Дело об «Иррегулярных силах с Бейкер-стрит»

Глава 14 Примечательное дело ядовитой ящерицы, повествование Отто Федерхута

Свою историю, meine Herren,[87] я должен предварить двумя извинениями. Одно из них касается хода моей речи, ибо, хотя я напечатал свой рассказ и тщательно перечитал рукопись, я всё же не уверен, где должны быть слова. Часто я слышал, как американцы и англичане протестуют против порядка слов в немецком языке; но наши слова, по крайней мере, следуют правилам. Вам эти правила могут показаться странными, но у нас никогда не возникает сомнений, где должно быть слово. В вашем порядке («естественном», как вы, кажется, его называете), я теряюсь.

Другое извинение состоит в том, что я не предоставлю вам возможности сменить место действия. Я не предлагаю вам ни заброшенных домов, наполненных нацистскими шпионами, ни санаториев с прекрасными падающими в обморок служанками. Я показываю вам лишь этот дом, 221б, и претендую на интерес моего рассказа лишь в том, что жизнь моя оказалась в большей, чем когда-либо опасности от последователей Фюрера.

После ланча мой рассказ продолжается тем, что я обнаруживаю у входной двери спор между сержантом и странным молодым человеком. Молодой человек, насколько я понимаю, стремится увидеть кого-нибудь из нас — то есть любого «Иррегулярного», за исключением лишь Джонадаба Эванса, — и этот факт в тот момент выглядит весьма странным. Сержант упрямо настаивает, что молодой человек — репортёр, и настаивает, что тот не зайдёт внутрь, но на лице его я читаю напряжение личной озабоченности, не свойственное человеку, пытающемся обеспечить своего редактора статьёй.

Я вмешиваюсь в спор.

— Сержант, — говорю я, — если этот молодой человек желает видеть одного из нас, почему бы нет? Это может быть важно.

Лицо молодого человека просияло, и он атаковал сержанта со свежими силами, пока этот достойный офицер, наконец, не сдался, продолжая ворчать.

— Я Отто Федерхут, — объяснил я. — И, боюсь, лишь я могу быть вам полезен. Я не видел сегодня никого из остальных, кроме герра Эванса, и не знаю, куда они могли деться. Но если вы подниметесь в мою комнату, мы сможем обсудить вашу проблему.

На первом этаже под крышей было жарко. (Прошу прощения; читая, я помню, что вы говорите «второй этаж». Если я хочу быть хорошим американцем, то должен привыкнуть к таким вещам.) Я открыл окна, мы сняли пиджаки и устроились поудобнее.

Я хотел бы прибавить сюда романтический штрих и описать вам молодого человека, хотя мне всегда казалось, что описание внешности мало помогает в установлении образа ума и нрава. Ибо разве не было правилом судебной процедуры, что в каждом обжаловании дела должно быть представлено полное описание всех сторон и свидетелей? День Ломброзо прошёл, а день Хутона[88] хотя и настал, но свет его ещё слаб. Более того, молодые люди Америки в своей стройной и мускулистой невзрачности кажутся мне иногда столь же неразличимыми, как многие китайцы. Итак, я не могу сказать ничего, кроме того, что это был молодой американец, отличавшийся от своих многочисленных собратьев лишь тем, что он имел при себе трость, являющую собой ныне в этой стране редкость, и что я счёл его честным и прямым ещё до того, как оказался обязан ему своей жизнью. Кроме того, возможно, мистер Эванс даст вам более полное его описание, когда я закончу.

Джонадаб Эванс резко выпрямился в кресле.

— О чём вы, Федерхут? Я даже не знал, что у вас сегодня был посетитель.

— Увидите, — улыбнулся Федерхут, встряхнув своей гривой.

— Но вы сказали, что тот парень именно что не хотел меня видеть…

— Разве незнакомец сказал бы так? — лениво вставил Ридгли. — Мне навскидку показалось, что один этот факт уже доказывает, что он вас знал. Никакого оскорбления, Эванс — просто логическое умозаключение.

— Вы правы, Herr Ридгли. Но я продолжаю.

Молодой человек с трудом добрался до сути. Он выкурил три сигареты, зажигая их одну от другой, пока мы бессвязно обсуждали дело Уорра, а он пытался успокоиться. Наконец, он начал, и рассказ его был следующим:

Своё имя он хотел пока что скрыть. Он странствовал по Соединённым Штатам, трудясь то репортёром, то продавцом, то поденщиком, и неизменно наслаждаясь собой и своей жизнью. Несколько лет назад он долго жил в Лос-Анджелесе, работая на губернаторскую кампанию 1934 года, о которой он говорил так, словно она была в высшей степени значима, и я должен о ней знать, хотя я понял лишь то, что он работал на Единый фронт.[89] (Этот термин, среди всей неразберихи вашей местной политики, единственный из всех понятен мне, столь усердно и столь бесплодно добивавшемуся его в Вене.)

В период своего пребывания здесь он входил в число присяжных на коронерском дознании по делу юной девушки, умершей при загадочных обстоятельствах. Вердикт гласил: смерть по естественным причинам, но медицинское заключение было неясным; и, по прошествии ряда лет, молодой человек поймал себя на том, что вспоминает это дело и задаётся вопросом, всё ли действительно было именно так. В деле присутствовал отчим-герпетолог — исследователь рептилий, имевший, по-видимому, некий финансовый интерес относительно девушки, хотя точная его природа так и не была раскрыта. Звали отчима доктор Ройял Фарнкрофт, а имя девушки было мисс Эми Грант.

В этот момент я особенно заинтересовался; ведь Эми Грант, если я не ошибаюсь, имя, упомянутое странным голосом по телефону мисс ОʼБрин. Я знал, что совпадение возможно; но мне также казалось, что в мои руки вот-вот попадёт некий ключ к делу Уорра.

Молодой человек сильно переживал из-за этого дела. Он был наделён чувством гражданского долга, и его ужасало, что, служа штату присяжным, он мог ввести в заблуждение правосудие. Больше всего беспокоило его то, что у Эми Грант была сестра Флоренс; и если доктору Ройялу Фарнкрофту удалось избавиться от одной падчерицы, почему бы не попробовать с другой.

Вернувшись несколько недель назад в Лос-Анджелес, он исполнился решимости узнать об этом деле больше. Он расспрашивал знакомых, и, наконец, ему удалось представиться молодому архитектору, помолвленному с Эми Грант в момент её смерти. У этого человека были свои сомнения, поскольку он знал, что определённые средства мисс Грант перешли бы после её замужества к ней из-под контроля доктора Фарнкрофта, и не доверял тому, как распоряжался этими средствами учёный. Более того, теперь он услышал, что мисс Флоренс Грант также помолвлена; а мой юный друг испытывал живые и как мы слишком рано узнаём) небезосновательные опасения за её безопасность.

Я уже заметил необычайное сходство, на которое один из вас, джентльмены, без сомнения, жаждет обратить моё внимание; но первым заметил его сам этот молодой человек. Он прочитал в какой-то статье слух из киносреды, что Рита Ла Марр сыграет в «Пёстрой ленте», и, будучи (ибо кто из мужчин не таков?) преданным поклонником чар этой женщины, он заинтересовался и прочитал рассказ. Там, к его изумлению, обнаружилась параллель с его проблемой — две сестры, отчим, финансовый интерес, загадочная смерть. Он был поражён. (Добавлю, что он читал «Пёструю ленту» лишь в виде рассказа. Тем, кто знаком и с драматической версией, нет нужды уточнять, что присутствует определённый параллелизм и с его собственной ролью — подозрительным присяжным на дознании. Всю эту проблему соотношения рассказа и драмы часто упускают из виду, в частности, в рассказе стёрта прежняя связь доктора Ватсона с семьёй Стоунеров. Но всё это относится к другой статье, давно уже мной подготавливаемой.)

Совпадение сюжета заставило его действовать. Он счёл свою историю слишком слабой, чтобы обратиться в полицию, в частности, потому, что его политическая деятельность не снискала ему друзей среди официальных лиц. Но он слышал о нас, «Иррегулярных», то человека, которого он знал как одного из нас; и он подумал, что мы, заинтересовавшись аналогией, можем использовать своё влияние, чтобы помочь ему.

— Ваша проблема действительно меня заинтересовала, — сказал я ему. — Моё знание права, однако, соответствует римскому своду, преобладающему в Европе, а в англо-саксонской традиции я невежда — факт, не радующий меня в условиях продолжения карьеры, здесь, в эмиграции. Более того, наше влияние ныне под большим сомнением и угрозой. Мы сами, если вы следите за прессой, не те, кого вы бы назвали «чистыми» перед законом. Тем не менее, если я могу вам чем-то помочь, я это сделаю.

Молодой человек был на вид не слишком доволен этим заявлением, но с усмешкой поблагодарил меня.

— Теперь, полагаю, — сказал он, — вы хотите задать мне вопросы. Оʼкей. Залпом!

Я невольно вспомнил прошлую ночь, когда впервые услышал эту идиому, эхом которой раздался выстрел. Но, вернувшись к стоящей передо мной проблеме, я спросил:

— Прежде всего меня тревожит, почему вы носите трость? Очевидно, она не слишком распространена среди американцев.

— И трость эта не самая распространённая, — проговорил он, взвешивая палку на руках. — Это хорошее крепкое дерево со свинцовой рукоятью. Это, мистер Федерхут, оружие.

— Но зачем?

— Потому что, мне кажется, я видел доктора Ройяла Фарнкрофта в такое время и в таком месте, где быть ему не следует. Мне думается, он знает, чего я хочу, и ему это не нравится. Не будет вреда, если вооружиться, на всякий случай.

— То есть вы в самом деле думаете, что вашей жизни угрожает опасность?

— Да, — он произнёс это так просто, что следовало поверить.

— Тогда расскажите мне больше, — сказал я, — об этом докторе Ройяле Фарнкрофте. Дайте мне какую-нибудь зацепку…

В коридоре раздался громкий шум, состоявший частью из протестующего голоса сержанта Хинкля, а частью из другого голоса, резкого, хриплого и незнакомого мне. Молодой человек вскочил.

— Либо я сошёл с ума, — проговорил он, — либо вы сейчас получите ответ на свой вопрос. Это голос доктора Ройяла Фарнкрофта.

Тот вошёл в комнату вместе с сержантом.

— Этот парень настаивает на том, что должен увидеться с вами, — сказал Хинкль. — Скажите хоть слово, и я его вышвырну.

Сержант уставился на герпетолога так, словно он в самом деле хотел, чтобы я сказал это слово.

Я мог понять столь внезапную неприязнь к этому человеку. Доктор Фарнкрофт, полагаю, был среднего роста, но производил впечатление крупного и дородного человека. Отчасти виной тому была, без сомнения, его чёрная борода, а отчасти — грозно нахмуренные брови. Со странной любезностью сдержанной жестокости он дал мне заговорить первым, усевшись на пол рядом со своим чёрным саквояжем.

— Оставьте его со мной, — сказал я сержанту.

— Оʼкей, если вы так хотите. Но скажите только слово…

Сержант удалился, сверля спину моего посетителя жаждущим действия взглядом.

Лишь когда сержант вышел, доктор Фарнкрофт взорвался.

— Я вас знаю! — заорал он на молодого человека. — Вы были в жюри. Ну, вердикт — смерть по естественным причинам, нет? Нет? — громко повторил он.

Молодой человек молчал, пока доктор Фарнкрофт не повторил свой вопрос в третий раз, а затем ответил всего лишь:

— Ещё раз будете?

Проигнорировав это, знаток рептилий повернулся ко мне.

— А вы, суетливый хлопотун, вам это зачем? Зачем вы сидите здесь и совещаетесь о том, что вас не касается?

Я чувствовал, что не могу сделать ничего лучшего, чем подражать Холмсу в аналогичной ситуации, когда к нему вторгся доктор Гримсби Ройлотт.

— Что-то не по сезону тёплая погода нынче, — перефразировал я.

— Что вы узнали от этого юного идиота? — гневно потребовал он.

— Впрочем, — невозмутимо продолжал я, — я слышал, крокусы будут отлично цвести.

Доктор Фарнкрофт шагнул вперёд так, словно его угроза должна была обратиться из словесной в физическую. Молодой человек встал впереди меня, держа свою утяжелённую палку наготове.

— Не шутите со мной! — сорвался на крик доктор Фарнкрофт. Он схватил палку обеими руками и, держа её в воздухе и даже не опирая на колено, переломил надвое.

— Вот! — вопил он. — Смотрите, как бы мне не пришлось сделать то же с вами.

Он нагнулся, чтобы поднять сумку, но, похоже, с ручкой там были какие-то проблемы, так что он оставался согнутым несколько секунд, разрушив, увы, этим весь драматизм своего ухода.

— Вот, — сказал молодой человек. — Миленький номерок, не правда ли?

— Он не тот противник, какого я бы выбрал, — признал я. — Это опасный человек. Но я уже встречал опасных людей прежде. Были те, кто не ручался за мою жизнь, когда они выйдут из тюрьмы; и всё же, как видите, я здесь.

— Как вы думаете, что нам делать?

— Если вы дадите мне время, я поразмыслю над этим вопросом и, возможно, посоветуюсь со своими коллегами и с молодым детективом Джексоном, который мне кажется sympathisch.[90] Если вы назовёте мне свои имя, чтобы я мог вновь связаться с вами…

Он широко ухмыльнулся.

— Можете, если хотите, звать меня Джон ОʼДаб.

— Джон ОʼДаб! — начал я. — Но это…

— Создатель лихого джентльмена-авантюриста, достопочтенного Дерринга Дрю. Конечно. Это я, и, если хотите, я могу это доказать. Но, вследствие многих причин, это в значительной степени секрет, и не будем в это вдаваться. Возможно, вам лучше звать меня Ларри Гарган.

— Мой друг мистер Эванс… — вновь начал я.

— Знаю. Проехали. Это длинная история.

С усилием мне удалось совладать со своим любопытством.

— И где я могу вас найти?

— Точно не знаю. Я сейчас на вольных хлебах. Вот что — я позвоню вам завтра-послезавтра, если милый доктор не исполнит своих угроз, и узнаю, что вы решили. И надеюсь, всё получится. Эта Флоренс кажется милой девчонкой, а если мы не предпримем побыстрее какие-то шаги, доктор Фарнкрофт может попробовать ускориться сам.

Он повернулся к двери. Мои глаза, проследив за ним, увидели на полу странный предмет. Я сейчас несколько миопик (близорук, так, кажется, вы говорите), и для меня это было всего лишь неясное чёрно-оранжевое с розоватым отливом пятно.

— Он действительно любопытный человек, ваш доктор Фарнкрофт, — сказал я. — Видите, что он оставил — странный бисерный мешочек, не правда ли? Кто бы мог подумать, что столь энергичный человек носит с собой…

Я наклонился, чтобы рассмотреть этот предмет повнимательнее. Имея примерно пятнадцать дюймов в длину и шириной в два-три дюйма, он был украшен странным бисерным узором, словно индейской работы. Когда я протянул руку поднять его, он шевельнулся.

И тут Ларри Гарган оттолкнул меня назад.

— Вы, чёртов дурак! — закричал он. — Разве вы не видите!..

И я увидел. То, что мне казалось мешочком, вызвало у меня внезапное, невыразимое отвращение, когда я понял, что оно живёт и движется. И оно двигалось — медленно, вяло, но неумолимо — по полу от двери к нам. В тот момент я не знал, что это может быть; но каким-то инстинктом я чувствовал, что этими кропотливыми движениями усердно продвигается смерть.

— Палка теперь слишком короткая, — бормотал мой спутник. — В том, чтобы её сломать, был смысл, не только хвастовство. Проклятый злодей; должно быть, так он и… мне следовало бы носить пистолет.

Я беспомощно пятился от существа, почти что понимая басню о кролике и змее. Потом моя нога наткнулась на ковёр. Ковёр выскользнул. Я растянулся на полу и обнаружил, что мои открытые глаза смотрят в невыразимо уродливое лицо существа, отстоящего от моего носа лишь на два дюйма. Это произошло. Я не мог даже открыть рта. Меня охватил паралич чистого ужаса.

Затем раздался глухой треск, и перед лицом своим я увидел два тяжёлых башмака. Одним прыжком Ларри Гарган обрушился на существо, выдавив из него его злую жизнь.

Он помог мне встать и толкнул обратно в кресло.

— Тут есть выпивка? — потребовал он. — Вам пригодится. И, видит бог, мне тоже.

Я указал, всё ещё не в силах заговорить, на нужный ящик комода. Он вручил мне бутылку, и когда я сделал долгий, столь необходимый Schluck,[91] он тоже выпил.

— Не думаю, — проговорил он, — что вы знаете, что это за зверушка милого доктора напала на нас?

Я покачал головой.

— Heloderma suspectum, говоря языком доктора. Самый мерзкий зверь, когда-либо взращённый жарким солнцем на пустынях Аризоны. Единственная ядовитая ящерица, известная человечеству… и слава богу! Короче говоря, мистер Федерхут, вы только что спаслись от хилы-монстра.[92]

Он в последний раз отпил из бутылки, отмахнулся от всех моих заверений признательности и ушёл.

Несколько минут я недоверчиво сидел в кресле. Всё это поразило меня даже сильнее, чем события прошлой ночи. Я не мог в это поверить. В комнате снова настала тишина, солнце дарило мне сквозь окна тепло и уют, в руке покоилась бутылка любимого Schnapps, всё было как положено.

Но на полу передо мной лежали сломанная трость и раздавленные остатки бисерного мешочка, который жил, двигался и почти убил.

— Сначала доказательства, — сказал лейтенант Джексон. — Ещё одна история, которую достаточно легко проверить. Хинкль сейчас не на дежурстве, но я могу получить от него описание этих людей завтра. А трость и хила?

— Я оценил, Herr Leutnant, их доказательную ценность — хотя это доказательство неведомого мне, если только я не решу предъявить доктору обвинение в покушении на убийство. Я передал эти предметы на попечение сержанта Хинкля.

— И он передал их мне, лейтенант, — заговорил сержант Ватсон. — Они заперты в чулане в прихожей, а ключ у меня здесь.

— Хорошо. Теперь…

— Один момент, лейтенант, — раздался протяжный голос Харрисона Ридгли. — Живописный ужас этого покушения на убийство, конечно, завораживает. Но меня больше интересуют два других пункта. Один из них — связь Эми Грант с Уорром. Вы помните это дело Грант?

— Нет, — сказал Джексон. — Но это неудивительно, учитывая вердикт о смерти от естественных причин. Полагаю, департамент просто не заинтересовался.

— Но вы можете проверить записи?

— Завтра займусь. Что вас ещё беспокоит?

— Что же это может быть, как не необычайное утверждение молодого человека, что он — Джон ОʼДаб? Мы вполне можем скрывать здесь в нашей избранной группе убийцу; но с эстетической точки зрения ещё более ужасает мысль, что мы скрываем самозванца.

Джонадаб Эванс оказался в центре внимания, как никогда в жизни. Мягкий невзрачный человечек встал и, запинаясь, нерешительно начал:

— Уверен, все вы поймёте…

— Выражайтесь яснее, мистер Эванс, — увещевал его Федерхут с властностью судьи. — Мой друг был прав? Он — Джон ОʼДаб?

— Ну… — проговорил Джонадаб Эванс, — он… В некотором смысле можно сказать… На самом деле — да.

Ридгли рассмеялся — высоким, неприятным смехом.

— Мышь зашевелилась, — выдохнул он. — Кто бы мог подумать, что у старика столько смелости? Наш милый кроткий малыш Душа-в-Пятках — первоклассный мошенник!

— Нет, прошу вас. Это совсем не так. Это… О боже! Знаете, миссис Хадсон, если вы… Спасибо, — и Джонадаб Эванс, изумив всех, глотнул неразбавленного виски. Следующая пара фраз безнадежно скрылась за приступами удушающего кашля. — Понимаете, — продолжал он, — я знал Ларри, когда тот вёл физкультуру в старой доброй военной академии Сэмпсона — школе, где я преподавал. Он показал мне свой роман. Тот был захватывающим, но, бог мой, как же плох он был! Я взял его и сохранил весь сюжет и ключевые ситуации, но я… я, можно сказать, перевёл его на английский язык. Мы подписали его «Джон ОʼДаб» от моего имени Джонадаб и продали. Затем Ларри снова исчез; он никогда не мог оставаться на одном месте. Но, где бы он ни был, он постоянно присылает мне романы, а я беру их скелет и окутываю новой плотью. И это неплохо работает. Так что в каком-то смысле, полагаю, он — Джон ОʼДаб в той же степени, что и я. Я написал несколько книг без него, но они были не столь успешны. Теперь вы всё знаете.

Он повесил голову и выглядел совершенно растерянным.

Смех Морин был сладок и сочувствующ.

— Ну же, — промолвила она. — Это всё совсем не так ужасно.

— Но мне так нравилось, когда люди думали, что я придумал все те захватывающие вещи, что проделывает Дерринг, — слегка улыбнулся он.

— И это, — презрительно проговорил Харрисон Ридгли, — Страшная Тайна. Бог мой! — эхом повторил он задумчивую интонацию мистера Эванса. — Если вы достаточно оправились от потрясения, вызванного этим ужасным разоблачением, мистер ОʼДаб, вы могли бы внести свой вклад в повествования этого дня. А затем, если нам удастся выманить оскорблённого медика из его угрюмого убежища, мы приступим к их полноценному обсуждению.