Человек разговаривает с ветром

Георгий Халилецкий ЗАПАС ПРОЧНОСТИ

Вот какую историю я услышал недавно. Причем человек, рассказавший ее, предупредил меня, что в ней нет ровно ничего необыкновенного, и я с ним в общем-то согласен…

В первых числах ноября посыльное судно «Богатырь» было захвачено льдом близ северного побережья. Вообще-то ранние морозы — не редкость в этих широтах: случалось, что море у берега замерзало еще и в октябре. Залив в одну ночь заковывало в голубую броню, все кругом заметало снегом, — а снег тут сухой, колючий — и начинала кружить-вертеться продутая нордовым ветром пурга.

Но все это бывает не страшно, когда и рыбацкие сейнеры, и суденышки-снабженцы китобойной флотилии, и деревянные посудины гидрографов — все успеют приготовиться к долгой зимовке или просто уберутся восвояси.

А тут беда обрушилась неожиданно. «Богатырь» возвращался во Владивосток: он около месяца был в плавании, доставлял продукты и почту на отдаленные морские посты, и вдруг такое несчастье. Именно вдруг, потому что еще накануне прогноз был самым успокаивающим. Лишь позже выяснилось, что с Аляски двигался зимний циклон и крылом неожиданно задел эту часть побережья. И лед-то, если правду говорить, образовался не толстый, но «Богатырю» много ли надо. У него богатырского — одно название, данное точно в насмешку.

Так или иначе, а утром после этого циклона старший лейтенант Кашеваров, командир «Богатыря», собственными глазами увидел, что вокруг корабля — и справа до самого берега, и слева мили на полторы до чистой воды — простирается торосистое ледяное поле.

Полторы мили — расстояние небольшое, но их нужно было преодолеть. А «Богатырь», старый «Богатырь» с латаной-перелатанной обшивкой и видавшими виды шпангоутами, как ни напрягались его маломощные натруженные машины, как ни пытался он взобраться форштевнем на лед, за полдня не продвинулся ни на вершок.

— Ну все, — сказал Кашеваров, входя в кают-компанию, — видно, придется тут зимовать.

Сказал он это полушутя, но все сидевшие за столом вдруг увидели, как фельдшер, молоденький лейтенант медицинской службы Ткачев, побледнел и начал взволнованно комкать салфетку.

— Как же это так зимовать? — растерянно возразил он. — Мне никак зимовать нельзя! — Он помедлил и подтвердил напряженным ломким голосом, в котором чувствовалось отчаяние: — Невозможно мне тут зимовать!

— Так что ж ты не предупредил? Мы бы в рейс не ходили, — серьезно заметил штурман, — старший лейтенант Горелкин, известный острослов и насмешник. — Люди в таких случаях всегда предупреждают.

В другое время, наверное, посмеялись бы над его репликой, но тут каждый сосредоточенно молчал. Кто глядел в тарелку, кто катал на скатерти хлебный шарик. Все чувствовали себя неловко. И только помощник командира старший лейтенант Рекемчук недовольно заметил:

— Вы, Горелкин, не всегда понимаете, в каких случаях можно шутить, а когда следует и помолчать. У человека особая причина…

Все на «Богатыре», от командира до палубного матроса, знали эту особую причину Ткачева: двадцатого ноября во Владивосток должна была приехать невеста фельдшера. Втайне от него офицеры, уже успевшие полюбить лейтенанта, готовили ему свадебный подарок.

— Виноват, — смутился Горелкин. — Действительно, я не того… Брякнул не подумав.

— Добро, — сухо заметил Кашеваров. — Не волнуйтесь, доктор, что-нибудь придумаем.

(На вспомогательных судах, где врач по штату не положен, корабельного фельдшера обычно любовно и почтительно называют доктором.)

Сразу после обеда Кашеваров связался со своей базой; в шестнадцать часов прилетал вертолет с проходившего в открытом море краболова, еще раз подтвердивший, что «Богатырю» до чистой воды дойти без посторонней помощи не удастся.

Кашеваров вызвал в рубку Ткачева.

— Вот что, доктор, — начал он и осекся. Он хотел сказать так: «Мы тут, кажется, засели основательно, а у меня есть власть — отпустить вас на этот краболов. Вертолет заберет, и через двое-трое суток вы будете во Владивостоке». Но он посмотрел на лейтенанта и почему-то ничего этого не сказал, а лишь сухо бросил: — Вот что. Матросы выскакивают на палубу одетыми не по форме. Проследите, чтобы не было обмораживаний…

Ткачев, хотя командир и не добавил больше ни слова, понял, ради чего вызвал его Кашеваров. И в его глазах было сейчас все разом: и затаенная надежда, что командир все-таки примет это решение, и страх, что он его примет…

— Есть, проследить, — неуверенно ответил лейтенант.

А летчик сбросил на палубу вымпел с запиской: «Чем еще могу быть полезен?» Кашеваров поднял руки над головой и пожал одной рукой другую: ничем, мол, спасибо и на том, до свидания!

В семнадцать стало темнеть, к восемнадцати вокруг уже не было видно ни зги. После ужина Кашеваров и Рекемчук, проверив вахтенную службу, спустились в кубрик. Кто-то подал зычную команду «Смирно!», кто-то начал докладывать, но командир корабля жестом остановил доклад и по-домашнему, устало присел к столу.

— Вот что, друзья мои, — помолчав, негромко сказал он. — Выбраться самостоятельно изо льда корабль не может. Дела наши не то чтобы плохи, но и не из блестящих. Засели мы крепко.

— Будем тут зимовать, товарищ командир? — вполголоса спросил кто-то.

— Зимовать, конечно, не будем, — возразил Кашеваров. — Ледокол придет. Но не раньше как дней через пятнадцать. Он сейчас занят — выводит караван. Люди со срочным грузом попали в такую же неприятность, как и мы…

— Так что ж, товарищ старший лейтенант, — заговорил старшина рулевых Горобцов. — Надо, — значит, надо, подождем.

— Да подождать-то дело нехитрое, — усмехнулся Кашеваров. — Я не об этом… Видите ли, — он помедлил. — У нас на исходе продукты и пресная вода. Никто же не знал, что так все получится!.. Я доложил командованию: меры, конечно, будут приняты, а пока что…

Он говорил, а сам вглядывался в лица подчиненных: больше всего сейчас беспокоило то, как матросы встретят его слова.

— Можно мне, товарищ старший лейтенант? — попросил слова матрос Переверзев, поднимаясь. — Я думаю, — весело произнес он, — харчи — это еще не самое страшное. Обойдемся как-нибудь. У меня вон на ремне сколько дырочек в запасе!..

Посыпались шутки, кто-то громко засмеялся, и Кашеваров почувствовал, что от сердца у него отлегло. Он жестом остановил Переверзева:

— Я хочу сказать вам одно. Сейчас от всех потребуется особая стойкость и выдержка. Ни на какие послабления прошу не рассчитывать. Всем ясно?

— Куда яснее, — весело отозвался Горобцов. — Да вы, товарищ старший лейтенант, не сомневайтесь: порядок на корабле будет полный!..

Всю ночь жестяным грохотом обрушивался холодный ветер, всю ночь трещал, вздыхал, скрипел вокруг корабля не видимый во тьме лед. И кажется, не было на «Богатыре» человека, который в эту ночь не поднимал бы головы с койки, настороженно прислушиваясь: «Ну как там? А что, если лед к утру разойдется, не выдержит напора? И откроется доступ к чистой воде?..»

Но надежды были напрасными. К утру лед сделался еще крепче. Теперь до чистой воды было уже никак не меньше двух с половиной километров. Справа — голая, без кустика, стена каменистого берега. Слева — ледяное поле. Впереди и позади — зелено-голубые козырьки торосов. И ничего больше, решительно ничего…

На следующий день прилетел самолет Ли-2. Он описывал над кораблем широкие круги, постепенно суживая их, но сесть на лед так и не решился. На бреющем полете начал сбрасывать на парашютах ящики, тюки с продуктами. «Проблема номер один», как называл ее Кашеваров, была таким образом решена: запаса продовольствия экипажу «Богатыря» теперь хватило бы надолго. Не такой уж сложной оказалась и «проблема номер два»: моряки быстро наладили опреснение воды из растопленного льда.

Но сразу же вслед за этим возникла «проблема номер три», и она оказалась самой серьезной.

Рекемчук доложил командиру корабля, что, по всем признакам, «Богатырь» не выдерживает сдавливания льда. Разговор этот происходил в каюте у Кашеварова с глазу на глаз, и командир взял с помощника слово, что ни одна живая душа на корабле не узнает о грозящей опасности. Страшнее голода и жажды, страшнее льдов и сдавливания опасность возникновения паники. Рекемчук ушел, а Кашеваров сжал ладонями виски.

Он понимал, что придумать что-нибудь против «проблемы номер три» практически почти невозможно. Суденышко было чуть ли не дореволюционной постройки, и на современном флоте, оснащенном первоклассными кораблями, «Богатырь» был анахронизмом, не больше; но он честно доживал свой век, и его щадили. Это был его, Кашеварова, корабль, он за него отвечал перед флотом, перед страной.

А главное — люди. За каждого из них Кашеваров отвечал тысячекратно большей ответственностью, и отвечал прежде всего перед самим собою, перед своей партийной совестью, а это — высшая ответственность.

Он начал составлять донесение. Тут, осторожно постучав в дверь, вошел старшина рулевых Горобцов:

— Прошу, Александр Павлович, разрешения…

Когда Горобцов обращался к командиру не по званию, а вот так, по имени-отчеству, это означало, что он пришел к старшему лейтенанту как секретарь корабельной партийной организации. Они никогда не уговаривались об этом, но оба придерживались такого порядка.

— Заходи, Алеша, — пригласил Кашеваров, пряча бланк в ящик стола. Горобцов усмехнулся, и по этой усмешке командир корабля понял, что секретарь уже все знает. Да и как было не знать ему, моряку, «распочавшему», как говорят на флоте, пятый год службы!

— Ну, как дела на нашем линкоре? — невесело спросил старший лейтенант. — Какое настроение у личного состава?

— На линкоре полный порядок, — присаживаясь к столу, в тон Кашеварову отозвался старшина. — И личный состав спокоен, а вот кормчий, кажется, начал поддаваться унынию. Что стряслось, если не тайна?

Они были почти одногодками, командир корабля и старшина, и потому всегда с полуслова понимали друг друга. Сейчас Кашеваров понял, что таиться от Горобцова ему нет резона.

— На, читай, — сказал он, доставая листок бумаги из стола.

Горобцов прочел дважды.

— Какое решение принял командир? — спокойно спросил он.

— Во всяком случае, пока что одно, — с неожиданной резкостью произнес старший лейтенант. — Нужно, чтобы это… эта новость не просочилась к личному составу.

Горобцов сидел, сосредоточенно рассматривая носки своих начищенных ботинок (он ухитрялся как-то так делать, что они у него всегда — поход не поход, погода не погода — горели, как зеркало), и молчал.

— Это все от неверия, — сказал он наконец.

— Что именно? — не сразу сообразил Кашеваров.

— А все. Начиная с тона донесения…

— Да ну, оставь, — раздраженно махнул рукой Кашеваров. — Все это хорошо в спокойной обстановке. А сейчас, когда вот-вот мы все можем отправиться на дно, какой смысл нам расходовать время на пустые слова?

— Пустые? — старшина поднял на Кашеварова удивленный взгляд. — Да что вы, Александр Павлович?.. Разжать льды или увеличить запас прочности шпангоутов — это, конечно, не в наших силах. Но увеличить запас прочности… сердец — это же наша святая обязанность!

Сказал и смутился. Он всегда смущался, когда начинал говорить чуть торжественно.

— Так что же ты предлагаешь? — нахмурился командир корабля.

— Посоветоваться с коммунистами. Давайте их соберем.

Кашеваров отозвался не сразу.

— Добро, — сдержанно сказал он, вставая. — А это, — он кивнул на шифровку, — это я все-таки отправлю…

Вечером состоялось партийное собрание. Кашеваров ничего не утаил от коммунистов: ни того, что авария может произойти в любую минуту, — льды стиснут корабль еще сильнее и раздавят его, точно яичную скорлупу; ни того, что предотвратить это практически невозможно.

— Я не хотел, чтобы кто-нибудь на корабле узнал об этом, — откровенно сознался он. — Чем меньше знающих, тем больше порядка.

И вот тут коммунисты — а это были не только офицеры, но и матросы, старшины — впервые открыто не согласились со своим командиром. Кашеварову пришлось выслушать горькие, хотя и вежливо высказанные упреки. Моряки говорили о том, что у старшего лейтенанта нет никаких оснований подозревать их в трусости; что судьба корабля так же небезразлична любому на «Богатыре», как Кашеварову; о том, что не таковский народ на «Богатыре», чтобы дрогнуть в час испытаний…

И еще пять дней прошло после этого.

Коммунисты не зря говорили тогда, что обеспечат порядок, чего бы это ни стоило. Служба на «Богатыре» шла так, будто все было не в море, за сотни миль от базы, близ пустынного берега, а где-то у стенки, на виду у большого портового города. В положенные часы менялись вахтенные, в положенные часы сигналы звали на обед или укладывали в койки, в положенные часы начинались и кончались занятия в боевых частях.

А пурга ревела, особенно ночью, своим трубным, жестоким голосом. И росли ряды торосов. И ширилось, на глазах ширилось теперь уже необозримое, почти до горизонта, ледяное поле. И все дальше отодвигалась чистая вода — заветная мечта моряков…

Нет, Большая земля не забывала о крохотном посыльном суденышке, затерявшемся где-то чуть ли не у Полярного круга. Каждый день главная база в определенное время вызывала маломощную рацию «Богатыря» и расспрашивала, как идут дела, в чем экипаж нуждается, Нет ли больных, нет ли обмороженных. И каждый день командование требовало от Кашеварова самых точных и обстоятельных сведений: усиливается ли натиск льдов, как ведет себя корабль?

Кашеваров был молодым моряком: тот год был его первым командирским плаванием, да и Рекемчук не имел еще настоящего опыта. Но теперь, к исходу пятых суток, даже совсем неопытный человек пришел бы к убеждению, что дело идет к развязке: еще один хороший нажим льдов — и «Богатырь» пойдет ко дну…

И тогда главная база передала лаконичный приказ: немедленно эвакуировать на берег весь личный состав. На корабле оставить только самый минимум людей, необходимых для ухода за основными механизмами. Но и они должны будут покинуть корабль, как только угроза сжатия увеличится.

— Кого, командир, оставим? — взволнованно спросил Рекемчук, входя через час в каюту Кашеварова. — Я хочу, чтобы со мной остались…

— Погоди, погоди, — удивился Кашеваров, — это почему же «с тобой»? Кто тебе сказал, что ты останешься на «Богатыре»? Как известно, командир покидает корабль последним.

Рекемчук опустил голову:

— Я прошу разрешения, товарищ старший лейтенант…

— А я не разрешаю, товарищ старший лейтенант! — возразил Кашеваров.

— Алеша, у тебя жена, ребенок, — тихо произнес Рекемчук. — А я холостой, одинокий.

— Откуда ты взял, что мы чем-то будем рисковать? — Кашеваров задумчиво покачал головой. — Нет, милый. Будет так, как я решил. Ты с личным составом отправишься на берег и возглавишь транспортировку в базу.

Наверное, они долго препирались бы вот так, и не потому, что на «Богатыре» была невысокая дисциплина, а просто потому, что они стали друзьями еще в училище, даже нет, раньше — со школьной скамьи, и это была чистая случайность, что один попал к другому в подчинение. Но тут постучали, и в каюту торопливо шагнул лейтенант Ткачев:

— Ага, это очень хорошо, что и вы здесь, — сказал он с порога, увидев Рекемчука. — Товарищ командир корабля…

— Товарищ лейтенант, что это за обращение? — с неожиданной резкостью оборвал его Кашеваров. — Или уставы уже отменены?

Ткачев вспыхнул:

— Виноват, товарищ старший лейтенант… Разрешите обратиться?

— Ну-ну, доктор, что у вас? — улыбнулся Кашеваров.

— Помощник командира приказывает мне эвакуироваться с личным составом, — обиженно произнес лейтенант. — А я не могу, не имею права. Меня учили, что медик там, где истинная опасность.

Кашеваров отозвался не сразу.

— Медик там, где в нем нуждаются, — сказал он наконец. — И вы, лейтенант, отправитесь на берег вместе со всеми. — Он положил руку на плечо Ткачеву. — Доктор, милый, ты же сам говорил, что Раиса приедет…

— Товарищ командир… — снова вспыхнул Ткачев, и голос его по-мальчишески дрогнул. — Я за это время столько передумал!..

— Все, лейтенант, выполняйте, — стараясь не глядеть на доктора, сухо оборвал его Кашеваров. И вдруг тоже, совсем как мальчишка, взорвался: — И вообще, товарищи офицеры, что это такое! Один ко мне приходит — оставьте его на корабле, другой…

Он отвернулся к столу и начал рыться в бумагах. Потом взглянул на часы и сухо сказал Рекемчуку, который все еще стоял в стороне и угрюмо молчал:

— Распорядитесь выстроить личный состав на шкафуте…

Когда экипаж был выстроен, Кашеваров застегнул реглан на все пуговицы и вышел на шкафут.

— Мне нужны двенадцать человек, которые останутся на корабле со мной, — негромко сказал он. — Остальные сойдут на берег. Корабль будет держаться до последней минуты…

Он говорил глухо, словно очень уставший человек, и во всем этом было что-то от фронтовых времен, от тех дней, когда вот так же выбирали командиры смельчаков-добровольцев, готовых идти на любое испытание, а надо, — и на смерть.

Но тут случилось неожиданное. Раздался звонкий, вибрирующий от напряжения голос старшины Горобцова:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться?

Горобцов вышел из строя.

— Коммунисты решили остаться на «Богатыре», — сказал он. — Будем нести вахту до выхода корабля на чистую воду. И спрашиваем на это вашего разрешения.

Он повел взглядом вправо, и будто только этого взгляда и ожидали матросы, старшины, все те, кто присутствовали тогда на партийном собрании. Один за другим выходили из строя и становились справа от Горобцова. И лейтенант Ткачев, подумав мгновение, шагнул к этой шеренге и стал возле старшины. И помощник командира корабля, до той минуты безмолвно стоявший за спиной у Кашеварова, четко, по-уставному подошел к строю коммунистов и встал около доктора. Старший лейтенант Кашеваров увидел, как те, кто остались на шкафуте, молча, точно повинуясь команде, шагнули вперед…

Кажется, впервые штабная рация в главной базе принимала радиограмму, поразившую всех: экипаж какого-то посыльного суденышка, затертого льдами у северного побережья, не стал эвакуироваться на берег и заявил, что будет бороться за живучесть корабля до последней возможности. Радист, принимавший депешу, спросил у своего напарника:

— Слушай, что это за «Богатырь»? Ты хоть видел его когда-нибудь?

Напарник пожал плечами: а кто ж его знает! Может, и видел, да не обратил внимания.

И кажется, впервые командир соединения, старый адмирал, перечитав депешу, не нахмурился и не разгневался, а закрылся в кабинете и долго вспоминал собственную молодость. А потом пригласил своих помощников:

— Что еще мы можем сделать, чтобы скорее вывести «Богатыря» из льдов?

И кажется, впервые на ледокольном судне «Иван Москвитин» команда, узнав, в чем дело, вызвалась стоять, если надо, хоть по две, хоть по три вахты бессменно, лишь бы скорее пробиться к «Богатырю».

А на исходе третьих суток, минувших после всего этого, вахтенный сигнальщик на «Богатыре» вдруг крикнул радостно, возбужденно-ликующе:

— Ледокол! Вижу ледокол!..

— Отставить, — сухо сказал командир корабля. — Доложить, как положено!..

Вот, собственно, и вся история. И, пожалуй, был прав тот, кто мне ее рассказывал: ничего исключительного в ней нет. История как история.