Человек разговаривает с ветром

В. Карпов, Герой Советского Союза НОВЕНЬКИЙ

Мечников не понравился старшине Рябову с первой встречи. Новичок должен вести себя тихо, даже немного боязливо. А этот вошел в казарму, как в собственную квартиру. Осмотрел расположение роты, побывал в кладовой, умывальнике, в комнате быта и, возвратясь к своей кровати, заключил:

— Служить можно. — Помедлил и добавил: — Вполсилы.

«Сачок, — отметил про себя старшина. — Здоровый, как конь, а уже силы распределяет».

Молодой солдат действительно отличался от щуплых первогодков. Он был высок, гимнастерка туго обтягивала мускулистую грудь и спину. Лицо грубоватое, взгляд прямой, колючий, на стриженной под машинку голове топорщатся жесткие и прямые, как иголки, волосы.

— Куда же вторую полсилу девать будете? — сдержанно спросил Рябов.

— Найдем применение! — Мечников ответил громко, ничуть не смутившись, чем разозлил старшину окончательно.

«Не повезло, — с тоской подумал Рябов, — были в роте люди как люди, а теперь вот нате вам — ходячее ЧП».

Старшина служил на сверхсрочной двадцатый год и хорошо знал, каких неприятностей можно ожидать от молодого солдата, который так вольничает с первого дня. Рябов был тверд в своих решениях и оценках. Переубедить его в чем-либо еще никому не удавалось. В службе он руководствовался одним, взятым раз и навсегда образцом — своим первым учителем старшиной Бондаренко, с которым свела его судьба еще в полковой школе. В кругу сверхсрочников Рябов не уставал повторять:

— Он из меня человека сделал. Всю дурь и гражданский шурум-бурум из башки выбил. Моя бы воля, я б его портрет рядом с маршалами повесил. А что, неверно говорю? Верно! У старшин, что и у маршалов, дел по горло! А ответственности!!!

Рябов, храня традиции своего учителя, держал солдат в строгости, любые проявления своевольства пресекал беспощадно, приговаривая при этом: «Сами после спасибо скажете».

Обиженные между собой звали его «крабом». Старшина приземист и крепок. Он немножко похож на киноартиста Пуговкина — только еще пониже ростом. Лицо у старшины коричневое — дубленное солнцем, омытое дождями. Но самое характерное в его внешности — пронзительные, всевидящие глаза. Уж они-то — подлинное зеркало старшинской души, особенно в гневе, когда кто-либо из солдат допускает «неположенное».

Рябов сталкивался с Мечниковым редко. Начинался рабочий день, солдаты уходили на стрельбище, в поле, к спортивным снарядам, а старшина оставался в опустевшей казарме: «гонял» наряд, наводил порядок, сдавал или получал имущество. Однако каждый раз, встречаясь с Мечниковым даже мельком, Рябов оставался озадаченным. Бросит Мечников мимоходом какую-нибудь фразу, и долго потом старый служака мучается, недоумевая: «К чему это он сказал? Насмешничает? Критику наводит?» Правда, ничего «неположенного» Мечников не допускает. Просто тон у него какой-то не такой и держится очень уж независимо.

У старшины были свои методы разгадывать людей. Он был твердо убежден, что подлинная суть человека открывается в работе, в отношении к делу. Причем, чем труднее и неприятнее работа — тем лучше. Поэтому, когда нужно было сделать что-либо особенно тяжелое, Рябов непременно вспоминал Мечникова. Не потому, что хотел ему досадить, а просто чтобы раскусить.

Однажды прошел сильный дождь. Земля пропиталась водой, раскисла. Солдаты хоть и скоблили подошвы о решетку, лежавшую перед входом в казарму, все же натащили много грязи. Она тянулась мокрой, липкой дорожкой от входной двери по всему коридору и чернела даже в спальной комнате между кроватями.

— Рядовой Мечников, помогите наряду мыть пол. — Старшина говорил обычным глуховатым голосом, и никто не замечал, что он с усилием добивается внешнего спокойствия.

— Есть! — солдат ответил, как всегда — громко и четко, и пошел готовить воду и тряпки.

Мечников скреб доски до самого отбоя, а старшина возился в кладовой, заходил в казарму проверить порядок в тумбочках, учил дежурного заправлять шинели на вешалке, смотрел, как закреплены вещевые мешки под кроватями. У него был вид человека, поглощенного обычным будничным делом. Но в действительности Рябов придирчиво наблюдал за Мечниковым: как тот приступил к работе, хорошо ли моет пол, что у него на лице — обида, отвращение?

Мечников удивил старшину. Он мыл пол не так, как все, — воду менял часто, доски оттирал до блеска, выстругал ножом палочку и выскреб застарелую пыль на плинтусах, обтер мокрой тряпкой ножки кроватей, вычистил угол за печкой, а дверцы печки и ее макушку вымыл дважды. В общем, сделал то, что мог бы спокойно не делать, от него это не требовалось. Больше всего поразило старшину то, что Мечникова не пришлось подгонять. Заметить, что старшина наблюдает, он, конечно, не мог, так что работал вполне самостоятельно.

Перед вечерней поверкой солдаты, собираясь на построение, толпились у двери. Они удивленно оглядывали преобразившуюся казарму, с любопытством следили за Мечниковым. Кто-то восхищенно сказал:

— Вот дает!

Рябов подошел к Мечникову, похвалил:

— Вы хорошо поработали, рядовой Мечников…

Старшина хотел объявить солдату благодарность тут же, при всех, но Мечников, как всегда, озадачил его своим ответом:

— Иначе принципы не позволяют.

— Какие принципы? — не понял Рябов.

— Мои, личные. Ведь каждый человек живет и работает по каким-нибудь моральным принципам.

— Чего-то ты загибаешь, — неуверенно произнес старшина, не замечая перехода на «ты». — Загибаешь. Моральный кодекс у нас один для всех.

— Один — это общий, по которому партия людей воспитывает. Но вот, скажем, честность или, например, справедливость? — Мечников улыбнулся и закончил: — Здесь, мне кажется, кое у кого свои взгляды…

Старшине показалось, что солдат как-то особенно выделил слово «справедливость». «В меня метит», — подумал Рябов.

— Разрешите идти? — спросил Мечников.

— Идите.

«Уловил, значит, мое отношение. Неспроста в меня этой справедливостью ширнул. А есть ли в кодексе такое слово?»

Рябов пошел в кладовую, где лежали его тетради, учебники, по которым он готовился к политзанятиям. Там было тихо, звуки смягчались плотными занавесками, закрывавшими полки. Пахло одеждой, сапогами, мылом и махоркой.

Рябов медленно водил пальцем по строчкам. Не обнаружив нужного слова, крутнул головой, усмехнулся: «Ах, шельмец, обманул. Нет в кодексе такого! Правда, сказано: «непримиримость к несправедливости». Но прямого указания нет». Старшина перечитал еще раз все пункты, отложил книгу. «Как ни крути, а он все равно прав. Коли «непримиримость», значит, и допускать такое не положено. Уел он меня, конечно уел! Сам, значит, по кодексу поступил, непримиримость показал. А меня, выходит, в отсталости уличил».

Как-то вечером, решая с командиром роты хозяйственные дела, старшина пожаловался капитану:

— Не встречал я таких, как Мечников. Ершистый, а все делает как надо. И разговоры у него какие-то непонятные: поначалу даже опасные, а вникнешь — вроде правильно говорит.

Рябов, забыв о своих обидах, говорил теперь так, словно от его воодушевления зависело, одобрит капитан Мечникова или нет:

— В субботу зовет Лозицкий Мечникова в увольнение. «Пойдем, говорит, с девахами познакомимся. Трали-вали, где что брали…» А Мечников ему в ответ: «Если бы я к твоей сестре с такими словечками подошел, что бы ты сделал?» — «Я бы тебе показал!» — «Вот и пойди; может, тебе девушка с братом встретится. Желаю ему удачи!»

Капитан улыбнулся, сказал доверительно:

— Знаете, Рябов, я тоже таких солдат раньше не встречал. Наверное, у нас прежде таких просто не было. А этот… Этот — первая ласточка. Он на металлургическом заводе работал в бригаде коммунистического труда. И бригада, видно, была образцовой не только на бумаге… Ты присмотрись, старшина, к парню и поддержи его. А то что ершистый он — так это ничего. Эти, новенькие, все с крепким характером.

Подошли полковые учения. Командир батальона назначил старшину Рябова возглавлять хозяйственный взвод: штатный командир подразделения находился в отпуске.

К концу первого дня учений Рябов подогнал кухню с ужином к своей роте. В поле запахло дымом. Душистая гречневая каша с мясной подливкой сразу же отодвинула на второй план все треволнения боевого дня. Повеселевшие солдаты получали свои порции и пристраивались неподалеку от кухни — на кочке, на пне, на расстеленной плащ-палатке.

Рябов как дирижер в оркестре. Повар раскладывает кашу. Движение бровей старшины — и тот переключается на разливку чая. Движение бровей означало: получили все, кому положено. Солдат, выдававший хлеб и сахар, повинуясь кивку Рябова, перешел к запасной кухне, где была горячая вода для мытья котелков. Шофер, укрывший брезентом ящик с хлебом, чтоб не пылился, кинулся снимать веревочную оградку, выставленную вокруг кухни перед началом ужина.

Заместитель командира батальона по политчасти капитан Дыночкин, воспользовавшись тем, что люди собрались вместе, решил поговорить с солдатами.

— Учения только начинаются, впереди много трудностей. Вашу роту отметили — смотрите не зазнавайтесь. А как вы думаете, почему командир батальона сегодня объявил благодарность Мечникову?

Рябов насторожился. Несмотря на совет командира роты присмотреться к Мечникову, никак не мог старшина побороть свою неприязнь к солдату.

— Так чем же отличился Мечников?

Рябов знал: капитан Дыночкин зря разговора не заведет. Сейчас он выложит свой главный козырь.

— А вот чем, — продолжал развивать мысль замполит. — Когда ехали на автомобилях, многие из вас дремали. Ну, признавайтесь, дремали? Подняли ведь ночью, по тревоге. Ну и не выспались. А в машине так приятно укачивает.

Солдаты заулыбались.

— Было дело, — крикнул кто-то, и все засмеялись. Замполит подождал минутку и тут же снова завладел общим вниманием.

— А рядовой Мечников не клевал носом — он наблюдал. Кто первый обнаружил разведку противника? Мечников. А когда спешились и пошли в атаку, кто бежал впереди? Опять Мечников. Бежать по мокрой пашне ему было так же тяжело, как и другим, но он не поддался усталости. Дальше. При закреплении рубежа кто первый отрыл окоп? У кого он оказался глубже всех и аккуратнее? Все у того же Мечникова. Вот это и называется — активность. Поэтому командир батальона его и отметил. А если все мы будем так действовать, что получится?

— Поэма! — ответил сидевший напротив капитана солдат, и все опять засмеялись.

— Правильно, — улыбнулся и Дыночкин. — Не работа будет, а сплошное удовольствие, действительно поэма. Подведем итоги: высокая сознательность, труд — удовольствие. Это, товарищи, и есть подступы к коммунизму. А такие, как Мечников, — маяки коммунизма.

«Ишь ты, Мечников-то в маяки выходит, — усмехнулся старшина. — Ох, не закоптил бы этот маяк!»

Когда Рябов собрался уже уезжать в тыл, к нему подошел замполит:

— Завтра, наверное, весь день будет «бой». Смотрите, чтобы горячая пища была трехразовая и без опоздания.

— Как же ей быть без опоздания, товарищ капитан, когда рабочих на кухню до сих пор не выделили? Картошку кто будет чистить? Я с поваром не успею. Да и не положено нам.

— Возьмите из этой роты трех человек, она пока во втором эшелоне. Сейчас я скажу, чтоб выделили.

Сержанты медлили, никому не хотелось отправлять людей на хозяйственные работы. В поле только и учить солдат, а тут вдруг — картошку чистить! Выделили самых нерадивых. Однако Рябова не проведешь.

— Чего я с ними буду делать? — возмущенно жаловался он Дыночкину. — Мне нужно батальон кормить. Пища опоздает — комбат голову снимет, да и вас, товарищ капитан, начальники не похвалят. Давайте вот Мечникова, он уже обученный, себя показал. День поработает — ничего с ним не сделается. А завтра заменим. Из другой роты возьмем.

Капитан согласился. Мечников и с ним еще двое солдат забрались в кузов машины и уехали в тыл. Товарищи проводили их шутками и улыбками.

Хозяйственный пункт батальона расположился за высоткой, у ручья. Если бы не костер, его, пожалуй, и не найти. Костер плескался красный и яркий. Дыма не было видно: сразу над огнем он смешивался с густыми сумерками.

Мечников помогал повару мыть котлы походной кухни. Старшина Рябов, находившийся поблизости, как всегда, прислушивался к рассуждениям солдата.

— Здорово это в армии придумано — кухонный наряд. Посадили трех хлопцев: один варит, другой кочегарит, третий картошку чистит. И сразу — порядок. Триста человек могут прийти и поесть за двадцать минут!

— А кто же это первый придумал? — спросил вдруг неожиданно для самого себя старшина.

— Не знаю. Римляне, наверное, они мужики толковые были.

Мечников помолчал, выпрямился, оглянулся, будто искал в темноте старшину. Потом, опять согнувшись, заговорил:

— Придумано, конечно, здорово. Но не кажется ли вам, товарищ старшина, что за две тысячи лет можно было изобрести и еще кое-что более совершенное? Уж и рабство миновало, и феодализм, и капитализм, и даже социализм проходит, а мы все кашу на колеснице варим. Оружие от рогатки до атомной бомбы дошло! А кухня? Уверен, если бы кухню времен Александра Македонского к нашему автомобилю прицепить и утром подвезти ребятам завтрак, никто, наверное, не заметил бы ничего особенного. Нет, очевидно, не родился за эти двадцать веков ни один толковый хозяйственник.

Рябов, понимая, что ответственность за застой в развитии хозяйственной техники ложится не на него, улыбнулся и подумал: «Ну и пронзительный, язви его. Такого подучить — может старшиной роты стать… со временем».

Не подозревая о столь высокой оценке своих способностей, Мечников продолжал:

— А шевельнуть мозгами пора. Вот у нас две машины: в одной продукты, на другой дрова. А кухня на крюке. Ну разве нельзя котлы на машине смонтировать? И вместо дров баллоны с газом приспособить. Вот и была бы автокухня. Моей матери одного баллона на месяц хватает, а здесь двух баллонов на любое учение достаточно.

Из темноты послышался голос:

— Слышь, Мечников, а ты подай рационализаторское предложение, — может, пройдет. Еще и премируют.

— А что, и подам. Вот пригляжусь к службе, пойму основательнее, что к чему, и напишу.

— Не надо. Не пройдет, — медленно растягивая слова, вдруг прогудел повар Мялин.

— Почему? — удивился Мечников.

— Много автомобилей потребуется, — все так же тягуче объяснил повар.

— А сейчас кухня разве сама бегает? Все равно для буксировки машину выделяют.

— Тут другое дело, — не оживляясь даже в споре, произнес Мялин. — Тут она не насовсем. С учений вернется, кухню отцепят, и пошла она то кирпич, то мусор возить. А с котлами куда ее пошлешь?

Мечников не стал возражать. Разговор прервался. Хозвзвод начал укладываться спать. Когда все уже почти заснули, повар вдруг, как и прежде, медленно, не повышая голоса, добавил:

— А к тому же у автомобиля может мотор испортиться. В чем тогда пищу повезешь, в фуражке, что ли? А сейчас один испортился — не страшно, другой подцепит. Нет, зря ты, Мечников, насчет хозяйственников. Один день поработал на кухне и хочешь революцию сделать. Не выйдет. Тут народ тоже кое-что соображает. Не так это все просто.

— Так я же говорил, присмотрюсь, — уже засыпая, прошептал Мечников.

Еще ночь была черным-черна, когда Мечникова осторожно потянули за ногу:

— Вставай. Топить пора.

Мечников с трудом оделся, побрел к кухне.

— Ты что, не ложился? — спросил он повара и заметил, что слова у него тоже растягиваются.

— Ложился…

«Это у него от постоянного недосыпания, — решил Мечников. — Ну и работа, не дай бог!»

Перед утром все затянуло белым туманом, будто над землей вытрясли огромный мешок из-под муки. Туман расстелился над полями, а выше его сиял прозрачно-бирюзовый свет утра. В небе прогудели самолеты. Они шли низко. На крыльях вспыхивали далекие блики солнца. Вдруг Мечников заметил черную точку, которая быстро пересекала небо.

«С самолета что-нибудь выпало или сбросили», — мелькнула мысль. Точка снижалась к лугу, который раскинулся на противоположной стороне ручья. Когда она была уже на середине между землей и самолетом — белым облачком вспыхнул парашют. А из самолета, как картошка из дырявого мешка, посыпались другие черные точки.

— Десант, — выдохнул Мечников и тут же закричал что было мочи: — Тревога! В ружье! Вставайте, ребята, противник десант выбросил!

Раскачиваясь из стороны в сторону, растопырив руки, будто готовясь к драке, подбежал старшина Рябов:

— Чего кричишь?

— Десантники, товарищ старшина, — торопливо доложил Мечников, показывая рукой на летящих, как одуванчики, парашютистов.

— Это не наше дело. Нам завтрак везти нужно, — спокойно обрезал старшина.

— Как же так? По-моему, кто первый заметил, тот и должен принимать меры. Сейчас они беспомощные, их в воздухе, как куропаток, перестрелять можно. Разрешите, товарищ старшина, мы их вмиг уничтожим, если на машине подскочим.

Старшине не хотелось ввязываться, как он считал, не в свое дело.

— Опоздаем с завтраком, будет тогда нам и разгром и уничтожение.

— Нельзя же так! — горячился Мечников. Голос его дрожал от обиды. Солдат даже ввернул любимое выражение старшины для большей убедительности: — Не положено так вести себя.

Старшина осмотрел солдат, которые сбежались по крику Мечникова и стояли с оружием в ожидании дальнейших команд.

— Ну, ладно. Садитесь на эту машину, — согласился наконец старшина. — Съездим. А ты останься, — повернулся он к повару, — следи, чтоб не подгорело. Мы скоро вернемся.

Солдаты полезли в кузов — хлеборез, кладовщик и шофер со второй машины. Старшина сел в кабину. Тронулись. В кузове верховодил Мечников. Он поделился с товарищами холостыми патронами. «Тыловикам», как это принято, патронов не дают. А у Мечникова, пришедшего с «передовой», они остались.

Когда машина вылетела к центру поляны, там уже стоял легковой газик с белым флажком — посредник наблюдал за высадкой десанта. Лихой хозвзвод открыл огонь по парашютистам прямо из кузова. Когда же они один за другим стали приземляться, солдаты кинулись «гасить» парашюты. Ветер упрямо надувал купола и пытался свалить с ног упирающихся десантников. Их было немного — человек двадцать.

— Молодцы, вовремя подоспели, — похвалил посредник, пожилой подполковник. — Что это за подразделение? — спросил он старшину Рябова, который стоял возле автомобиля.

— Хозвзвод первого батальона, товарищ подполковник, — доложил старшина.

— Очень хорошо, — посредник записал что-то в блокнот. — А кто старший?

— Старшина Рябов.

— Теперь позовите мне командира десантной группы.

— Есть! — ответил старшина и, широко расставляя короткие ноги, побежал по лугу.

— Ваша разведывательная группа уничтожена, — объяснил посредник подошедшему офицеру. — Я это зафиксировал, но вы продолжайте действовать по намеченному плану, учитесь.

В это утро завтрак прибыл в роту с большим опозданием.

— В чем дело, товарищ старшина? — грозно спросил командир батальона.

— Десант уничтожали, — бодро доложил Рябов.

— Какой еще десант? Я вас на хозвзвод поставил — людей кормить, а не в войну играть! Батальон из-за вас на исходный пункт опоздать может!

Майор разгневался не на шутку. Да и сам старшина понимал: виноват. «А все этот Мечников! Ну, погоди, — грозился Рябов, — я тебе выдам за сегодняшние фокусы!»

Мечников тоже слышал, как распекают Рябова. Ему было жаль старшину, хотелось подойти и все объяснить комбату. На «гражданке» Мечников так и поступил бы, но в армии нельзя.

Старшина вернулся от командира батальона подавленный. Он исподлобья глянул в сторону Мечникова и, стоя к нему боком, процедил сквозь зубы:

— Два наряда вне очереди. В воскресенье вместо кино будешь мыть…

Это была «высшая мера». Наряд — это еще куда ни шло, а лишить солдата воскресной кинокартины!

— За что, товарищ старшина?.

— За что? — Старшина вонзил белые от гнева глаза в Мечникова. Так же неожиданно, как сорвался на крик, вдруг понизил голос до шепота и просипел: — За инициативу твою вредную, за подвох!

Разбор учений проводился в поле. На шнур, натянутый между двумя шестами, повесили красивые разноцветные схемы. Офицеры и солдаты сидели перед этими схемами на траве, поджав ноги. Разбор делал командир дивизии — моложавый генерал, представительный и величественный. Генерал говорил веско и убедительно. Когда анализ боевых действий подошел к десантированию разведгруппы, генерал отложил свои записи.

— Хочу особенно отметить, товарищи, смелые и находчивые действия старшины Рябова. Обнаружив высадку парашютистов, он, не теряя ни минуты, принял правильное решение и уничтожил десант своим хозяйственным взводом. В условиях применения атомного оружия, когда понятие фронта и тыла становится весьма относительным, любое подразделение должно уметь вести бой и действовать инициативно. Командир хозяйственного взвода старшина Рябов может служить для всех достойным примером. Подойдите сюда, товарищ старшина.

Рябов, стараясь чеканить шаг, слегка приседая от усердия и оттопыривая полусогнутые руки, приблизился к генералу.

— За умелые действия и находчивость награждаю вас часами, товарищ старшина, — генерал протянул назад руку, и адъютант положил ему на ладонь коробочку.

— Служу Советскому Союзу! — истово ответил Рябов, и все присутствующие зааплодировали.

Кровь в груди старшины перекатывалась могучими волнами, мир для него в эти минуты был заполнен только одобрительной улыбкой генерала. Рябов вернулся на место, потрясенный неожиданной похвалой. После окончания разбора к старшине подходили однополчане, поздравляли, жали руку. Протиснулся и командир батальона, он тоже потряс руку сверхсрочнику и весело подмигнул.

Рябов понял: майор простил ему опоздание завтрака и хочет, чтобы утренний неприятный разговор был забыт. На душе стало легко и еще более радостно. И вдруг Рябов вспомнил: «А как же Мечников? Ведь это он кашу заварил. Я даже слышать не хотел о том десанте!» Старшина глядел на часы, они весело тикали, а сердце его билось все медленнее и глуше. «Как я ему в глаза смотреть стану после этого? Может, пойти к генералу и сказать, что часы положено вручить Мечникову?»

Старшина посмотрел на часы. Красивые, сверкающие, они теперь отсчитывали время, которое он, Рябов, тратил на принятие решения. Жалко отдавать такие хорошие часы! А главное, трудно лишить себя генеральской похвалы. «Надо было сразу обо всем сказать. Все было бы в порядке. А я смолчал, вот и получается, что теперь я не герой, а подлец».

Он поднялся и, тяжело ступая, направился к месту, где располагалась на отдых рота. Ему хотелось и в то же время он побаивался встретиться с Мечниковым. «Просто пройду мимо него. По лицу увижу, что он думает».

Рябов приблизился к ровной площадке, на которой рядами лежали вещевые мешки, скатки и снаряжение. Солдаты плескались у ручья, их рубашки белели вдоль берега. Старшина пошел по мягкой, влажной земле у самой воды и вдруг увидел Мечникова. Он узнал его по мускулистой спине и круглой стриженой голове с отрастающим «ежиком». Солдат умывался.

Делая по пути замечания, старшина двинулся прямо на Мечникова.

— Шевцов, не вытирайте полотенцем ноги!.. Бумагу не разбрасывайте, Трофимов, вам же собирать придется!

Солдаты вскакивали, вытягивались перед старшиной. Они быстро и беспрекословно выполняли все его команды, и это ощущение власти вдруг вернуло Рябову привычную уверенность в себе. Он остановился, тяжело поглядел в сторону Мечникова и зло подумал: «А какого беса я буду перед этим первогодком каяться? Пусть думает, что хочет. Молод меня судить! Я двадцать лет служу».

Старшина круто повернулся и, покачиваясь из стороны в сторону, зашагал к своим кухням.

Мечников вел себя как обычно — неспокойно. То он готовил рядового Ходжаева, чтобы тот выступил на собрании на узбекском языке — в роте много было узбеков, плохо владеющих русским. То сколачивал баскетбольную команду и бегал по соседним подразделениям — просил на часок спортивную форму. То уходил со взводом в караул и возвращался через сутки. О часах и учении он не обмолвился ни словом, но старшине казалось, что солдат смотрит на него при встречах с укором и будто ждет чего-то.

Однажды Рябов застал Мечникова в ленинской комнате одного. Старшина не выдержал, подошел, спросил:

— Вы почему на меня вопросительно смотрите?

— А почему вы меня об этом восклицательно спрашиваете? — сухо ответил солдат и встал перед старшиной, как это было положено.

Рябову казалось, что часы заполнили своим тиканьем всю комнату. В напряженной тишине они вдруг затарахтели, как простой железный будильник. Старшина почувствовал: лицо его стало горячим и в висках затукали жилки. Рябов быстро отстегнул ремешок и, оглянувшись на дверь, протянул часы Мечникову:

— Возьми ты их, пожалуйста. Твои они. Замучили меня, проклятые!

Теперь смутился Мечников:

— Да что вы, товарищ старшина. Я такого даже в мыслях не имел…

— Куда же их девать! Не выбрасывать же подарок!

— Зачем выбрасывать — носите. Мало разве вы сделали за свою службу хорошего?

— Ты, парень, пойми, не виноват я. Посредник все напутал…

Мечников окончательно растерялся. Он заторопился сказать хоть что-нибудь, лишь бы поскорее прервать эту тягостную минуту молчания.

— Я вас очень уважаю, товарищ старшина. Очень. И не говорите так, пожалуйста. Давайте никогда не будем вспоминать об этом.

Они разошлись смущенные, не чувствуя облегчения от состоявшегося разговора.

Время и постоянные заботы сделали свое дело — неприятный осадок в душе Рябова рассосался. Но то ли потому, что старшина все же чувствовал себя виновным перед рядовым Мечниковым, то ли наконец-то Рябов по-настоящему поверил в него, — он не вспоминал о двух нарядах, назначенных «за вредную инициативу». А раскладывая в банный день белье на солдатские кровати, Рябов подбирал Мечникову простыни посвежее, наволочку, отутюженную получше. На неприятные и грязные работы Мечников больше не назначался.

Когда на ротном собрании выбирали секретаря комсомольской организации, Рябова так и подмывало выдвинуть Мечникова. Ведь достойнее вожака для молодежи не найдешь. Смущало лишь то, что Мечников — молодой солдат. Пока старшина раскачивался и преодолевал сомнения, фамилию Мечникова назвали другие. И командир роты, и замполит батальона капитан Дыночкин одобрительно закивали головами. Кандидатура оказалась единственной, вся рота считала молодого солдата достойным.

— Пусть комсомолец Мечников расскажет о себе, — предложил председатель собрания сержант Рассохин.

— Не надо. Знаем! — Как обычно, крикнул кто-то из задних рядов.

— Нет, пусть расскажет, — настаивал Рассохин. — Мы служим вместе всего несколько месяцев, а как он жил раньше, разве нам известно?

Мечников вышел к фанерной трибуне, смущенно пожал плечами. Откашлявшись, заговорил:

— Родился я в сорок первом году в Магнитогорске. Отец рабочий. Погиб на фронте. Мать — ткачиха на фабрике. Учился в вечерней школе и работал на металлургическом заводе в бригаде Василия Петровича Назарова. Вот все.

— Говорят, ваша бригада называлась коммунистической? — спросил капитан Дыночкин.

Мечников оживился, смущение прошло:

— Это все Василий Петрович. У него два ордена за трудовые отличия — орден Ленина и «Знак Почета». Он такой необыкновенный человек, просто рассказать невозможно. С ним все инженеры советовались, и он первый стал бороться за бригаду коммунистического труда. А ребята у нас были отчаянные. Сначала не все гладко шло. Некоторые выпивали. Но у Василия Петровича не вывернешься. Он так настроил людей, что потом вся бригада обрушивалась на того, кто провинится. Меня десятилетку заставили кончить. Коля Гречихин и Степан Сайкин в институт поступили, Толя Пономарев и Алик Григорян — в техникум. Жили мы как одна семья. Была у нас в бригаде Вера Полубоярова. Мы, когда ее замуж выдавали, тайком в завкоме квартиру выпросили. Мебель купили. Все обставили и прямо из загса привезли молодых в новую комнату. Жених Веры — Сенька, он из другой бригады был, обалдел от удивления. А Василий Петрович сказал ему за столом: «Всю жизнь чтоб относились друг к другу по-товарищески, с уважением. Верочку мы знаем. И ты, Семен, парень хороший, но имей в виду: обидишь Веру — будешь иметь дело со всей бригадой».

Солдаты слушали с интересом. Из последнего ряда тот же голос, что крикнул раньше: «Знаем!», вдруг сказал:

— Всё бригада, бригада, а ты что там делал? Какие рекорды поставил?

На крикуна зашикали. А Мечников опять смутился, но ответил твердо:

— Я рекордов не ставил. Работал, как все. А о бригаде я говорю потому, что это и есть моя биография.

Старшина Рябов привстал с табуретки, нашел взглядом крикуна. Убедившись, что не ошибся, медленно опустился на свое место. Комсомольцы дружно засмеялись: все хорошо поняли, что означал взгляд старшины.

После собрания, поздравляя Мечникова, старшина спросил:

— Почему ты сказал в первый день, что служить будешь вполсилы?

— Запомнили? — удивился Мечников. — Нет, я не собирался вполсилы служить, просто обошел роту и увидел: есть еще у нас непорядки. Не очень старайся — все равно сойдет. А теперь…

— Ну, теперь, — перебил старшина, — теперь мы с тобой… Кстати, поздно уже, спать пора. — Рябов глянул на часы и легонько подтолкнул Мечникова к выходу.