами деревьев, отгороженные от шумов и суеты улицы зеленой стеной. Здесь было темновато, тихо и хотелось молчать. И все же Кириллов заговорил:

— Нет, Евгений, ты ошибаешься. Мне больно было слушать на совещании, когда ты пытался взять под сомнение доверие как метод воспитания солдата. У нас же сейчас растет новый человек — человек завтрашнего коммунистического общества. Смешно мерять его старой меркой, не верить ему.

Высокий щеголеватый капитан Симонов чуть сдвинул фуражку на затылок и снисходительно улыбнулся. Ему вовсе не хотелось продолжать спор, начатый еще на совещании. Но, чтобы подзадорить друга, он небрежно заметил:

— Доверять — доверяй, но проверка — главное.

Кириллов не стал препираться: слишком много говорили об этом на совещании. Офицеры спустились пр крутогорбой, наполненной ароматом цветущей акации улочке к реке. Слышно было, как у берега лениво плещется и вздыхает волна. На слабо освещенном дебаркадере кто-то наигрывал на гитаре старинный романс.

— Недавно у нас на батарее приключилась интересная история, — сказал Кириллов. — Хочешь, расскажу!

— Ну что ж…

Кириллов помолчал, словно прислушиваясь к вздохам реки, и задумчиво, не торопясь начал.

…В канцелярии батареи их было двое. Капитан Кириллов, склонив голову над тетрадью, составлял план-конспект завтрашних занятий. За соседним маленьким столиком пристроился старшина батареи Храмов. Суровое скуластое лицо его было сосредоточенно и спокойно. Старшина усердно работал карандашом и линейкой, расчерчивая лист нарядов сержантского состава, и что-то мурлыкал себе под нос.

Прислушиваясь, Кириллов уловил мотив «Бородина»:

Храмов — ветеран в армии. Прослужил раза в два больше комбата. Может, поэтому и любит старинные солдатские песни. Семья его — жена и две дочки — живет неподалеку, в военном городке. И поэтому старшина появляется в казарме в самое неожиданное время — ночью, когда дежурного клонит в сон, рано утром, до подъема. Солдатам даже кажется, что он и ночует где-то здесь, в казарме.

— Иван Васильевич, — негромко позвал Кириллов.

Старшина резко поднял голову:

— Слушаю вас, товарищ капитан.

Обветренное лицо его с небольшими уставшими глазами выражало внимание и готовность выполнить любое указание командира. Храмов в обращении с начальством пунктуально соблюдал субординацию. И как ни пытался комбат добиться, чтобы Храмов вне служебной обстановки называл его по имени и отчеству, из этого ничего не вышло. Старшина просто не понимал, зачем это нужно, когда есть четкое и ясное «товарищ капитан».

— Иван Васильевич, не забудьте насчет комбинезонов. Завтра огневая служба.

Старшина с готовностью откликнулся:

— Есть, товарищ капитан. Будет сделано.

Комбат улыбнулся и подумал, что в сущности-то своей Храмов хороший человек.

Из казармы донеслись голоса, глухой шум. Это батарея вернулась с ужина. Теперь у солдат начиналось свободное время — «анархия», как его называл Храмов, потому что в этот час каждый занимался чем хотел. В дверь решительно постучали, и в канцелярию вошел секретарь комсомольской организации батареи ефрейтор Тихонов, стройный, с мечтательными черными глазами парень.

— Разрешите, товарищ капитан, по делу?.. — остановился он у порога.

— А, замполит, — шутливо отозвался Кириллов. Ему нравился этот умный, сообразительный солдат, совсем недавно окончивший педагогическое училище. С ним было интересно и приятно беседовать. Да и помощником по линии комсомола он был неплохим. — Проходите. Чем обрадуете?

Тихонов подошел к комбату и молча положил перед ним раскрытый журнал. Капитан прочитал заголовок статьи: «Доверие».

— Вот здесь посмотрите, — Тихонов показал на отчеркнутый красным карандашом абзац. — Тут — главное.

— Ну-ну, — неопределенно проговорил командир и углубился в чтение. В статье рассказывалось о бригаде коммунистического труда, все члены которой получают зарплату самостоятельно, без кассира. И не было случая, чтобы обнаружилась недостача.

— Вот бы у нас так, — сказал Тихонов, еле дождавшись, пока капитан закончит читать. Глаза у него горели, он был взволнован. — Доверие-то людей воспитывает.

Комбат, немного помолчав, сказал:

— А ведь это идея. Как вы считаете, Иван Васильевич? Идея?

Старшина, собиравшийся было уходить, хмуро отозвался:

— Не знаю, что это, товарищ капитан, идея или нет. Только так не положено.

Тихонов не выдержал:

— Товарищ старшина, а моральный кодекс как же? А воспитание нового человека?

На крупных скулах Храмова выступили красные пятна — он не любил, когда ему возражали младшие, — и морщинистое, обветренное лицо его стало еще суровее.

— Кодекс есть кодекс, а порядок есть порядок. — И, уже взявшись за дверную ручку, добавил: — Да и кто будет отвечать, если денег не хватит?

Командир батареи молчал, и Тихонов никак не мог понять, на чьей он стороне.

На следующий день в батарее проводилось комсомольское собрание. Обсуждался вопрос о подготовке к стрельбам. Оно проходило шумно, особенно когда пошла взаимная критика и дело коснулось конкретных личностей. Впрочем, Тихонов (его избрали председателем) вел собрание довольно умело и дипломатично. А когда приняли решение и собрание было закрыто, капитан Кириллов первым встал и сказал, что сделает сейчас одно объявление.

Взметнувшийся было к потолку шум сразу стих. Ракетчики с любопытством смотрели на своего командира. Он, как всегда, был спокоен, очень аккуратно одет и казался даже немного выше своего роста. Таким солдаты привыкли видеть его на учениях, в походе, на стрельбах и просто на вечерней поверке. Капитан подошел к столу, не торопясь выложил из своей полевой сумки пачки денег. Потом обвел всех глазами и очень обыденно сказал:

— Вот ваши деньги. Получайте сами. — И добавил: — Только не забудьте расписаться в ведомости.

С этими словами он повернулся и вышел из ленинской комнаты. Десятки глаз проводили его до дверей. Стало очень тихо. Слышно было, как тикают настенные часы, а в соседней комнате для умывания звонко бежит струйка воды из незакрытого крана. Никто не двигался с мест. Тихонов для чего-то глянул в окно. По стеклу хлестали ветки клена. Кашлянул.

— Что ж, подходите. Только не все сразу. А я пойду… покурю.

Вместе с Тихоновым вышли покурить больше половины солдат. Они стояли в курилке, затягивались папиросами и смущенно улыбались. Все были взволнованы тем необычным, что происходило. Солдаты сразу выросли в собственных глазах, им хотелось совершить сейчас что-нибудь хорошее, большое. И многие невольно стремились отдалить тот миг, когда они впервые сами, без старшины, отсчитают положенные деньги, распишутся в ведомости.

В курилке плавали сизые облака дыма. Кто-то растроганно сказал:

— Вот так-то, братцы… Как при коммунизме.

А другой добавил:

— Лежат деньги на дороге, словно цену свою потеряли. Хочешь — бери, не хочешь — дело твое.

Его одернули:

— Тоже философ. Разберись вначале, что к чему. Тут главное — доверие.

Пока ракетчики дымили папиросами, в канцелярии батареи старшина Храмов решительно заявил комбату:

— Как хотите, товарищ капитан, а я с себя ответственность за сегодняшнее снимаю.

— Конечно, конечно, Иван Васильевич, — отозвался капитан, просматривая тетрадь с планами-конспектами занятий. — Вы тут ни при чем.

Старшина потоптался и уже для себя жалобно сказал:

— Ведь не положено так.

Комбат встал, подошел к Храмову, тронул его за плечо. Заглянул в его смятенные глаза и очень мягко сказал:

— Ничего, Иван Васильевич. Ничего. Все будет в порядке. Я уверен в людях.

Время близилось к вечерней поверке. Ефрейтор Тихонов пошел получать деньги последним. Зачем он так сделал? Может, где-то в глубине души опасался, что денег не хватит, — дело-то новое, необычное, всякое может случиться. Один, другой копейку или две сдачи не найдет — вот и набежит. А может, просто хотел лично удостовериться, что все в порядке?

Тихонов вошел в ленинскую комнату. Там уже было пусто и полутемно. На столе лежали деньги и раскрытая ведомость. Тихонов поставил в нужной графе свою твердую, четкую роспись и только тогда пересчитал деньги. Что такое? Их оказалось на один рубль больше. Ефрейтор пробежал ведомость — против каждой фамилии стояла роспись. Тогда он еще раз, не торопясь, пересчитал бумажки и мелочь. Один лишний рубль был налицо.

В тот вечер Тихонов не находил покоя. Рубль жег ему руки. Он ходил по казарме и спрашивал у каждого:

— Слышь, Семенов. Может, ты рубль недополучил? Возьми тогда.

— Что ты, — смеялся Семенов. — Я считать умею.

От других Тихонов получал точно такие же ответы. Когда же он совсем отчаялся найти владельца злополучного рубля, сержант Нефедов, заместитель командира первого взвода, отозвал его в сторонку:

— Не ищи хозяина. Рубль тот — батарейный.

— Как батарейный? — удивился Тихонов.

— А так. Я, например, когда получал деньги, две копейки оставил на столе. На всякий случай, — смущенно говорил Нефедов, оправляя гимнастерку. — Так, наверное, и другие. Вот тебе и рубль…

— Куда же теперь его? — растерянно спросил Тихонов. Комсомольский вожак, пожалуй, впервые не знал, как ему поступить.

Нефедов подозвал его поближе и стал что-то шептать на ухо. Тихонов кивал головой и радостно улыбался.

…В тот день у старшины Храмова было грустное настроение. Ему стукнуло, как он сам говорил всем знакомым, сорок шесть. А в таком возрасте ох как не хочется, чтобы годы бежали так быстро! Иван Васильевич вошел в казарму, рассеянно ответил на приветствие дневального, даже не заметив, что у того пилотка съехала на затылок.

Старшина сидел в канцелярии, устало подперев голову ладонью. Постучавшись, вошел дежурный сержант Нефедов и доложил, что батарея построена на утренний осмотр. Храмов кивнул головой, потер глаза рукой и вышел в коридор. Лица выстроившихся ракетчиков были молоды, радостны и полны какого-то ожидания. Старшина уже хотел подать обычную команду для начала осмотра. Но его опередил Тихонов. Звонким, срывающимся голосом он спросил:

— Товарищ старшина, разрешите… пару слов?

Храмов почему-то даже не удивился выходке ефрейтора и почти безразлично кивнул:

— Давайте.

Тихонов четким шагом вышел из строя. Все смотрели на него, точно заговорщики, улыбаясь. Храмов же насторожился:

— Товарищ старшина! Разрешите вас поздравить с днем рождения. Все мы от души желаем вам хорошего здоровья, успехов в жизни. — Тихонов что-то замешкался, а потом протянул Храмову новенькие старшинские погоны. — Это вам. От нас. На наш батарейный рубль купили.

В лице сурового старшины что-то дрогнуло. Он, должно быть, понял, как дороги ему вот эти парни, которые стоят и конфузливо улыбаются, понял, что без родной батареи ему будет очень тяжело. Храмов едва сдерживал волнение. Комок подступал к горлу. Он взял погоны, склонил крупную седеющую голову и тихо сказал:

— Спасибо. — Минуту помолчал и еще тише добавил: — Спасибо, друзья.

Потом он повернулся и быстро ушел…

— Вот такая история приключилась у нас недавно, — закончил свой рассказ капитан Кириллов.

Офицеры молчали. Симонов даже не пошутил, по своему обыкновению. В темноте лениво плескалась и тяжко вздыхала река. Снизу шел большой пароход. Он был весь в огнях и чем-то напоминал праздник. Он плавно скользил по воде, и праздник словно приближался сюда, где на набережной, задумавшись, стояли офицеры.