Человек разговаривает с ветром

Майор Б. Петров ТАКОВА ЗАКОНОМЕРНОСТЬ

Командир взвода связи старший лейтенант Чугреев в первый же день назидательно сказал Ловичеву:

— Уж больно вы робкий, Ловичев. Будьте посмелее. А то ведь тут у нас народ тертый, на язык острый. Им палец в рот не клади. — И выразительно поднял палец, потом быстро согнул его, будто показывая, как это может произойти.

Ловичев смущенно усмехнулся, сказал положенное «есть» и вышел из канцелярии. А что он мог еще сказать? Что он не такой уж робкий, как показалось командиру? Ну так это доказывается не словами, а делами, поведением.

И все-таки солдат недооценил предупреждение старшего лейтенанта. Очень скоро ему пришлось сильно в этом раскаяться.

Ловичев ждал, что его немедленно назначат на должность, поручат работу на телефонной станции или на линии. Но старший лейтенант Чугреев велел послать его дневальным: пускай обвыкнет.

В общем-то это было правильно. Ловичев исправно нес службу у тумбочки, следил за порядком, отдавал честь, кому положено, вовремя подавал команды и, соблюдая устав, заставил идти спать писаря Сомина, который, по обыкновению, любил после отбоя торчать в канцелярии роты.

Потом, когда казарма погрузилась в сон, Ловичев, вспоминая события минувшего дня, стал размышлять на досуге.

Внезапно зазвонил телефон, и чей-то грозный начальственный голос потребовал немедленно доложить, как реализуется рационализаторское предложение об экономии телефонного шнура.

— У кого? — робко спросил Ловичев.

— В вашем подразделении.

— Мм… собственно говоря, товарищ…

— Ну чего вы тянете? Посмотрите и скажите, какой длины у вас телефонный шнур.

— Э… Метра полтора.

— Безобразие, отрежьте половину. Это излишняя роскошь. И завтра доложите товарищу Чугрееву. Ясно?

— Так точно.

Ловичев хотел уточнить, чье это приказание, но трубка щелкнула — абонент прекратил разговор.

Ни минуты не колеблясь, Ловичев достал из тумбочки кусачки, изоляционную ленту и сделал все быстро и хорошо: как-никак он специалист этого дела.

Утром, стоя у тумбочки, Ловичев доложил старшему лейтенанту об исполнении полученного приказания.

Обычно медлительный, Чугреев, выслушав, вдруг рванулся к тумбочке, схватил трубку и долго смотрел на куцый шнур. Ловичев видел, как багровела шея старшего лейтенанта.

— Где обрезок?! — загремел Чугреев.

— Тут, в тумбочке…

— Ну, я ему покажу! — Чугреев выхватил обрывок шнура, яростно стеганул им по голенищу и убежал в канцелярию.

Только теперь Ловичев понял, в чем дело. Понял и мгновенно вспотел — его «купили»! Да еще как!

Весть о «покупке» новичка разнеслась по казарме. Солдаты с хохотом лезли к телефону: каждому хотелось взглянуть на «рационализацию».

Дежурный по роте ефрейтор Мухамеджанов сквозь зубы сказал Ловичеву:

— Иди скорей в столовую на заготовку завтрака. Здесь тебе стоять нельзя — подрываешь авторитет внутреннего наряда. Понимаешь?

На заготовке Ловичев работал как во сне: натыкался на столы и скамейки, унес два бачка с кашей на чужой стол и в довершение уронил стопку посуды — алюминиевые тарелки со звоном покатились по цементному полу. Девушка-подавальщица недоуменно посмотрела Ловичеву в лицо и радостно всплеснула руками:

— Мамочки, та вин же закоханый! У него ж и слезы на очах. Бачите?

Ловичев разъяренно постучал кулаком по своему лбу и сказал подавальщице:

— Соображаешь?!

Подошедший Мухамеджанов помог собрать тарелки, потом укоризненно похлопал товарища по плечу:

— Ай-ай, Ловичев! Какой ты мнительный человек. Прямо беда. У тебя самолюбие есть?.. Не показывай виду. Ходи себе поплевывай, как молодой верблюд.

Вечером Мухамеджанов пригласил Ловичева выйти во двор прогуляться, «дыхнуть воздухом». Они сели на скамейку под молодыми тополями.

Ловичев ждал, что сейчас Мухамеджанов начнет утешать, и, хотя это было не очень-то приятно, он все ждал. Просто хотелось услышать чье-нибудь сочувственное слово. Тем более от Мухамеджанова. Ефрейтор нравился Ловичеву: спокойный, уравновешенный, рассудительный парень.

Но тот молчал. Откинув голову, долго смотрел на пыльную шевелящуюся листву. «Рисуется, что ли?» — подумал Ловичев.

В освещенном окне канцелярии за голубой занавеской металась тень, из открытой форточки валил папиросный дым.

— Видишь, — сказал Мухамеджанов, — командир дает разгон Крупенькину. Вместе со старшиной стружку снимают. Все-таки порядочный балда этот Крупенькин.

Ловичев с тайным удовлетворением наблюдал за окном канцелярии. Еще час назад туда вошел рядовой телефонист Иван Крупенькин, тот самый, что устроил ночью постыдный розыгрыш. Проходя мимо тумбочки, он небрежно поднял руку и осклабился: «Привет молодому рационализатору!»

— Ну, я ему покажу, этому вашему Крупенькину! — Ловичев с угрозой стукнул кулаком по скамейке. — Пусть только выйдет из казармы.

Ефрейтор рассерженно ответил:

— Почему вашему? Эх, дорогой Ловичев, какой ты, однако, чудак! Кулаками никому ничего не докажешь, тем более Крупенькину. Он же боксер. А бить его надо смехом. Он любит насмехаться, а ты над ним подшути. Он тогда сразу скиснет, как старый кумыс. Верно говорю.

— Он, видно, и тебе не раз насолил?

— Нет, зачем же, мне он ничего не делал. Он мне неплохой товарищ, уважает меня. И боится.

Ловичев с удивлением посмотрел на маленького, щуплого ефрейтора, представил рядом с ним коренастого сутулого Крупенькина и недоверчиво покачал головой:

— Загибаешь.

— Ничего не загибаю. Правду говорю. Я «боевой листок» выпускаю. Редактор, понял? Если надо, нарисую — будь здоров.

После завтрака, когда до построения оставалось несколько минут свободного времени, солдаты любили «потравить» на перекуре. Тут уж изрядно перепадало неудачникам, молчунам и застенчивым — верх обычно держали говоруны. И среди них особенно Иван Крупенькин, умевший, как он сам выражался, «подцепить под девятое ребро».

Как только Ловичев появился в курилке и с независимым видом принялся разминать сигарету, вокруг немедленно наступила тишина. Солдаты внимательно поглядывали на Крупенькина.

— Так вот, братцы, иду я, значит, со смены в казарму в первом часу ночи, — начал елейным голосом Иван Крупенькин, будто продолжая начатый разговор. — Когда глянул в окно, поверите, обомлел: стоит у тумбочки дневального неизвестный и рвет на части телефонный шнур! Рвет и бросает, рвет и бросает. Вот таким образом. Я аж задрожал от негодования: уничтожается ценное имущество!..

Продолжать Крупенькин уже не мог: грянул такой хохот, что старшина распахнул окно канцелярии и подозрительно посмотрел в курилку. Но, убедившись, что ничего особенного не произошло, — опять Крупенькин травит! — недовольно захлопнул.

Остроносый Вадик Нечепуренко тоненько взвизгнул: «Ловичев, мабуть, це був ты?» — и повалился на скамейку, заливисто хихикая, точно его щекотали. Неуклюжий Трошев бубнил трубным голосом: «Вот дает по бездорожью, вот дает!»

Иван Крупенькин хохотал как-то очень уж неприятно, по-утиному крякая. Ловичев кипел: казалось, вот-вот не выдержит, бросится на обидчика.

Мухамеджанов сидел напротив и смеялся от души, но Ловичев заметил, как он подмигнул ему своим узким лукавым глазом: держись, не теряй марку.

Ловичев тоже улыбался — что ему оставалось делать? — но улыбка у него была вымученная и жалкая.

До службы в армии Крупенькин работал в цирке где-то на Украине. Он говорил, что был артистом, но этому мало верили: Крупенькин любил прихвастнуть. Только старшина знал, кем в действительности был до призыва «непутевый» Крупенькин: в документах значилось «униформист». Но в общем-то это ничего не проясняло, слово непонятное, может, и в самом деле какая-то артистическая должность. Так полагал старшина.

Крупенькин знал несколько фокусов, умел «глотать» монеты, жонглировать тремя камушками и дрессировал приблудную собачонку Муху. Старшина дважды приказывал выбросить Муху за пределы военного городка, но она неизменно возвращалась под крыльцо телефонной станции, на свое обжитое место. В конце концов старшина примирился: Муха умела прыгать через палочку и ходить на задних лапах…

Все же Крупенькин допек Ловичева.

Однажды после ссоры в курилке Ловичев пришел в канцелярию с жалобой на Крупенькина.

— Что, не ужились? Я это предвидел, — сказал старшина, а старший лейтенант Чугреев, разговаривая по телефону, искоса, недоброжелательно поглядывал на Ловичева. Его уже начал раздражать этот увалень-тихоня. Этакий здоровяк, а робок и застенчив, как девица на выданье. Телефонный шнур отрезал, теперь на товарища жаловаться пришел.

— Хватит! — громко сказал Чугреев, потом пояснил в трубку: — Да нет, это я не вам говорю, это я своему подчиненному.

Чугреев вышел из-за стола и, скрывая подступившее раздражение, закурил.

— Я вам говорю, Ловичев. Хватит.

— Что хватит? — не понял солдат.

— Хватит ходить жаловаться.

— Так я же первый раз, товарищ старший лейтенант… — Ловичев обиженно поджал губы.

— Это не имеет значения. Ведь бывает как? Бывает, только начнешь, только один раз сделаешь, и уже хватит.

Старшина удовлетворенно ухмылялся и кивал головой: ему всегда очень нравились рассуждения командира. Умеет человек внушать, умеет философствовать, так сказать, на педагогической основе.

— И затем, товарищ Ловичев, — продолжал старший лейтенант, — я вам должен сказать: в армии ссориться нельзя, здесь надо дружить с товарищами. Армейская жизнь сближает любые характеры. Ясно? Такова закономерность.

— Это уж точно! — восхищенно поддакнул старшина и, провожая Ловичева к двери, назидательно пояснил: — Вот тебе, Ловичев, главная линия. Действуй. И чтобы никаких жалоб.

Пришлось солдату привыкать. Но привыкать было трудно, потому что въедливый Крупенькин был неистощим на ехидные выдумки и подначки. Дело дошло до того, что даже безобидную Муху Ловичев возненавидел лютой ненавистью.

Стоило Ловичеву появиться в районе телефонной станции, как Муха по сигналу Крупенькина «Патруль!» бросалась к Ловичеву, становилась перед ним на задние лапы и отрывисто тявкала. Забавного в этом было мало.

Неожиданно в мастерскую вошел Нечепуренко.

— Кросс сдавал, — ухмыльнулся он, вытирая пилоткой вспотевший лоб. — Полтора километра за пять минут. Совсем неплохо.

Потом почему-то обратился к Ловичеву:

— Пропала связь с дальним прожектором.

— А я при чем? — удивился Ловичев.

— При том, что командир велел тебе найти обрыв и исправить повреждение.

— А дежурный телефонист зачем?

— Вот тебе с ним и приказано идти. Понял? — И лукаво подмигнул Мухамеджанову. — Между прочим, дежурит сегодня Иван Крупенькин. Неплохая получится пара, а?

Крупенькин уже ждал Ловичева у штаба. Увидев его, он вскинул на плечо сумку с инструментом, а товарищу передал тяжелую катушку, телефонный аппарат. Тихонько свистнул: откуда-то из темноты выскочила Муха.

— Сучку-то зачем? — недовольно буркнул Ловичев.

— Во-первых, ты ее не оскорбляй, у нее имя есть, — с обычным ехидством ответил Крупенькин. — А во-вторых, она понадобится. То, что ты обязательно заблудишься ночью, в этом я уверен. И что тебя потом без собаки не найти — это факт.

Шестовка сначала тянулась по окраине аэродрома, вдоль опушки, потом нырнула в кустарник.

Крупенькин ежился на холодном ветру: он был в одной гимнастерке. Его знобило, и, когда он прикуривал, Ловичев ясно видел, как дрожат у него челюсти.

— Может, тебе бушлат дать? — неуверенно предложил Ловичев.

Крупенькин насмешливо повернулся:

— Чего это ты раздобрился? Не бойсь, не замерзну. Эх, черт возьми, хорошую кинокартину сегодня пропускаем. До прожектора еще километра три топать, а где он, этот проклятый обрыв…

Муха все время бежала впереди, иногда тоненько лаяла. Когда на землю ложились белые лучи посадочного прожектора, голые ветки кустарника светились, а круглые глаза Мухи вспыхивали злым зеленым огнем.

— Вот, — снова заговорил Крупенькин, — демобилизуюсь на следующий год и на память подарю тебе Муху.

— Пропади она пропадом, твоя Муха, — равнодушно заметил Ловичев.

Крупенькин замолчал — зубоскалить ему, видно, не хотелось.

Обрыва все не было. Неожиданно впереди громко и озлобленно залаяла Муха.

— Ну, — сказал Крупенькин, — уже к озерку вышли. Муха на воду лает, страсть воды боится. Я ее летом купал, так она чуть не сдохла с перепугу.

«А что, если обрыв в озерке?» — обоих сразу поразила тревожная догадка. Но вслух ни один об этом не сказал.

Озерко было небольшое — просто продолговатая впадина среди ровного поля. Летчики называли ее «зеркальцем»: оно служило хорошим ориентиром при заходе на посадку.

— Вот что, — Крупенькин бросил на берег сумку, ожесточенно помахал руками, стараясь согреться. — Ты посиди здесь, а мы с Мухой обежим озеро, проверим линию. Если до прожектора нет обрыва, значит, придется купаться. Бр…

Крупенькин убежал, а Ловичев сел на катушку, закурил. У ног тихо плескалась черная как деготь вода. При одной мысли, что придется лезть в эту ледяную купель, по спине поползли мурашки, тоскливо заныло сердце.

Минут через двадцать вернулся Крупенькин.

— Ребята на прожекторе ругаются. Если, говорят, не исправите через полчаса, будет большая неприятность. Могут приостановить полеты. — И, отвечая на немой вопрос товарища, добавил: — Обрыв тут, где-то на дне. Видно, купаться придется…

Ловичев стал стягивать бушлат. Потом сбросил на землю гимнастерку, брюки и в одном белье шагнул к воде.

— А ты будь здесь, надень бушлат и грейся пока. Может быть, полезешь после меня.

Это прозвучало как приказ, но Крупенькин не только не возразил, но сейчас же надел бушлат, сложил разбросанное обмундирование. Спокойно и естественно он принял начальственный тон Ловичева.

Похожий на белое привидение, Ловичев, высоко вскидывая ноги, брел по воде.

— Холодно? — крикнул Крупенькин, направляя луч фонарика. Ловичев не отвечал, он шел нагнувшись, выуживая из воды тоненькую жилку провода.

Он уже по пояс ушел в воду; далеко, почти на середине озерка, вырисовывалось смутное белое пятно.

Крупенькин бегал по берегу. Он почему-то страшно замерз. Казалось, не Ловичев, а он барахтается в ледяной воде. Он прыгал, становился на руки, боксировал. Рядом, ничего не понимая, с радостным визгом носилась Муха.

— Есть обрыв! — донесся приглушенный голос Ловичева. — Только второго конца нет. Давай, Иван, топай на другой берег и тяни жилу мне навстречу…

— Чего?! — недоумевая, протянул Крупенькин, хотя прекрасно понимал, о чем идет речь.

— Тяни мне навстречу. Здесь срастим… Неглубоко.

Крупенькин выругался, раздраженно пнул не в меру игривую Муху. Примчал на другой берег, с яростью сбросил бушлат. Холодная вода обожгла ноги. Крупенькин торопился, выбирая провод. До белой рубашки Ловичева было уже недалеко, как вдруг Крупенькин оступился в какую-то яму и с головой ушел под воду. Но провода не выпустил. Проплыв немного, снова почувствовал дно.

Когда встретились, Крупенькин запел, вернее, завыл, клацая зубами:

— «Мы с тобой два берега у одной реки…»

— А что, похоже, — рассудительно заметил Ловичев. — По всем правилам похоже.

На берегу, переодевшись, долго прыгали, пытаясь согреться. Крупенькин пытался разжечь костер, но ничего не получалось.

Вспыхнул луч прожектора, медленно с неба упал на озеро, пошарил и остановился на двух пляшущих фигурах. Потом луч снова ушел в небо и, словно огромная стрела, наклонился в сторону аэродрома. И тотчас же в его белый поток неслышно, как бабочка, вошел самолет, идущий на посадку.

Ловичев подключил аппарат к линии, прислушался. В темноте неожиданно и странно прозвучал его смех.

— Что там? — спросил Крупенькин.

— Командир разговаривает с прожектором. Такое говорит…

— Ругается?

— Да нет. Послал, говорит, к вам двух своих гвардейцев, двух закадычных друзей.

Крупенькин усмехнулся, хлопнул товарища по широкой спине:

— Все правильно, Андрей. Пошли домой греться.