Далекие острова

Глава 20. Ледовый Барьер

Рыжик вёл шлюпку аккуратно, старался, — хороший пилот получится из него со временем, когда опыта поднаберётся. Внизу тянулись бесконечные леса с редкими прогалинами каменных оползней, уходящие справа за горизонт, к океану, к освоенным людьми территориям, а слева поднимающиеся по склонам хребта, постепенно редеющие и окончательно исчезающие среди сглаженных отступающим ледником скал. Ледовый Барьер. За хребтом начиналась белая безжизненная пустыня, многокилометровый щит спрессованного тысячелетиями льда, покрывающий восемьдесят процентов поверхности планеты. Елена поймала себя на мысли, что первый раз видит Вашингтон с высоты птичьего полёта. И планета вовсе не выглядела унылой и отвратительной. Суровый, но по-своему красивый край. А летом, когда деревья оденутся листвой, здесь, наверное, вообще замечательно. Если бы не люди. Человек способен изгадить всё, к чему прикоснётся. Как ни обидно это признать.

Впереди блеснула сбегающая по склону хребта серебристо-синяя лента. Чуть левее их курса лес отступал в сторону, и на прогалине теснились несколько деревянных домиков. Должно быть, это и есть Синий Ручей. Елена тронула пилота за локоть.

— Смотри, вон посёлок. Не подлетай близко, сажай где-нибудь в лесу.

— Хорошо, командир!

Машина опустилась на каменистой отмели ниже по ручью. Пристинская вынула из-под кресла пакет с одеждой.

— Лёня, уводишь шлюпку, как только я выйду. Вернёшься по моему сигналу. Нет сигнала — не летишь. Понятно?

— Понятно, командир! Прилетаю по вашему сигналу.

Пять минут спустя машина свечой взмыла в небо. Елена проводила её взглядом — интересно, многие сейчас удивлённо следят за серебристой точкой? Какая разница, их вторжение на Вашингтон не осталось незамеченным. Разведчица повернулась и пошла вдоль ручья вверх, к посёлку.

Лес у подножья Ледового Барьера был реже и жиже, чем в окрестностях Луизианы. Всё те же чёрные узловатые деревья, но большей частью — совсем молоденькие. Под ногами шуршит не столько опавшая листва, как пожухлая, жёлто-бурая трава. Кое-где торчат низенькие кустики с глянцевыми, покрытыми маленькими бугорками красноватыми веточками. Это же набухшие почки! — догадалась Елена. И правда, весна.

Весна! На маленькой поляне рядом с пластом потемневшего, осевшего снега сквозь прошлогоднюю траву пробивались бледные стрелки-стебельки эфемеров с острыми голубоватыми бутончиками на концах. Им бы хоть один солнечный денёк, чтобы успеть отцвести! Не устояв перед соблазном, Елена опустилась на корточки и осторожно погладила пальцем нежную кожицу цветка. За спиной тихо зашуршало, заставив напрячься и медленно повернуть голову. Метрах в пяти от неё на краю поляны сидел маленький пушистый длинноносый зверёк, таращил глазки-бусинки. Вот он, первый встреченный ею настоящий абориген этой планеты. Что она знает о природе Вашингтона? Почти ничего. Крупные животные вымерли, когда под натиском движущегося от полюсов льда начали стремительно сокращаться ареалы обитания, но мелочь смогла приспособиться, рыть глубокие норы, запасаться провизией на долгую зиму, кутаться в мягкие тёплые шубы. Ледниковый период они смогли пережить, но следом пришла беда похуже — безжалостный двуногий хищник. «Теперь мы здесь хозяева! Переделаем, как нам удобно».

Зверёк смотрел настороженно.

— Не бойся, носатик! Я не буду охотиться за твоей шубкой. У меня своя есть, синтетическая.

Не поверил. Шустрым клубком метнулся в лес.

Синий Ручей оказался крошечным поселением, дома разбросаны в беспорядке, ни заборов, ни улиц. Елена подошла к первому, поднялась на крыльцо. Звонок не предусмотрен, пришлось барабанить кулаком в дверь.

— Зачем стучать, не заперто, — дверь раскрыла черноволосая широкоплечая женщина в шерстяном коричневом платье до лодыжек. Молодая, лет двадцать пять. Глаза на смуглом скуластом лице смотрели на незнакомку удивлённо и недоверчиво.

— Я ищу Брунхартов, Генриха и Алису. Вы не подскажите, где их найти?

Аборигенка не отвечала, продолжала разглядывать Елену.

— Это же Синий Ручей? — растерялась Пристинская. — Мне сказали, они здесь живут. Где их дом?

— Там, — женщина ткнула пальцем поверх левого плеча Пристинской. — За мостом сразу налево. Возле ручья.

Бревенчатый мостик с перилами Елена нашла быстро. Однако налево возле ручья дома не было. Вместо него — почерневшие камни фундамента, обгоревшие балки, покорёженное железо, не смытые дождями следы золы. Пристинская подошла к пепелищу, растерянно остановилась. А куда жильцы подевались? Или никуда не подевались, сгорели вместе с домом? Что здесь за беда случилась?!

— Дочка, это ты Брунхартов ищешь?

Разведчица обернулась. Она и не заметила, откуда появился этот старик!

— Мне Ксана сказала, что чужая Брунхартов спрашивает. У нас здесь место уединённое, на пришельцев люди глядят с подозрением. Ты уж не обижайся, что радушного приёма не получила.

— Я не обижаюсь.

— Правильно, — старик кивнул, подошёл слегка прихрамывая. — А меня Рон Морган кличут. А чаще — дедом Морганом. Я в Синем Ручье вроде старейшины.

Пристинская тоже представилась. Хотелось поскорее расспросить старика, что случилось с Брунхартами, но видела — не нужно торопить события.

— Издалека прибыла?

— Издалека.

— И как там, в твоём «далеке» люди поживают?

— По-разному.

— Значит, как и у нас… С Земли ещё не все разбежались?

Елена хотела возмущённо запротестовать, но, встретившись с проницательным взглядом не по-старчески ясных глаз, ответила коротко:

— Не все.

Они помолчали. Старик умиротворённо опустил веки, подставляя лицо лучам весеннего солнца.

— На Ваше теплеет, — произнёс он наконец. — Правильно учёные говорили, уходит ледник. Вон в этом году весна какая ранняя! Снег уже сошёл, почки на слюдянке набухли. По всем приметам лето хорошим будет.

— Вы давно здесь живёте?

— Давно. Я Синий Ручей и строить начинал. Сначала мы с женой и сыном здесь обосновались, потом и другие прибиваться стали. Те, кому не по душе законы в колонии.

— А Брунхарты? — не выдержала Елена. — Что с ними случилось?

Старик грустно вздохнул.

— Ушли они. Жаль, хорошие люди были. Пять лет, как ушли. Фронтир большой, затеряться человеку легко.

— Они что, никому ничего не сказали, собрались и ушли молчком? А дом отчего сгорел?

Морган открыл глаза. Ковырнул носком сапога обугленное бревно.

— Не просто так ушли, правильно понимаешь. И дом не сам собой загорелся. Страх человеческий их прогнал. Глупый, первобытный страх перед всем необычным. Только не буду я тебе этого рассказывать, потому как многое не понимаю. Если найдёшь их, они сами тебе расскажут.

Пристинская растерялась. Фронтир в самом деле огромен! Не будешь же в каждый посёлок соваться с расспросами, прочёсывать леса в поисках притаившихся в чаще домишек?

— Где же я их найду?!

— Не знаю, могу разве что догадки строить. Лукас, сын мой, позапрошлым летом поднимался на самый Карниз, — старик кивнул на нависающие над верхушками деревьев горы. — Там и заночевал. И говорил, что когда стемнело, видел далеко на севере за Чёрным Болотом огонёк. Никто туда ещё не добирался, а самое главное — не похож был огонёк на свет от костра. Ровный, будто от электрической лампочки. Вот я и думаю — что если это Брунхарты обосновались? Подальше от людей. Пройти туда летом нельзя — Чёрное Болото водой ледника питается, за последние годы вода поднялась, все тропки и подавно исчезли. Зимой — через перевал не проберёшься. Такая дилемма.

Шлюпка, одолев перевал, нырнула вниз. И тут же картина изменилась, исчезли бескрайние, уходящие за горизонт леса Фронтира. Ледник отступал неравномерно. Слева в каких-то двух километрах длинный белый язык упирался в отроги хребта. Талая вода, стекая многочисленными ручейками, заполняла низменность у подножия гор, образую болото. Когда-то оно было меньше и мельче, а сейчас островки ушли под воду, лишь верхушки деревьев напоминали об их существовании.

Болото было большое, машина летела и летела над чёрной непрозрачной водой. А на горизонте всё явственнее белела кромка ледника. Где же здесь людям жить? И как?! Рыжик тоже выглядел растерянным, то и дело посматривал на командира.

— По-моему, это болото до самого ледника тянется, — не выдержав, высказался он в конце концов.

— Не может такого быть, — Елена старалась говорить уверенно. Но как раз уверенности не хватало. Огонёк видели два года назад, с тех пор вода заметно поднялась.

Болото начало мелеть. Кочки, торчащие из воды, превращались в холмики, суши становилось всё больше. Деревья здесь не росли, склон поднимающейся за болотом каменистой гряды покрывал низкорослый кустарник. Поэтому стоящий на гребне деревянный ветряк они увидели сразу. А в лощине за холмами притулился крохотный домишко, пародия на человеческое жильё — деревянный сарай, обложенный кирпичиками из обожжённой глины. Пристинская облегчённо выдохнула — нашли.

— Где шлюпку сажать? — деловито поинтересовался Рыжик.

— На холме и сажай, здесь нам прятаться не от кого. Главное, в ветряк не врежься.

Не дожидаясь, пока стихнет рокот двигателя, Елена выпрыгнула на каменистый склон. Двести метров до домика она бежала. И остановилась как вкопанная перед распахнувшейся навстречу дверью. Чёрное дуло смотрело прямо в переносицу. В светло-зелёных глазах молодой невысокой женщины, сжимающей карабин, не было ни страха, ни ненависти. Только отчаяние, тоска и смертельная усталость. Одному богу известно, почему она не нажала на спуск.

Пристинская пыталась протолкнуть застрявший в горле ком и не могла. В дверях стояла Елена Коцюба, тётя Лена, в точности такая, как запомнилась по многочисленным маминым фото и видео. Но это невозможно, тем кадрам без малого тридцать лет! А эта девушка значительно моложе её самой. Кто она? Дочь тёти Лены, родившаяся уже здесь, на Вашингтоне?

Женщина молчала, палец на кнопке спуска едва заметно дрожал от напряжения. Наконец Пристинская смогла выдавить:

— Здравствуйте. Я ищу Елену Коцюбу.

Женщина мотнула головой.

— Вы ошиблись! Её здесь нет. — И поправила быстро: — Я не знаю никакой Елены Коцюбы! Уходите!

— Я не могу уйти, мне надо с ней поговорить! Вы её дочь, да? Вы очень похожи.

Уголки губ женщины дрогнули.

— Уходите! Вам здесь нечего делать.

Слёзы бессилия и обиды наворачивались на глаза.

— Я дочь её подруги, Вероники Пристинской! Мне очень, очень нужно у неё спросить о маме!

Женщина вздрогнула. Но непреклонно покачала головой.

— Я не знаю, о ком вы говорите. Уходите.

Краем глаза Елена заметила движение. По узкой тропинке от болота поднимался, тяжело опираясь на самодельный посох, высокий, сухощавый старик. Взгляд его удивлённо перебегал со стоящей за ветряком шлюпки на женщину у дверей дома. Нечто знакомое угадывалось в лице. Конечно, она и его видела на фото в компьютере Берга — Генрих Брунхарт, постаревший, как и положено, на тридцать лет. Какой там Брунхарт! Андрей Лесовской, бесследно исчезнувший вместе со своей любимой!

Старик подошёл к дому, вопросительно посмотрел на женщину.

— Алиса, что здесь происходит? — И повернулся к Пристинской: — Вы кто?

Алиса?! Эта женщина вовсе не дочь Елены Коцюбы, это она сама! Невозможно, необъяснимо! Ошеломлённая, Пристинская убрала упавшую на лицо прядь.

— Тётя Лена, это вы? — И повернувшись к Лесовскому, быстро пояснила: — Я Лена Пристинская, дочь Вероники. Вы же знали мою маму! Она была экзобиологом на «Христофоре Колумбе»!

— Очень приятно… — мужчина неуверенно посмотрел на Коцюбу. Та, закусив губу, отрицательно качнула головой. — Извините. Мы ничего не знаем.

Елена опустила руки. Как же так! Всё, что она затеяла — бессмысленно? Весь этот полёт? Слёзы, больше не сдерживаемые, потекли по щекам.

— Ну узнайте меня, пожалуйста! Это же я, Леночка Пристинская, Мышонок…

Карабин в руках женщины дёрнулся и опустился.

— Мышонок? — она растеряно взглянула на оружие и поставила его на пол, прислонив стволом к стене. — Это правда, ты?

Не в силах говорить, Елена закивала. Коцюба шагнула к ней, протянула руку, осторожно провела ладонью по волосам.

— Как же ты выросла!

— Мама, мамочка, не уходи!

Елена открыла глаза. Подушка под щекой, как обычно после этого сна, была мокрой от слёз.

— Что-то плохое снилось? — голос Коцюбы вернул в действительность.

Пристинская выбралась из-под одеяла, села. Тусклая электрическая лампочка освещала скромное убранство жилища. Деревянные стены, самодельные шкафы, полки, стол, табуреты. Топчан хозяева уступили гостье. Елена пыталась отказаться, но Лесовской был непреклонен.

— Снилось. Этот кошмар преследует меня двадцать восемь лет. Как будто мама неожиданно уходит от меня.

Коцюба вздохнула, ничего не ответила. За окном серело утро, 7:32 на часах. Вчера хозяева уговорили заночевать у них, так что Елена отправила Рыжика на корабль, а сама осталась в хижине на болоте. И не пожалела. Стены затерявшейся среди болот хижины услышали, наверное, самую удивительную историю, рассказанную человеком. А начала тётя Лена с самого обыденного вопроса:

— Но как ты смогла нас найти?

Пристинская рассказала обо всём: о Дзёдо, о Танемото, Корригане, Буланове, бывшем инспекторе Берге. Здесь, в домике посреди болот за сотню парсеков от Земли государственные тайны Евроссии были в безопасности. Коцюба и Лесовской имели право знать всё, что знала она. И наоборот.

— Тётя Лена, что случилось на Горгоне? Берг намекнул, что вы… установили контакт с чужими?

— Контакт… — губы Коцюбы дрогнули. — Можно и так сказать. Да, именно так. Только в «чужих» превратились мы сами.

Круминь и лишнего часа не хотел задерживаться на Горгоне, потому в последний день экспедиции разделил разведгруппу. Пристинскую, Маслова и Коновальца высадил сворачивать базовый лагерь, сам вдвоём с Коцюбой направился к ущелью, разделяющему Кольцо и опоясывающий его горный хребет, чтобы снять сейсмодатчики и вернуться. Он хотел всё сделать быстро.

Получилось иначе. На дне ущелья они нашли… что? Потайная дверь, аварийный выход? Выглядело это обычной дырой, ведущей в пещеру. Всю неделю, пока группа вела изыскания в Кольце, дыра оставалась незамеченной, а тут вдруг открылась. Может, обойди они её стороной, ничего не случилось бы? Как знать, время вспять не повернёшь.

Пещера казалась бездонной — её дно не отражало свет прожектора. Спустившаяся на лебёдке Коцюба специально проверила — нулевой коэффициент отражения. Ноги ощущали твердь, а глаза видели лишь чёрную пустоту. Химик пыталась определить, что это за вещество, взять пробы. Не вышло, лазерный резак оказался бессильным. Это уже было открытием, но косморазведчице хотелось большего — хотелось самой выяснить, что она нашла, не дожидаясь возвращения на Землю. Она жаждала славы, признания. И обрушила на находку сейсмоудар петрографа.

Какие процессы инициировал сейсмозондаж, можно разве что предполагать, строить гипотезы. Двадцать восемь последующих лет Коцюба в основном этим и занималась. Сомнений не оставалось в одном: то, что она нашла в пещере — артефакт чужой цивилизации. Коцюба не успела до конца осознать, что показал прибор, когда в наушниках раздался крик Маслова: «Командир, нужна помощь! Скорее!» — «Что случилось?!» — «Не знаю… плохо… Скорее!» Круминь выдернул косморазведчицу из пещеры, как морковку с грядки, та даже петрограф отсоединить не успела. Запрыгнули в шлюпку и помчались к базовому лагерю. То, что они там увидели, сделалось для Коцюбы кошмаром на все последующие годы: пологие склоны кратера проносятся под днищем шлюпки, алая стена тумана близко как никогда, три изломанные фигуры лежат на камнях.

Едва Круминь посадил шлюпку, как алый туман накрыл лагерь. Елена на миг потеряла сознание… и очнулась в космошлюпке, летящей к «Колумбу». Все пятеро вернулись на корабль живыми, невредимыми и напрочь забывшими об инциденте. Что происходило с косморазведчиками под алым покровом — неизвестно.

Однако тогда Коцюба ещё ничего не подозревала. В памяти осталось иное: рядовой спуск, завершение экспедиции. Будто кто-то вынул из головы одну видеозапись и на её место поставил другую. И так у всех участников высадки. Лишь командиру дежурившая в рубке и сразу почуявшая беду Медведева сообщила правду. Вдвоём они попытались понять, найти объяснение. Остальные в полном неведении разъехались в отпуск.

Коцюба отдыхала в лесном пансионате, когда внезапно начала вспоминать «несуществующие» события. Испугалась, что подцепила какую-то болезнь на Горгоне, попыталась посоветоваться с друзьями по экипажу и узнала, что Вероника Пристинская ещё в худшем положении. Она не только вспомнила — она умирала. Нет, правильнее сказать — её тело отключалось, словно лишённое источника энергии. То же самое происходило с Масловым, с Коновальцем. Застигнутые врасплох таинственным недугом косморазведчики забились в норы, словно мыши, старались нос лишний раз не высовывать. На что-то надеялись? Нет, просто были ошеломлены случившимся. А затем им не оставили выбора, вынуждая играть роль дичи, попавшей в облаву.

Служба безопасности замешкалась — трое умерли раньше, чем захлопнулась дверца ловушки. Коцюбе помогла улизнуть Ярослава. О дальнейшей судьбе Медведевой и Круминя Елена не знала ничего. Они же с Андреем попытались затеряться среди сотен миллионов жителей Евроссии. Меняли внешность, добывали новые паспорта. Но их всё равно выследили. После покушения стало ясно — на Земле безопасного места не найти, надо бежать как можно дальше. Они остановили выбор на Вашингтоне, решив, что там-то никто не станет совать нос в их дела. Попасть на последнюю баржу с колонистами оказалось не самой сложной задачей, зато перелёт Коцюба запомнила на всю жизнь. Колонисты путешествовали к месту назначения замороженными, подобно свиным тушам, — для уменьшения транспортных затрат. Никаких неприятных ощущений — людей усыпляли на Земле и выводили из искусственной летаргии уже на Вашингтоне. Но для организма Коцюбы отсутствие кислорода и близкая к абсолютному нулю температура значения не имели. Когда действие снотворного закончилось, она проснулась — на барже, в контейнере, в кромешной темноте и тишине, полностью обездвиженная. Каждая секунда того двухнедельного путешествия растянулась для неё на годы.

Таким оказалось для Елены начало новой жизни. И продолжение вышло не многим лучше. Местом проживания Брунхарты избрали посёлок Луизиана. Взяли кредит в банке, построили дом, нашли работу: Лесовской преподавал в школе, Коцюба устроилась на пищекомбинат. Жили замкнуто, ни с кем не общались. Казалось, всё наладилось, но тут выявилась новая беда: Коцюба заметила, что не стареет, ни единой морщинки не добавилось на лице. Не стоило сомневаться, что скоро и местные жители обратят на это внимание. А колония на Вашингтоне маленькая, это не Земля, здесь невозможно затеряться в толпе. Они вновь бежали — во Фронтир, туда, где много лесов и мало людей, да и те, большей частью, изгои.

Когда Андрей и Елена обосновались в Синем Ручье, там обитали всего три семьи. Но потом люди стали прибывать, и вечная молодость женщины не осталась незамеченной. Их начали сторониться, поползли слухи, будто Коцюба якшается с дьяволом, промышляет колдовством. Когда она шла по посёлку, матери прятали детей по домам. Цивилизация на Вашингтоне скатывалась в средневековье. Кончилось тем, что на неё устроили засаду в лесу. Коцюба не успела разглядеть стрелявших в упор крупной картечью из трёх стволов, упала, подкошенная внезапной болью. Грудь и живот ей изрешетили, но голова уцелела. Подходить добивать не стали, то ли побоялись, то ли решили, что и так сделали своё дело. Убийцы ушли, а Елена всё лежала и плакала — не столько от боли, сколько от обиды. За что?! Они же ничего плохого не делали, никому зла не причинили. Почему люди так нетерпимы?

Той же ночью Брунхарты собрали какие могли пожитки и ушли за Барьер. Чёрное Болото в те годы было мельче, они перебрались через него к увалам и попытались как-то выжить. Коцюба таскала брёвна, лепила и обжигала кирпичи, — силы в мышцах с годами только прибывали, — наведывалась тайком в посёлок, чтобы что-нибудь стащить. Сконструировали гидропонику, посадили огород, летом на болоте собирали ягоды — чтобы не умереть с голода, пищи хватало…

— Если выспалась, давай я тебя завтраком кормить буду, — голос Коцюбы вернул косморазведчицу в сегодняшний день.

— Спасибо, я не голодна!

— Боишься подъесть наши запасы? — хозяйка грустно улыбнулась. — Тогда хоть чай со мной попей. Это я из сушёной слюдянки завариваю. Вроде ничего на вкус.

Дымящийся напиток источал странный, довольно приятный аромат. И вкус у него был непривычный. Пили молча. А когда чашки опустели, хозяйка, отведя глаза в сторону, попросила:

— Леночка, ты вчера предлагала продукты привезти. Без этого мы обойдёмся, вот лекарства для Андрея не помешали бы.

Пристинская вспомнила, как сквозь сон слышала гулкий надрывный кашель Лесовского.

— Конечно! И корабельного доктора я пришлю, пусть посмотрит. А что с ним?

— Болезнь Андрея называется просто — усталость. Хроническая усталость от жизни. Он ведь ради меня от всего отказался: любимая работа, друзья, родные, известность, комфортная жизнь. И что взамен получил? Ежедневная борьба за существование, изматывающий физический труд, полудикая жизнь, изоляция. И никакой надежды на перемены к лучшему. А он писатель, творческая личность. Раньше, когда мы жили в Луизиане и Синем Ручье, он писал немного — «в стол», разумеется. Затем бросил, сказал — «не для кого!». Это его сильно подкосило.

— Но ведь вас ничто здесь не держит, вы можете улететь с нами! — встрепенулась Пристинская.

— Куда? Леночка, я наблюдаю за собой двадцать восемь лет. Думаю, анализирую, сопоставляю, экспериментирую. Делаю выводы. Ни с кем не делилась, ты — первая. Смотри.

Пустая керамическая чашка неожиданно вздрогнула, поползла по столешнице. Пристинская невольно отдёрнула руки. И с изумлением поняла, что чашка висит в воздухе! Застыла на пару секунд и мягко спланировала на полку с посудой.

— Подозреваю, это только начало. Андрей не знает, я его пугать не хочу. Раньше я верила, что артефакт на время оживил Веронику, Маслова, Коновальца. Теперь понимаю, что ошибалась. Я понятия не имею, что случилось с людьми из экипажа «Христофора Колумба», но на Землю прилетели не они. Двойники, копии, запрограммированные считать себя оригиналами. Ты вчера говорила о контакте с чужими? Так и есть. Но установить его люди должны были не на Горгоне — на Земле. И чужие — это мы… Только ничего из этого не вышло. Человечество не готово терпеть рядом с собой конкурентов. Тем более, во всём его превосходящих.

Коцюба встала, подошла к стеллажам, взяла стопку тетрадей, аккуратно перевязанных бечёвкой.

— Это рукописи Андрея. Возьми, может, на Земле их когда-нибудь опубликуют. Под любым именем, не хочется, чтобы его труд даром пропал. А это, — она положила поверх стопки потёртый блокнот, — мой дневник. Наблюдения за жизнью инопланетянки. Отдай советнику Бергу, вдруг пригодится. Он ведь за этим тебя посылал?

— Он не посылал… — запротестовала Пристинская.

— Явно не посылал, но подразумевалось, что ты привезёшь нечто подобное. Вот и покажешь, что не зря слетала, оправдаешь оказанное доверие. Будем считать, что это мой последний «привет» человечеству.

Впервые за много дней лучик заходящего солнца сумел прорвать тяжёлую пелену облаков. Светлой полоской упал на склон каменистой гряды, мазнул основание ветряка и упёрся в крыльцо дома, рядом с которым стояли двое — молодая женщина и пожилой сутулый мужчина, почти старик. Елена подавила вздох. Экспедиция на Вашингтон завершена и судя по всему — успешно. В контейнере под сиденьем лежит аккуратно упакованный блокнот, содержащий невероятную информацию. Берг будет доволен. А она сама? Нашла ли она ответ на свой вопрос? Или всё сделалось ещё запутаннее? Когда в Крыму советник намекал на встречу с инопланетным разумом, то это казалось маловероятным, хоть и интересным. Нынче это обернулось реальностью, безжалостной и совсем неинтересной. История с двойниками —только предположение Коцюбы. Какие у неё доказательства? Телекинез впечатлял, как и вечная молодость, и способность выживать в межзвёздном пространстве. Но настоящие доказательства можно найти лишь на Горгоне. Если на Землю прилетали всё же двойники, судьбу экипажа «Христофора Колумба» тоже можно узнать лишь там.

Пристинская прикрыла глаза, когда луч солнца скользнул по кабине взмывшей вверх шлюпки. Фигурки Коцюбы и Лесовского, домик, ветряк, каменная гряда, болото, белая стена ледника, зубчатый гребень Барьера, а затем и вся планета остались внизу. Серое рваное одеяло облаков на несколько минут проглотило машину. А дальше распахнулось безграничное чёрное небо, усеянное мириадами звёзд. Вокруг какой-то из них вращалась планета Горгона, скрывающая в своих недрах Тайну, случайно наткнувшись на которую, человечество отпрянуло в ужасе. Тайну, бросить вызов которой способна разве что ненормальная.