Дело об «Иррегулярных силах с Бейкер-стрит»

Глава 15 Приключение с русской старухой, повествование Джонадаба Эванса

После пугающе позднего завтрака (я употребляю слово «пугающе», поскольку суровая жизнь в частной школе приучила меня к распорядку дня, более подобающему батраку, нежели цивилизованному человеку пера) я удалился в свою комнату и провёл несколько тихих часов в тщетной попытке расшифровать последовательность цифр, найденную в портфеле Стивена Уорра. Цепочка рассуждений, с помощью которой я пришёл к тому, что представляется мне её тайной, до сих пор кажется мне безупречной, и я хотел бы обсудить с вами этот пункт подробнее после того, как теперешняя цепочка повествований будет завершена; но в данный момент важно что, что я пребывал нигде.

Я был полностью поглощён своей проблемой. Впрочем, я слышал какой-то шум в холле, которым, как я теперь понимаю, было явление доктора Ройяла Фарнкрофта; но я не уделил ему внимания. Ничто не отвлекало меня, пока я внезапно не осознал, что голоден.

Распорядок дома пришёл в такое расстройство, что время ланча не было точно назначено; но я был уверен, что если хоть немного покопаться на кухне, я найду что-то, что удержит мои муки до обеда. Я вошёл на кухню, ожидая найти её пустой или, самое большее, занятой лишь миссис Хадсон; но вместо того я увидел перед собой самую прекрасную копну русых волос, какую я только видел у мужчины.

Этот мужчина был среднего роста — то есть, на дюйм-другой выше меня, — и был одет в чёрный костюм, и поначалу дешёвый и тусклый, а по прошествии многих лет ставший вовсе непривлекательным. Но эти длинные, авессаломовские,[93] густые русые локоны, пышно и роскошно ниспадавшие на плечи, придавали ему необычайное изящество, которого не могла уничтожить никакая одежда. Лица его я видеть не мог, но сразу почувствовал, что этот человек был Присутствующим — могущественной силой, неизбежно господствующей в комнате, в которой пребывает.

Миссис Хадсон стояла перед ним. Её яркий резиновый кухонный фартук, имеющий, кажется, оттенок тёртой малины, выглядел в его присутствии облачением послушницы. В её руке был венчик для взбивания яиц, превратившийся, поддерживая иллюзию, в кропило для разбрызгивания святой воды. На столе рядом с ней стояла миска с не до конца взбитыми яйцами, о которых она забыла, слушая мужчину в блестящем чёрном костюме. Она заметила меня через плечо Авессалома.

— О, мистер Эванс, — сказала она. — Входите. Возможно, вы сможете нам помочь. Мистер Эванс, — пояснила она, — живёт здесь в доме.

Авессалом обернулся и оценил меня.

— Это не тот человек, — медленно проговорил он, тяжёлым голосом, почти неразборчиво.

Облик его спереди оказался неожиданным. Высокий лоб, глубоко сидящие, блестящие глаза, тяжёлый, почти крючковатый нос — всё это я мог представить, да и длинная борода, спадающая до самой талии, не была сама по себе чем-то столь уж непредвиденным. Но борода эта была чисто-белой, столь же гладкой и красивой, сколь русые потоки его волос, и притом совершенно с ними не сочетающейся.

— Могу я помочь вам, сэр? — спросил я голосом, благоговейность которого поразила меня.

— Не знаю. Надеюсь на это.

— Он вошёл с чёрного хода, — сказала миссис Хадсон. — Я думала, он… Ну, в конце концов, этот костюм… Я предложила ему немного еды, но, кажется, он хочет что-то узнать о ком-то из жильцов этого дома.

— Я русский священник, — пророкотал он. — Старый русский. Меня привозят из моей страны двадцать лет назад. Здесь я имею маленькую церковь. Белые русские много ходят ко мне, slava bogu![94] — он замолк, словно подыскивая слова.

— Если я могу вам как-то помочь… — предложил я.

— Я живу среди своего народа. Я знаю нет ваши слова. Я пробую. Prikhozhanka moya — как могу я сказать? Одна из женщин в моей заботе…

— Parishioner?[95] — рискнул я.

— Это может быть. Моя pah-rree-shonn-airr — так? — слать меня сюда. Она видевшая человека в этом доме. Она слишком много знать от него. Она должна дать знать.

— Кто это? — быстро спросил я. — Стивен Уорр?

Я ощутил нетерпение. Сведения об Уорре, даже из столь странного и маловероятного источника, могли бы оказаться для нас бесценны.

— Она знает нет имя. Она видела его, когда она идёт этим домом. Она ведёт странный торг, моя pah-rree-shonn-airr. Понятно? Я учу.

В детской гордости, с которой он выговаривал новое для него слово, была трогательная простота.

— Мне пожалуйста не то, что она делает. Я говорю ей так, и она клянётся не больше делать это. Но теперь она лежит в болях смерти. Она помнит, что должна сказать от этого человека, но она знает нет имя. Вы помогаете наверное?

— Как он выглядит, этот ваш человек?

— Он высокое, чистое лицо.

Я предположил, что он имеет в виду «чисто выбритый».

— Темный волос, чёрный почти. Худой. Он улыбается так много.

Я поймал взгляд миссис Хадсон.

— Тот Ридгли, — сказала она. — Это его описание. Особенно улыбается так много.

Священник смотрел на меня недвижным, жалобным взором.

— Вы приходите?

— Вы хотите, чтобы я пошёл к той женщине?

Он кивнул.

— Radi boga, вы приходите и позволите ей говорить, что она нужно.

Я заметил, как в глаза миссис Хадсон блеснуло действенное милосердие.

— У неё есть врач?

— Нет, gospozha.

— Но вы говорите, она умирает. Она должна иметь там кого-то присмотреть за ней.

— Она знает трав. Она говорит, она может заботиться для себя без врача. Она не будет иметь его.

— У неё даже нет другой женщины позаботиться о ней?

— Никто, gospozha.

— Это абсурд. Подумать только, женщина умирает, и о ней некому позаботиться, кроме старика, даже если вы священник.

Ловкими движениями она развязывала малиновый фартук.

— Я иду с вами, — решительно проговорила она. — Вы готовы, мистер Эванс?

Должен с неохотой сознаться, что не изобретал изощрённых уловок, чтобы увильнуть от полиции. Хотя я восхищён небольшой комедией, с помощью которой доктор Боттомли и капитан Эгер ускользнули от сержанта Хинкля, должен скромно заявить, что это не что иное, как розыгрыши (и далеко не все из них — плоды изобретательности Ларри Гаргана), которые достопочтенный Дерринг Дрю часто разыгрывал со своим старинным другом-врагом, сержантом-инспектором Пипскиком. Но вместо того, чтобы повторить мастерство Дерринга, я просто последовал, самым прозаическим из всех возможных способов, за миссис Хадсон и Авессаломом к чёрному ходу и далее на улицу, в автомобиль священника.

Прошу вас, не смотрите так мрачно, лейтенант. Судя по вашему выражению лица, страшные топоры уже точатся на крепкую шею сержанта Хинкля. Но, вероятно, именно в тот момент Отто Федерхут показывало ему некую переломленную надвое трость и некоего хилу-монстра, раздавленного в месиво. Неудивительно, что его внимание отвлеклось от кухонной двери, которую, в конце концов, он считал надёжно охраняемой миссис Хадсон.

Я почти ничего не знаю об автомобилях. Для меня это странные и отвратительные монстры, которые порой, находясь в собственности друзей, могут быть полезными средствами передвижения; более близкого знакомства с ними я избегаю. Для меня нет особой разницы между «Паккардом» 1939 года и «Фордом» 1929 года. Но даже я мог видеть, что машина священника — необыкновенный музейный экспонат. Любой, увидев её припаркованной на голливудской улице, первым делом подумал бы: «А, так они тут снимают исторический фильм!» Я не могу описать особенностей её внутреннего механизма или изобразить исходившие из него звуки; но дам вам некоторое представление о древности этой машины, сказав, что она имела хриплый рожок, приводившийся в действие сдавливанием шарика-ручки. Вид этой машины перенёс меня столь далеко в прошлое, что мне захотелось спросить миссис Хадсон, не взяла ли она защитную вуаль.

Священник по ходу поездки с нами не говорил. И это было хорошо. Весёлое подпрыгивание высокого сиденья, на котором мы ехали, не оставило бы нам сил ответить ему. Будучи незнаком с этим городом, я не могу описать наш маршрут, за исключением того, что он проходил в юго-восточном направлении и что путешествие заняло более четверти часа даже при нашем не слишком быстром темпе передвижения. Единственным ориентиром, какой я могу предложить, была белая каркасная церковь с зелёной отделкой, увенчанная миниатюрным восточным куполом, на которую священник, ненадолго прервав молчание, указал нам как на свой приход.

Жилище, куда он нас доставил, представляло собой небольшую мансарду над гаражом. Пока мы поднимались по шаткому деревянному пролёту (казавшемуся незаконнорожденным отпрыском лестницы и стремянки), мне казалось, что мы покидаем светлый и солнечный мир, входя в тесную обитель зла и тьмы. В моей памяти пронеслась бессмертная фраза Джеймса Тербера, фраза одновременно столь комичная и столь чреватая ощущением ужаса, которому нет названия: «А теперь мы идём в гаррик и становимся варбами».[96] Мы шли к гаррику всю ночь, а варбы вдруг показались наименее ужасающими существами из всех, кем мы могли стать.

Вид самого гаррика — прошу прощения, гаража — не прибавил мне спокойствия. Единственное в мансарде маленькое окно пропускало минимум солнечного света, безнадежно ослабленного проигранной битвой с толстым слоем пыли. Единственным другим источником света служила алая лампада, горевшая перед цветастым изображением какого-то византийского святого — епископа, державшего в одной руке игрушечную модель собора.

Не сразу мои глаза смогли различить в дальнем углу этого тесного пристанища мрака груду тряпья, и не сразу я понял, что эти тряпки — грубая постель, а в них ютится измождённая, умирающая старуха. Миссис Хадсон заметила её раньше меня и направилась к ней, но я с робкой предосторожностью, взяв её за руку, удержал. Зловонный воздух комнаты наводил на мысль о неописуемых инфекциях.

— От чего она умирает? — прошептал я священнику.

— Это её спина, — проговорил он. — Её сбил avtomobil, — (странным образом это прозвучало с очень чётким «в»), — возможно, случайно. Возможно также, не случайно.

Старая женщина расслышала басовый рокот голоса священника. Она пошевелилась, приподнялась и жалобно обратилась к нему по-русски.

— Po-angliskii, Anna Trepovna, — велел он. — Нужно говорить английский. Они приходившие.

Старуха произнесла длинную фразу с такой восторженной силой, что я узнал в ней благодарственную молитву. Она перекрестилась, в завершение поцеловав большой палец, и довольно улыбнулась святому, по всей видимости, подготовившему наш приход. Затем она поманила нас к себе и стала рассказывать свою историю.

Я не буду пытаться воспроизвести это дословно. Речь её была ещё гуще и неразборчивее, чем даже у священника, а мысли её всё время блуждали вокруг приближающейся смерти и некоего безымянного субъекта, который, как она боялась, способен в любой момент явиться и ускорить это приближение смерти. Я просто перескажу её историю, освобождённую от её блужданий мысли и странных выражений, а вы должны представить себе, как мы цепляемся за каждое её слово, расспрашивая её, истолковывая её, порой добиваясь от священника перевода особенно неясного отрывка, и, короче говоря, обнаруживая, что мы настолько поглощены её рассказом, что миссис Хадсон даже забыла о милосердных знаках внимания, предложить которые пришла.

Итак, вот история, которую мы услышали от русской старухи в тёмной мансарде, в то время как живой, странно сложенный святой удерживал в руке церковь и созерцал нас.

Анна Треповна (даже под чарами этого тёмного гаррика имя порадовало меня; вы помните, что ещё одно из нерассказанных дел, хранимых Ватсоном в подвалах «Кокса и К^о», повествует о «вызове Холмса в Одессу по делу об убийстве Трепова», и, полагаю, женщина из семьи Треповых должна именоваться Треповна), так вот, Анна Треповна приехала из Нью-Йорка, где долгое время практиковала любопытное искусство травницы. Мать её была повивальной бабкой, лекаршей на все руки и знахаркой в маленькой деревушке на Кавказе, и Анну с самого раннего детства обучали секретам материнского мастерства.

Большая часть её товаров была безобидной и даже полезной: травяные чаи для лечения или предотвращения простуды, припарки для заживления ран после слишком сильного водочного запоя. Некоторые имели более тёмную природу — любовные зелья, снадобья для восстановления мужской силы. А одно направление её деятельности было явно преступным — у неё имелась разнообразная и продуманная коллекция абортивных средств. Вся её торговля, помимо этой последней, велась только в пределах русской колонии, среди бедных и невежественных иммигрантов, неспособных ни доверять americansky[97] врачу, ни платить по его счетам. Но безошибочная эффективность её абортивных средств привлекла к ней множество клиентов из иных слоёв общества, боявшихся боли и опасности, но ещё сильнее — возможного скандала после незаконной операции.

Имён при этих сделках она никогда не спрашивала, но могла судить по одежде и машинам своих клиентов, что многие из них занимали высшее общественное (или, во всяком случае, финансовое) положение. Пожелай она, можно было бы, несомненно, процветать на ниве шантажа; но она довольствовалась своей простой участью и тихонько занималась своими делами в своей унылой лавочке.

Несколько месяцев назад (представление Анны Треповны о времени было самое смутное, и мы не могли точнее определить этот эпизод) в магазин стала захаживать чрезвычайно милая и нарядно одетая девушка — очень юная, как показалось Анне, не старше восемнадцати лет. Поначалу она, как будто, просто удовлетворяла любопытств, наслаждаясь странными названиями и ещё более странными предназначениями выставленных товаров. Порой она покупала причудливые вещицы, едва ли способные оказаться ей полезными, и немного болтала с Анной Треповной (насколько можно было болтать при отрывистой речи старухи).

Анна Треповна рассказывала нам, что то была прелестная девушка — свежая, светлая, совершенно чарующая; словно птичка, поющая на первой цветущей весной ветке, — так говорила она. Это дитя казалось таким чистым, таким милым, что травница была безмерно потрясена, когда та, наконец, отбросила притворно праздное любопытство и набралась смелости открыть свою истинную нужду. Но дело есть дело; Анна Треповна преодолела потрясение и продала пакет нужных трав с полными инструкциями, а в ту же ночь помолилась за девушку и наслала небольшое проклятие на человека, доведшего её до нужды в травах Анны.

На другой день в магазин зашёл человек. Это был тот мужчина, которого описал нам священник, — увиденный Анной на 221б. Он желал знать, была ли там девушка, и описал дитя, которое Анна уже стала считать своим ptenchik — своей маленькой пташкой. Старуха спросила, какое ему дело, и он отвечал, что он брат девушки — и его долг присматривать за ней.

Анна Треповна оставила этот ответ без внимания — произнести слово «брат» легко, у неё были свои представления об этих отношениях, — но слишком поздно увидела, как ошиблась в своём ответе. Просто сказать «Нет» означало решить дело раз и навсегда; вопрос же, какое ему дело, означало, что подозрения верны. Она пыталась исправить положение, но без толку; тот человек ушёл с уродливой морщиной знания на лбу.

В течение нескольких дней она не думала больше об этом деле. А затем ptenchik вернулся. Она боялась, вдруг уже слишком поздно — нет ли у Анны чего-нибудь покрепче? Очень неохотно Анна дала ей другой пакет. Когда девушка — уже не такая свежая и весёлая, но взволнованная и испуганная — вышла из лавки, старуха увидела, как какой-то мужчина показался из дверей через дорогу и последовал за ней. Это был тот же самый человек.

Прошло ещё несколько дней, прежде чем она узнала, что ptenchik мёртв, и то только потому, что увидела фотографию девушки в газете, которую использовала вместо обёрточной бумаги. Она попросила покупательницу прочесть подпись и узнала, что это была одна из самых знаменитых дебютанток того сезона — имени она не помнила, — которую сбил мчавшийся на полной скорости автомобиль в тот самый вечер, когда Анна Треповна в последний раз её видела. Водителя задержали за непредумышленное убийство, но он протестовал, говоря, что ничего не мог сделать — девушка словно прыгнула или была брошена прямо ему под колёса. Анна Треповна вспомнила лицо «брата» и крепко задумалась. Но, как всегда, она держала свои мысли при себе и молчала.

На другой день в её магазин вошли трое бандитов, сообщивших, что она едет в Калифорнию. Протесты её были столь же бесплодны, сколь и клиентки после лечения. Через несколько часов она оказалась в поезде с билетом до Лос-Анджелеса и сумками, в которых были немногочисленные её пожитки и лучшие снадобья. Её не раз предупредили, что возвращение в Нью-Йорк будет значить смерть. Объяснений этому не давалось, особых приказаний молчать не было, но у Анны Треповны вновь были свои соображения.

Два месяца Анна спокойно жила здесь, в Лос-Анджелесе. Священник помог ей обосноваться в чужом городе и даже нашёл ей клиентов при условии, что она ограничит своё ремесло более безобидными сторонами. А вчера, разыскивая дом относительно преуспевающих русских изгнанников, полюбивших её травяные чаи, она прошла мимо 221б и увидела Того Человека. Она не была уверена тогда, что он видел её, но позже обрела эту уверенность; ибо ничто не могло заставить её поверить, что автомобиль сбил её случайно. Она знала тайну Того Человека, и даже вывоз её из Нью-Йорка уже не казался ему достаточно безопасным. Она ещё не умерла, но знала, что он позаботится, чтобы это произошло поскорее.

Мы с миссис Хадсон переглянулись, когда старческий голос затих. Я видел в её глазах почти те же самые мысли, какие, я знал, должны были проявиться и в моих. Что мы могли сделать? Искренность старухи не вызывала сомнений; но её история была, в лучшем случае, предполагаемой, а даже если принять её за правду, что можно было сделать? Связанное с ней обвинение было слишком ужасным, чтобы отнестись к нему легкомысленно, но и слишком скудно обоснованным, чтобы оправдать какие-либо серьёзные действия.

Пока мы стояли и размышляли, не говоря ни слова, ход наших мыслей был резко прерван. Мы услышали шаги на лестнице. Анна Треповна тоже расслышала их и боязливо забилась в свои лохмотья, так что стала казаться неодушевлённой их частью. Священник взглянул на нарисованного святого, словно укрепляя силы, а затем повернулся и решительно посмотрел на дыру в полу, к которой вела лестница.

До чердака донёсся тяжёлый стук. На уровне пола возникла голова. На лоб была надвинута войлочная шляпа, а нижнюю половину лица скрывала небольшая чёрная бородка. Затем в поле зрения появились плечи. В столь жаркий день на мужчине было пальто, отороченное каракулем. Меня пронзила дрожь узнавания.

Теперь он стоял у дыры входа и смотрел на нас. Правая его рука оставалась в кармане пальто — поза, знакомая ценителям гангстерских фильмов. Он говорил тихо и без акцента.

— Я не вижу в этой проклятой дыре, — сказал он. — Где она?

— Её нет здесь, — промолвил священник. — Друзья послали её в больницу.

Очевидно, этого человека было не так-то легко обмануть. Я видел, что его взгляд остановился на куче тряпья, но сам он пока не двигался туда.

— А это кто? — спросил он.

— Они хорошие друзья из моей церкви. Иногда они помогают мне посещать больных.

— Почему я должен задавать эти вопросы? — потребовал мужчина, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ложь не к добру.

Он с тихой угрозой повернулся к нам.

— Убирайтесь отсюда, — сказал он. — У меня работа. Она некрасивая. Бог знает, что старуха рассказала вам, но это неважно. Судьи не любят слухов. И всё же я советую вам молчать. Теперь убирайтесь.

Миссис Хадсон смотрела на него с презрительным самообладанием. Хотя я чрезвычайно восхищён её уверенностью, но должен признать, что это было в высшей степени неразумно; ибо в своём спокойном высокомерии она произнесла то, что я знал с самого момента его появления, но строго воздерживался.

— А почему мы должны вас слушаться, — спросила она, — мистер Риколетти?

Рука в кармане дёрнулась, а глаза его неприятно вспыхнули.

— Просто друг из церкви! — гнусным голосом процитировал он. — И как ты узнала о Риколетти? Ты довольно умна для своих размеров, сестрёнка, а? Может, даже слишком умна, ух-ху?

На протяжении всей этой невнятной речи он приближался к миссис Хадсон. Теперь, на финальном «ух-ху?» он провёл свободной левой рукой по её лицу.

И тут я совершил поступок. Быть может, поступок этот был недостоин Дерринга, но, уверен, он оценил бы мои мотивы. Я бросился к ногам Риколетти и потянул его на себя, в то же время изо всех сил стараясь схватить его правое запястье. Мы метались и корчились на полу. Дважды я чувствовал, как металлический стержень из его кармана вонзается мне в рёбра, и каждый раз я ожидал, что его палец нажмёт на спусковой крючок. Я до сих пор не знаю, то ли моя хватка на его запястье была парализующей, то ли я обязан своей жизни некоему извращённому угрызению его совести. Пока мы так метались, я видел, как миссис Хадсон безнадежно обшаривает комнату. Я крикнул ей, призвав бежать, но она, по-видимому, намеревалась остаться и найти какое-нибудь оружие, чтобы помочь мне. Но на том голом чердаке не было ничего — даже табуретки, чтобы нанести удар.

Наконец, я почувствовал, что рука устала. Ещё мгновение, и его запястье освободится, а тогда неизвестно, какая участь нас всех ожидает. Я почти отчаялся, когда поднял голову и увидел стоящего над нами священника. В его руке мерцала красная лампадка. Он наклонился. Пламя лизнуло руку Риколетти прямо под моей хваткой. Мой противник, резко вскрикнув от боли, выпустил револьвер. Священник схватил его, и я услышал треск, когда он обрушил его на череп Риколетти.

В тот же момент раздался крик. Священник поспешил к жалкому ложу, склонился над неподвижной фигурой и вновь повернулся к нам с горестным лицом, не нуждающимся в словах, чтобы понять его значение.

— Идите, — просто сказал он. — Я остаюсь здесь с ней. Я должен сказать молитвы теперь.

— Я пошлю за этим человеком полицию, — пообещал я. — Но если он придёт в себя, пока вы с ним один…

— Я имею это, — он коснулся револьвера. — И я наблюдаем.

Взгляд его устремился к небу.

Мы неохотно ушли. Спускаясь по лестнице, мы почти ничего не различали; даже относительная темнота гаража слепила глаза, привыкшие к долгому пребыванию на том чердаке. Вот почему я не видел мешка, пока тот не опустился на мои голову и плечи.

И это, к сожалению, вся наша история. Мы так и не увидели наших похитителей и, естественно, не знаем, кто они были; ибо, будь они сообщниками Риколетти, почему они не пришли к нему на помощь, услышав сверху шум? Всё, что я знаю, это что они выпустили нас из машины, всё ещё в мешках, где-то в двух кварталах отсюда. К тому времени, когда мы высвободились, машины уже не было. Миссис Хадсон, чьё замечательное чувство направление ничуть не поколебалось после всего случившегося, привела меня сюда. Звонок лейтенанту Финчу вызвал патрульную машину, при помощи которой я, наконец, отыскал чердак.

И здесь моя история повторяет профессора Фернесса. Чердак был пусть. Исчезли не только священник, Риколетти и мёртвая женщина, но и немногие неодушевлённые предметы — тряпичный тюфяк, святой, лампадка. Лишь несколько капель свежего воска на полу указывали на произошедшее. Патрульные взирали на меня не слишком лестно.

С некоторым опасением заканчиваю я своё повествование. Содержащееся в нём обвинение гораздо серьёзнее любого другого из выдвинутых сегодня вечером. Но я могу лишь сказать: «Вот что произошло», и с надеждой ждать объяснения.

На протяжении этого последнего выступления Харрисон Ридгли пил с удивительной даже для него тихой настойчивостью; но он казался достаточно трезвым, когда вновь встал, чтобы снова занять председательское место — то есть достаточно трезвым, пока не замечали его побледневшую шею и напряжённую настойчивость, с которой его тонкие пальцы вцеплялись в стол.

— Джентльмены, — проговорил он тихо, — сегодня вечером мы имели честь услышать пять необычайных повествований. Я думал, что мой собственный опыт, приукрашенный гротеском, ужасом и красотой, был необычайно ярок; но, боюсь, он действительно побледнел в сравнении с другими эпизодами, услышанными нами. Я уверен, что после возмущения Дрю Фернесса, пыхтящего ухода Руфуса Боттомли и застенчивого признания Джона ОʼДаба вы ждёте, что я продемонстрирую какую-то интересную реакцию на необыкновенное обвинение, только что брошенное в меня.

Ожидание это было очевидным и без уточнения со стороны председателя. Пока Харрисон Ридгли III хладнокровно наливал себе ещё одну рюмку, в комнате не раздавалось ни звука. Внезапное, неуместное и непочтительное злоумышление побудило Морин поискать булавку, чтобы бросить её на пол; но в этот момент сержант Ватсон решил разгрызть очередной леденец, и эха от этого хрустящего треска оказалось достаточно.

— Единственное возможное замечание, — продолжал Ридгли, — состоит в том, что Джонадаб Эванс полностью оправдал себя в моём критическом взоре. Невероятные молодые джентльмены, прыгающие на хил-монстров, вполне могли бы стать сюжетами романов про Дерринга Дрю; но теперь у меня не осталось сомнений, что мистер Эванс сам по себе является чрезвычайно опытным создателем криминальной литературы.

Маленький писатель не смутился.

— Это было, — только и сказал он.

— И я была там, — вставила миссис Хадсон. — Я слышала всё, что говорила та бедная старуха. И патрульная машина видела воск от той лампадки.

Ридгли позволил себе криво улыбнуться.

— Несколько капель красного воска легко посадить. Не буду говорить о подкупе экономок.

— Это было, — упорно повторил мистер Эванс. — Вот всё, что я могу сказать.

— И это хорошо, ведь законы о клевете таковы, каковы они есть. Столь непристойные фантазии…

— Непристойные? — это прилагательное, казалось, действительно оскорбило писателя. — И редактор «До упада!» осмеливается жаловаться на непристойности?

— Минутку, мальчики, — лейтенант Джексон во весь свой рост встал между спорщиками. Слегка резким движением он вырвал бутылку из рук Ридгли и поставил её на дальний край стола. — Мы здесь не для того, чтобы переходить на личности. Меня не волнует, является ли один из вас мнимым автором, а другой шпионом, и имеет ли третий в своём генеалогическом древе всех Джуксов и Калликаков.[98] Я хочу знать только одно — кто именно убийца; и я не об убийстве, случившемся, возможно, в Нью-Йорке несколько месяцев назад. Я хочу знать — и остальные из вас должны быть едины со мной в этом вопросе, — кто убил Стивена Уорра, и будь я проклят, если понимаю, куда ведут нас все эти истории. Вы со мной, сержант?

Сержант Ватсон кивнул.

— И первый вопрос, — продолжал Джексон, — таков: где тело?