Дело об «Иррегулярных силах с Бейкер-стрит»

Глава 2

Мисс Патти (известная сотрудникам «До упада!» как «ОʼПаттия»[15] в силу способности слушать диктовку Харрисона Ридгли, не моргнув и глазом) закончила перечитывать письмо Вейнбергу и оторвалась от блокнота.

— Вы хотите, чтобы его отправили именно в таком виде, мистер Ридгли? — спросила она.

Харрисон Ридгли, высокий, прямой и смуглый, стоял возле своего аккуратного, со вкусом оформленного стола. Его губы едва зашевелились, когда он заговорил, и ни один мускул не дрогнул на его теле.

— Да, — промолвил он, — именно так. Глупое письмо, толкающее меня на глупый поступок. Пошлите его, как есть.

Карандаш мисс Патти с тоской задержался на предложении о светлом трупе, которое так легко было вычеркнуть.

— Вы уверены, мистер Ридгли?

На его загорелом лбу нервно дёрнулся мускул.

— Да.

— Если бы вы позволили сделать его чуть более формальным…

— Пожалуйста! — это слово вырвалось подобно ругательству. Его шум на мгновение повис в застывшей комнате, словно дым после взрыва.

Мисс Патти захлопнула блокнот.

— Очень хорошо, мистер Ридгли. Что-нибудь ещё?

— Да. Договоритесь с Фишером, чтобы он взял мою работу, пока меня не будет. Он решительно не одобрит моего дезертирства, как он это, вне всякого сомнения, назовёт, и решит выполнять мою работу столь хорошо, чтобы владельцы рассмотрели возможность отдать ему её насовсем. Можете пожелать ему от меня удачи.

— Это всё?

— Да. Подпишу письмо после обеда. Теперь идите.

Харрисон Ридгли не шевельнулся всё то время, пока мисс Патти находилась в комнате. Он не смел пошевелиться. Теперь он повернулся и взглянул через всю комнату на целомудренно обрамлённую фотографию юной девушки в выходном платье. Он едва мог сфокусировать взгляд, чтобы прочесть знакомую надпись, сделанную тем дурацким круглым почерком. Лучшему в мире брату от его Филлиды.

Он двинулся к фотографии. Он поступил мудро, не шевелясь, пока в комнате была мисс Патти. Движения требуют координации, а маленькие коврики на гладких полах представляют опасность.

Карикатуристы конкурирующих изданий (и даже его собственного) обрадовались бы при виде Харрисона Ридгли III, глупо растянувшегося на полу собственного кабинета. Им бы это показалось забавным.

Костюм в идеальном стиле, рекомендуемом «До упада!», покрывался морщинами, способными заставить сжаться чувствительное сердце модельера. Но его владелец не думал об «До упада!», когда лежал там, устремив взор ввысь на фотографию и сотрясаясь всем телом от ужасных звуков, которые сам счёл бы нелепыми в ином случае.

Его рот скривился. Быть может, он и сам знал, что эти рыдания смехотворны. Даже гротескная искренность собственного горя не могла удержать рот Ридгли от кривой улыбки.

Несмотря на весь свой осторожно-лихой стиль, письмо это было написано в школьном классе — если быть точным, в классе Школы Воспитания Избранных Юных Леди мисс Аминты Фроули. На доске красовались французские глаголы, а тяжёлый воздух был насыщен запахом мела и специфическим ароматом опилок дворника.

Сухой человечек, сидевший за столом, тщательно закрутил колпачок авторучки.

— На редкость глупое письмо, Фред, не так ли?

Дворник Фред тяжело опёрся на метлу и уставился сквозь очки из вулвортовского универмага на лежавшее на столе письмо.

— Мне кажется, тут нет особого смысла, мистер Эванс, это факт, но никогда не знаешь, что понравится голливудским. Я всегда так говорю, когда иду в кино: «Они не знают, что нам нравится, — говорю я, — Это ясно. Так как же простой человек может знать, что им нравится», — вот что я говорю.

— Во всяком случае, Дерринг Дрю им, похоже, нравится, — сказал Джонадаб Эванс, известный тем, кого Мейсон и Моррисон именуют «его бесконечным кругом читателей», как Джон ОʼДаб. (Однажды мистер Эванс указал им, что все круги бесконечны по определению; но рекламных агентов эта мысль не смутила.)

— Я тоже, — сказал Фред, извлекая сильно обкусанную кукурузную трубку самого примитивного вида. — По крайней мере, я так думаю. Не то чтобы это можно назвать по-настоящему убедительным, но это как бы заставляет что-то забывать, и, думаю, иногда это довольно неплохо.

— Спасибо, Фред. Эскапистская литература получает одобрение пролетариата.

— Это я? — Фред медленно пополнил из резинового мешочка то немногое, что оставалось в чашечке трубки. — Не могу сказать, что мне нравится, как это звучит.

— Знаю. Одно из утешений демократии. Ни один американский рабочий не любит, когда ему говорят, что он пролетарий.

Фред вновь посмотрел на письмо и чиркнул спичкой.

— Так вы в самом деле собрались в Голливуд? — он произнёс это тоном «Так вы всё-таки улетаете на Марс?» — Что вы скажете мисс Фроули?

— В этом и проблема, Фред. Что бы вы сказали мисс Фроули, если бы она сейчас пришла и застала вас курящим в классе?

— Я бы сказал, что помогал её старику, — ухмыльнулся Фред. — Он делал деньги на початках, а я всегда говорю, что нет на свете дыма слаще, чем из старой доброй миссурийской кукурузной трубки.

— Возможно, и так, — рассудительно промолвил мистер Эванс. — Но, несмотря на все мои прекрасные слова в адрес «Метрополис-Пикчерз», я не знаю, как вести себя с мисс Фроули. Быть может, я не понимаю контрактные трудности мистера Вейнберга как писатель, но, безусловно, понимаю их как учитель.

— Почему бы вам просто не сказать старушке, чтобы она шла куда подальше? Я бы так и сделал, мистер Эванс, именно так бы я и сделал, если бы кино покупало мои книги.

— Знаю, Фред, но проблема в старом мистере Фроули. Он был таким хорошим бизнесменом, что передал свои хитрости по наследству дочери. И я, как невинная овечка, подписал контракт, который она дала, на семь лет. Я здесь уже четыре года — с тех пор, как почила в Бозе старая добрая военная академия Сэмпсона. Четыре года я зимой и летом воспитываю юных миссурийских леди и должен это делать ещё три года. С тех пор, как стали печататься истории о Дерринге Дрю, я намекал мисс Фроули, что, возможно, хотел бы уйти; но она только помахивает у меня перед носом контрактом, и я всё ещё здесь.

— Повздорьте с ней, — предложил Фред. — Разозлите её, и она сама разорвёт контракт.

Мистер Эванс деликатно вздрогнул.

— Пожалуйста, Фред. Вы знаете мисс Фроули. Думаете, у меня достанет смелости с ней повздорить?

Фред внимательно посмотрел на него.

— Не-е-е. Думаю, нет. Не могу сказать, что осуждаю вас. У меня самого не так много смелости.

Он отложил трубку и взял ведро с опилками.

— Ну, мне пора в другие комнаты. Удачи, мистер Эванс.

— Спасибо.

Дверь за Фредом закрылась. Мистер Эванс взял своё оптимистичное письмо Ф. Х. Вейнбергу и перечитал его.

— Слегка застенчиво, — с отвращением прокомментировал он. — Но ведь люди такого и ждут от столь лихого писателя.

Он вновь обратился к посланию мистера Вейнберга и прищёлкнул языком, встретив постыдно неправильное употребление слова «предвосхищать».

— И что такое, интересно, «бэшка»… — пробормотал он.

Дверь вновь распахнулась. Мистер Эванс оглянулся и увидел, как весь дверной проём заполнила внушительная фигура мисс Аминты Фроули.

— Работаете допоздна, мистер Эванс, — заметила она тонким голосом — совершенно несоразмерным её огромным габаритам и оттого ещё более устрашающим.

— Ну… а… да, — забормотал он. — Упражнения, знаете ли. Исправляю. Эта Лоинг никак не может понять несовершенный вид сослагательного наклонения.

Мисс Фроули была зловеще чопорна и молчалива. Он заболтал:

— Знаете, это может быть хорошим знаком. Она может в конечном счёте заговорить, как истинный туземец — среди них так мало кто это понимает. Ха-ха, — прибавил он. Это был не смех — просто два слога «ха». Звучавшие жалко и беспомощно перед вопиющим молчанием мисс Фроули.

Она не спеша откашлялась и с размеренной резкостью заговорила:

— Мистер Эванс, в этой комнате табачный дым.

Он осмотрелся. Перед ним лежал как следует набитый, всё ещё тлевший кукурузный початок Фреда. И через секунду он знал, что делать. Он сунул мундштук в рот, вздёрнул трубку под причудливым углом и поднял взор вверх.

— Значит, он тут есть, — сказал он.

Брови мисс Фроули едва не соприкоснулись с седыми корнями её чёрных волос.

— Вы знаете правила этого учреждения, мистер Эванс, — проговорила она.

— И что с того? — смело рискнул он.

— Вы знаете, сколь упорно я борюсь с любыми вредными привычками, несмотря на нажитое нечестным путём состояние моего отца.

— Знаю, — он попытался направить ощутимую струйку дыма прямо ей в лицо и почти преуспел в этом.

Мисс Фроули сердито уставилась на него.

— Тогда ответ только один, мистер Эванс, как бы я ни восхищалась вашей работой. В Школе Фроули нет места для… для трубки из кукурузного початка! Завтра я встречусь с юристом, чтобы оформить разрыв вашего контракта. Можете трепетать, мистер Эванс! Всего хорошего!

Но Джонадаб Эванс не трепетал перед лицом гнева мисс Фроули. Он не трепетал ни от блаженного ожидания прелестей Голливуда, ни от сверхъестественного предвидения событий, которые должны были его там постигнуть. Мистер Эванс, радуясь первому своему знакомству с миссурийской кукурузной трубкой, думал лишь о том, успеет ли он вовремя добраться до уборной.

Доктор Руфус Боттомли запечатывал письмо, когда зазвонил телефон.

— Алло, — он прислушался и разразился экспансивным приветственным рёвом. — Отлично. Рад снова тебя слышать. Поднимайся.

Он немного привёл себя в порядок. Теперь, когда он стал Признанным Писателем и останавливался в Нью-Йорке в «Алгонкине»,[20] следовало соблюдать приличия тщательнее, чем будучи врачом той самой О. В. П. — общей врачебной практики — в Ватерлоо, штат Айова. Он стряхнул с жилета пепел. Затем взял расчёску и небрежно воздал должное усам и эспаньолке. В дни общей практики их не было. Он был достаточно современен, чтобы осознавать негигиеничность растительности на лице. Понимал он и то, что его коротенькое пузатое тело смотрится абсурдно, если над ним произрастают столь замысловатые орнаменты; но эта сторона дела его не заботила. Вследствие некой причины всю жизнь он мечтал об эспаньолке — и веских доводов против её отращивания не было.

Когда он натягивал пиджак, в дверь постучали. Он не стал расправлять складки костюма и открыл дверь с быстротой, сохранившейся с тех дней, когда стук мог означать что угодно, от удара у старой миссис Уайетт до нового ребёнка у Хоббсов.

— Гордон! — проревел он. — Рад видеть! Заходи. Виски, прежде чем станем нарезать круги по Нью-Йорку?

Гордон Уизерс был по природе более сдержан, но приветствовал друга не менее искренне.

— Неплохо, Руфус. Я бы выпил, если не возражаешь.

— Отлично, — доктор Боттомли принялся разливать напиток. — Как дела дома?

— Неплохо. Даже не представляешь, какое благо — киноиндустрия. Графики съёмок и нервные срывы почти что устанавливают причину и следствие сами собой.

Доктор Боттомли усмехнулся.

— Не жалеешь о тех спокойных днях, когда мы вместе практиковали?

— Ничуть, Руфус. О, я знаю все твои представления об истинном призвании медицины. Читал твою книгу и бог знает сколько слышал это от тебя. Но если честные люди не займутся нынешним поколением невротиков, это сделают шарлатаны. Моя совесть чиста — и это больше, чем можно сказать о совести большинства из нас, живущих за счёт паствы.

— Странное место этот Голливуд, судя по всему, что я слышал. Мрмфк! Интересно, понравится ли он мне?

— Тебе, Руфус?

— Мне. Руфусу. Лично — а не, прости господи, на киноэкране. Вот, бери стакан.

— Но что может занести тебя…

— В твои владения? Вопрос великой важности, Гордон. Опа! И ещё вот! — он протянул приглашение от Ф. Х. Вейнберга.

— Да?.. Что ж, буду рад тебя там видеть. Не знаю, что ты собираешься делать…

— Но приятно проведу время, Гордон. Можешь быть уверен. Сигару?

Доктор Уизерс с отвращением посмотрел на коробочку с коротенькими чёрными предметами.

— Всё ещё их? Похожи на торпеды, но, насколько помню, куда более смертоносны. Нет, спасибо, — он зажёг сигарету. — Но скажи мне — как твоя книга?

— Превосходнейше. Лежит впереди на всех прилавках. Ожидаю, что Лига американских писателей со дня на день начнёт выписывать рецепты — вполне справедливый обмен. Мрмфк. Да, все в бессовестном восторге от «О. В. П.» — кроме тех немногих заблудших и, должно быть, недоношенных, что решили, будто это история русской тайной полиции.

Доктор Уизерс медленно подошёл к столу и легко положил руку на огромную калабасовую трубку, стоявшую на особой подставке.

— Тёплая, — мягко проговорил он.

Руфус Боттомли выглядел почти пристыженным.

— Да, — признал он.

— Я знаю тебя двадцать лет, Руфус, и знаю, что единственная причина, которая может заставить тебя переключиться с твоих проклятых торпедок на почтенную трубку — беспокойство, причём довольно серьёзное. Что на сей раз?

— Чему ж ещё быть? — беспомощно взмахнул пухлой рукой доктор Боттомли.

— Энн?

— Конечно. Знаешь, два года не уменьшают боли.

— Знаю.

Лицо доктора Боттомли посерьёзнело — настолько, что даже дурацкая эспаньолка смотрелась серьёзно.

— Как она?

— Моя очередь давать беспокойный ответ. Какой она может быть?

— Конечно, я приду повидать её. Для меня это главная причина столь беспечно принять приглашение мистера Вейнберга. Наверное, ты догадался?

— Да.

— Думаешь… есть хоть какая-то вероятность, что она узнает меня?

Доктор Уизерс покачал головой.

— Если бы я только знал… — пробормотал Руфус Боттомли. — Если бы я только знал, кто…

Зубы его плотно стиснулись под развевающимися усами. Рука сжала чёрную сигару и медленно её раскрошила.

Покончив с этой запиской, Дрю Фернесс встал из-за стола, расположился, вытянув длинные ноги, в моррисовском кресле и взял последний номер «Журнала английской и германской филологии».

Маленькая старая леди на диване оторвалась от вязания.

— Кого ты писал, Дрю?

— Кому, тётя Белль, — автоматически произнёс он.

— Не знаю, почему ты ожидаешь, что я буду так говорить только оттого, что ты учитель английского. Уверена, твой дедушка не выдержал бы и минуты столь высокопарных разговоров. Помню, как…

Дрю Фернесс спокойно читал, пока знакомый анекдот не был завершён и тётушка не повторила свой вопрос:

— Чьё письмо?

— Ф. Х. Вейнберга. Помнишь, тётя Белль, это тот кинопродюсер, что ставит «Пёструю ленту».

— О, — на круглом личике тёти Белль появилось лукавое выражение. — Скажи мне, Дрю, это один из них?

— Откуда мне знать, тётя Белль? Думаю, он еврей, если ты об этом.

— Ты очень хорошо знаешь, что я имею в виду не это. Я имею в виду, — пояснила она, — это один из Них?

— Ну же, тётя Белль, не будем опять это начинать.

— Это он тебя ударил? Ты пошёл с ним встретиться и вернулся домой весь фиолетовый. Ты меня не обманешь. Что он пытался дать тебе сказать ему, Дрю?

— Прошу тебя. Тут интересная статья Бретериджа об авторстве «Владения похоти».[21] Кажется, он разрушает некоторые из предвзятых мнений.

По-видимому, это сдержало тётю Белль. Она хранила молчание. Но Дрю Фернесс не вернулся к «ЖАГФ». Вместо этого он вспомнил тот день на студии и нелепо унизительную сцену в магазине, куда очаровательная мисс ОʼБрин отвела его освежиться. Он опасался, что, должно быть, произвёл очень жалкое впечатление на эту юную леди — едва ли достойное одного из ведущих специалистов по проблеме Уильяма Айрленда[22] и источников его поддельных пьес. Он задумался…

— Дрю…

— Пожалуйста, тетя Белль. Оставь меня одного. Мне нужно заниматься.

— Заниматься! Как будто ты всё ещё школьник, а не профессор. Но ты просто так от меня не отделаешься. Дрю, я видела сегодня на улице человека.

— Это не слишком удивительно, не правда ли?

— Он прятался, Дрю. Прятался прямо перед этим домом. Ты не можешь говорить, что это ничего не значит. Они повсюду. Это Они. Человек даже у себя дома не в безопасности, Они шпионят повсюду.

— Прошу тебя. Вернись к своим спицам и позволь мне почитать.

— Таковы мужчины, — фыркнула она. — Не могут отличить спицы от крючка. А ты столь же слеп ко всему, что происходит вокруг тебя. Но когда-нибудь ты узнаешь. Когда Они придут к власти, ты поймёшь. Тогда ты узнаешь, что твоя бедная старая тётушка пыталась сказать тебе, пока ты даже не…

— Да к чёрту всё это, тётя Белль! — раздражённо воскликнул Дрю Фернесс.

Покорная хмурость набежала на старое лицо.

— Хорошо. Я знала, что когда-нибудь до этого дойдёт. Давай. Ругайся на меня. Используй свой глупый язык — ведь ты учитель английского. Когда-нибудь ты пожалеешь. Иди вперёд — не думай над моими словами. Но ты ещё пожалеешь, Дрю Фернесс, когда Они придут…

Коренастая маленькая Кассандра собрала своё вязание и величественно вышла из комнаты, оставляя за собой шлейф рока. Дрю Фернесс какое-то время сидел неподвижно, пытаясь разобраться в запутанных таблицах текстуальных сравнений Бретериджа, но, в конце концов, отшвырнул журнал в сторону.

Эти сцены, вызванные непонятной фобией тёти Белль, случались довольно часто; но он не мог к ним привыкнуть. Ссора со старушкой, пусть даже невинная, каждый раз огорчала его. Кроме того, в последнее время ей стало хуже. Он уже почти задавался вопросом, не происходит ли с ней что-то серьёзное.

Профессор Дрю Фернесс импульсивно схватил телефонный справочник и открыл на букву «О». Палец пробежал по странице: ОʼБойл, Обрадович, ОʼБранд, Обраский… ОʼБрин. И на улице Берендо — адрес, по которому он отвёз её домой в тот фантастический день.

Он поднял трубку, затем медленно опустил её обратно. Идея, в самом деле, глупейшая. О чём мисс ОʼБрин с ним говорить?

Он вернулся к «Владению похоти».

Отто Федерхут написал это письмо за столиком в «Пратере» — маленьком ресторанчике, основанном австрийским эмигрантом для своих соотечественников и, к счастью, всё ещё не обнаруженном ищущими новых красок нью-йоркцами. Герр доктор Федерхут перечитал письмо, передал его своему спутнику и с блаженством отхлебнул кофе. Это был переслащенный кофе с плавающим поверх огромным островом взбитых сливок — такой кофе он отыскал в этой дремучей стране впервые.

Его спутник — высокий, грузный мужчина с густыми бровями и шрамом от сабельного удара на левой щеке — внимательно перечитал послание и вернул обратно.

— Трудно приспособиться, — проговорил он по-немецки, — к тому, что в этой стране можно писать в письме всё, что угодно, не боясь, что его кто-нибудь прочтёт.

Федерхут кивнул, взлохматив свою седую львиную гриву волос.

— Странная вещь эта демократия. Иногда мне кажется, что домохозяин говорит: «Нет, я никогда не запру входную дверь. Это нарушило бы право моих собратьев войти».

Грузный мужчина улыбнулся в знак согласия.

— А теперь два его собрата как будто вошли в этот дом, чтобы найти безопасную площадку для дуэли, — два брата, что не могут сражаться дома.

— Братья! — фыркнул Отто Федерхут.

— Мы все — немцы. Это нелегко забыть.

— Немец пьёт кофе со взбитыми сливками? — сардонически вопросил австриец.

— Австриец остаётся бесчувственным к Гёте, к Бетховену, к Вагнеру?

— К Вагнеру, друг мой, слишком часто. И если у вас есть Бетховен, то у нас есть Моцарт. Но я признаю братство. Оно связывает больше, чем разделяет нас проблема имён и наций. Оно делает нас едиными во многих отношениях, недоступных пониманию мира.

— Вы думаете, что встретите тех, о ком тут написали?

— А вы думаете, — рассмеялся Федерхут, — что весь мир здесь, в этой свободной стране, всё ещё шпионит? Помните историю про трёх друзей, встретившихся в берлинском кафе?

— Нет.

— Первый друг молча сел. Второй друг сел и вздохнул. Третий друг сел и застонал. Потом подошёл официант и сказал: «Господа, должен попросить вас воздержаться от этой политической дискуссии».

Тонкий край улыбки натолкнулся на сабельный шрам.

— Неплохо, — кивнул собеседник.

— Неплохо, — согласился Федерхут, — и верно. Но здесь мы можем высказаться. Так что скажите мне — надеюсь ли я встретить в Голливуде тех лидеров антинацистского движения среди беженцев?

— Очень хорошо, я скажу, что это так. А вы?

— Естественно. Я надеюсь наладить там бесценные для нашего дела контакты. Этот Ф. Х. Вейнберг едва ли знает, с каким рвением я принимаю его приглашение. Печально, — нерешительно продолжал он, — что братья должны страдать; но мы были терпеливы достаточно долго. Шиллер ошибался в своей «Оде к радости». Миллионы не могут вечно терпеть ради лучшего мира — даже мужественно терпеть. Мы должны действовать.

— Мы должны действовать, — повторил его спутник.