Деньги не пахнут 10

Глава 7

Вечер опустился незаметно, и вместе с мягким светом люстр началось главное представление — Идейный ужин. Хрустальные подвески под потолком тихо позвякивали, словно переговаривались между собой, отражая тёплые огни. Длинный стол был накрыт на девятнадцать персон — безупречный фарфор, тяжёлое серебро приборов, бокалы, в которых уже дышало вино, отдавая холодком и тонким ароматом дуба.

Гости рассаживались медленно, обменивались короткими, отточенными приветствиями — улыбки были выверены до миллиметра, рукопожатия сухими и цепкими. Среди них был и Акман. Снаружи — безупречное спокойствие, вежливый изгиб губ. Внутри — кипящий котёл.

«Пусть всё пойдёт по плану… прошу».

Акману было жизненно необходимо, чтобы Сергей Платонов прошёл это испытание. Нет — этого было недостаточно. Он хотел, чтобы Платонов прошёл его так сокрушительно, чтобы каждый за этим столом запомнил унижение на всю оставшуюся жизнь. Точно так же, как запомнил его сам. И это было не примитивное желание в духе «пусть они все провалятся туда же, куда провалился сам». Причина была куда глубже.

«Не позволю им перескочить через меня. Никогда».

По негласной очереди именно Акман должен был следующим получить контроль над MESH. А это означало — доступ к триллиону долларов теневого капитала, к деньгам, которые не оставляют следов. Но после его недавнего разгрома Сергеем Платоновым по клубу поползли шёпоты, липкие и неприятные, как холодный пот.

— Судя по последним результатам Акмана… ему бы не помешал перерыв.

— Может, будет разумнее, если он в этот раз уступит очередь?

Насмешки о том, что его переиграл какой-то выскочка, или разговоры о «сбитом лётчике» его почти не задевали. Но вот это…

«Вот это я не приму никогда».

Его фонд держался на честном слове, словно пациент под капельницей. Формально он ещё показывал прибыль, но это была не жизнь — это было существование на минималках. Акману же нужно было не выживание. Ему нужен был триумф. В обычных условиях это звучало как фантазия. Но если в его руках оказывался триллион…

«Если бы мог тайно залить этот капитал в актив, который точно пойдёт вверх…»

Можно было бы самому создать тренд, взломать рынок изнутри.

«Если это случится…»

Один точный удар — и отчёты фонда взлетят, заголовки газет закричат: «Возвращение легенды». Позор рассыплется, как пепел, а репутация расправит крылья. Ради этого он был готов терпеть всё. Даже помогать Сергею Платонову — человеку, который и столкнул его в эту пропасть.

«Чёрт… жизнь умеет шутить».

С этой горькой усмешкой в голове Акман заметил Платонова.

Тот появился спокойно, уверенно, будто был здесь хозяином. Увидев Роэла — одного из столпов активистского крыла, — Сергей тут же шагнул навстречу и протянул руку, улыбаясь легко и открыто.

«Значит, активистов он уже забрал».

По взглядам, по позам, по едва уловимому теплу в воздухе было ясно — минимум шесть голосов у него в кармане.

Оставалось всего четыре. И вот тут начиналось самое сложное. Все они должны были прийти от макро и квантового лагерей.

«Да это же невозможно…»

Эти люди жили принципами, которые для них были священнее денег: структура, устойчивость, предсказуемость. Они не станут поддерживать «ходячую катастрофу», как они про себя называли Сергея Платонова.

«Прошу всех занять свои места».

Голоса стихли, приборы едва слышно звякнули о фарфор. Ужин начался.

По странному совпадению Сергей Платонов оказался сидящим между двумя представителями макронаправления. Воздух вокруг был плотным, напряжённым, словно перед грозой — и это ощущение невозможно было не заметить. Акман напряг слух, почти физически вытягивая слова из чужого разговора, доносящегося через стол. Серебряные приборы тихо позвякивали, бокалы шуршали о скатерть, но он ловил именно голоса.

— Как там сейчас Бразилия?

— Терпимо, но до возврата тела инвестиций ещё далеко. В Азии в прошлом году мы получили такой удар…

— А, ты про Китай.

Они говорили через Сергея Платонова так, словно его вообще не существовало. Как будто между ними был не живой человек, а пустота. Временами их взгляды скользили по нему — холодные, прямые, откровенно враждебные.

— Вздох… сделка была выстроена почти идеально, структура — безупречная, а нас всё равно размазало.

— Все полезли одновременно, волатильность разнесло в клочья. Это был хаос поверх хаоса.

Акман понял всё мгновенно. На рынке порой бывает так: ты абсолютно верно видишь общую картину, читаешь тренд, угадываешь направление — и всё равно теряешь деньги. Именно это и произошло тогда в Китае.

Они верно предсказали падение юаня. Но рынок трясло так сильно, что им пришлось срочно закрывать позиции с убытком. Крупные фонды, связанные жёсткими правилами риск-менеджмента, обязаны резать позиции, как только волатильность выходит за пределы допустимого. Проще говоря, они вошли ради прибыли — и были вынуждены выйти, так и не дождавшись её.

Причина была очевидна. Сергей Платонов.

И то, что эту историю вспоминали именно сейчас, за этим столом, было не чем иным, как демонстративным предупреждением, адресованным ему.

Однако сам виновник, казалось, жил в совершенно другом мире. Он был полностью поглощён едой. Медленно жевал, наслаждаясь вкусом, расслабленно сидел, слегка улыбаясь. От него исходило спокойствие, почти безмятежность, будто он вот–вот начнёт тихо насвистывать.

Наконец один из макроинвесторов не выдержал.

— Если бы только кто-нибудь не пугал рынок и не превращал его в цирк с дрессированными муравьями.

Только тогда Сергей Платонов отложил вилку. Металл мягко коснулся фарфора. Он указал на себя пальцем и с искренним удивлением спросил:

— Вы, случайно, не обо мне?

— А о ком же ещё!

В голосе собеседника резанула злость, но Платонов лишь слегка наклонил голову и ответил мягко, почти ласково:

— Я не создаю чёрных лебедей — а их предсказываю. А чёрные лебеди всегда приходят вместе с экстремальной волатильностью.

Даже без моего участия эта стадия была неизбежна. Смысл был предельно ясен.

«Это не моя вина».

Улыбка Сергея стала чуть шире, когда он добавил:

— Просто не повезло. Держать обиду так долго вредно для здоровья.

Тон звучал почти заботливо… но, исходя из уст человека, ставшего источником катастрофы, эти слова превращались в изощрённое издевательство. Все представители макронаправления одновременно помрачнели, а Акман мысленно закричал.

«Сейчас вообще не время их провоцировать! Тебе нужно их уговаривать, а не злить!»

Эти четыре голоса были жизненно важны.

И всего за несколько минут Сергей Платонов умудрился безупречно настроить их против себя. Акману хотелось вскочить, подбежать и буквально зажать ему рот ладонью. Но за таким официальным ужином это было невозможно. Да и поздно уже. Он резко выдохнул и сдался.

«Всё. Макро можно вычёркивать».

Ущерб был нанесён. Этот фронт был потерян. Теперь оставался единственный, пусть и шаткий, шанс. Квантовое крыло. Если хотя бы четверо из них поднимут руки за Сергея Платонова — этого будет достаточно.

Акман осторожно наклонился к сидящему рядом кванту и заговорил тихо, почти доверительно:

— Платонова знают по чёрным лебедям, но на самом деле его фонд работает на алгоритме, завязанном на здравоохранение. Говорят, точность никогда не падала ниже восьмидесяти процентов…

Кванты поклонялись формулам. И потому Акман старательно заворачивал «ходячую катастрофу» Сергея Платонова в аккуратную, математически выверенную оболочку. Это был высококлассный обман — попытка превратить хаос в уравнение. Проблема была в том, что эта изящная упаковка слетела слишком легко, почти со щелчком. И сорвал её не кто-нибудь, а сам Сергей Платонов.

— Вам стоило просто удержать позицию.

Цоканье языком прозвучало отчётливо, сухо, как удар ногтем по стеклу.

— Нам сказали, что это запрещено правилами!

— Именно потому, что вы скованы правилами, вы и упускаете прибыль.

С другого конца стола слова Платонова ложились одно за другим, словно он подливал бензин в уже пылающий костёр. Воздух будто стал горячее, плотнее, запах жареного мяса смешался с металлической ноткой напряжения.

Акман крепко зажмурился. Голову накрыла волна головокружения, будто пол под ногами на мгновение качнулся. И именно в этот момент раздался спокойный, ровный голос:

— Господа, вы довольны ужином?

Председатель неторопливо поднялся. Стул мягко скрипнул, ткань пиджака шуршала. Он обвёл взглядом стол, где в хрустале отражался свет люстры, и вежливо произнёс:

— Сегодняшний вечер посвящён свободному обмену идеями. Следуя нашей традиции, предлагаю первому выступить нашему новому гостю.

Занавес был поднят. Испытание Сергея Платонова началось. Сейчас он должен был раскрыть свою инвестиционную идею и убедить как минимум десятерых сидящих за столом проголосовать за его полноправное членство.

Акман стиснул губы так сильно, что они побелели, и мысленно взмолился:

«Пожалуйста… только не скажи ничего странного».

Ему нужно было всего лишь вытащить четыре голоса у квантов.

Всего четыре. И потому Акман отчаянно надеялся, что идея Платонова хотя бы отдалённо будет напоминать то, что можно разложить на формулы, графики и коэффициенты. Но следующая фраза разрушила эту надежду мгновенно, безжалостно.

— Я собираюсь инвестировать в войну.

— Войну… да ещё и это!

Война. Одно из самых ненавистных слов для квантов. Волатильность, неопределённость, отсутствие воспроизводимости — полный набор ночных кошмаров, упакованных в одно короткое понятие. И всё же Акман не отпускал последнюю ниточку надежды.

— Подожди… если речь о оборонных компаниях, можно же опереться на исторические данные прошлых конфликтов…

— Под словом «война» не имею в виду военное столкновение.

Тогда, может быть, ресурсы? Нефть, редкоземельные металлы…?

— И не войну за ресурсы.

— Тогда технологии. Полупроводники? Там хотя бы можно натянуть статистику…

— Это технологическая война, но не обычная. И собираюсь инвестировать в войну, с которой человечество ещё никогда не сталкивалось — в войну интеллекта. Войну за искусственный интеллект!

Головокружение вернулось, сильнее прежнего.

«Никогда не сталкивалось» означало одно — данных нет.

Акман украдкой огляделся и заметил, как несколько квантов почти одновременно опустили взгляды в тарелки, будто пытаясь спрятаться за фарфором. Выступление едва началось, а атмосфера уже напоминала поминки. Тяжёлая, вязкая тишина нависла над столом, звеня в ушах.

— Почему именно эта идея…!

Если бы Платонов хотя бы обмолвился заранее, Акман сделал бы всё, чтобы его остановить. Но советов он не спрашивал — и теперь расплачивался. Стратегия, брошенная в зал без малейшего понимания аудитории. Тон не тот. Момент не тот. Подача — мимо. И всё же Акман цеплялся за крошечную искру надежды.

«Но… его язык — это оружие».

Сергей Платонов умел говорить пугающе хорошо. Когда слова начинали течь из его уст, даже самые безумные вещи вдруг обретали странную, почти гипнотическую убедительность. Может быть… просто может быть…

Кто-нибудь из квантов всё же подумает:

«А вдруг… попробовать?»

— В настоящий момент лидером в сфере ИИ остаётся Gooble. Однако, по сведениям изнутри, которыми располагаю, Аарон Старк уже готовит прямой вызов. Это будет не просто конкуренция — это станет первым актом жестокой технологической войны между двумя гигантами.

Начало, признаться, было неплохим. Соперничество в области искусственного интеллекта. Если свести всё к сухим цифрам, вычислительным мощностям и кривым роста, подобную тему ещё можно было протащить сквозь холодный калькулятор кванта. Но дальше всё пошло под откос.

— Это уже не обычная индустриальная конкуренция. Скорее — новая холодная война. В двадцатом веке сталкивались ракеты и идеологии, а теперь сойдутся алгоритмы и вычислительные ресурсы. И да — идеология снова выйдет на первый план.

Сначала он говорил об ИИ, спокойно, почти академично. Но шаг за шагом речь уезжала в сторону «столкновения цивилизаций».

— Обе стороны будут сжигать всё, что у них есть, доказывая, что именно их путь более человечен. Ни один из игроков не сделает и шага назад. И в этом огне родится взрывной поток алгоритмов, побочных технологий, патентов и инфраструктур данных.

В мире Сергея Платонова корпорации, утратив рассудок, играли в гигантскую игру на нервах, и из их лобового столкновения, словно грибы после дождя, вырастала целая экосистема. Акман почувствовал, как проклятия поднимаются откуда-то из желудка прямо к горлу.

«Куда делся этот его легендарный язык… и почему сейчас он несёт такую чушь?»

Акман украдкой бросил взгляд на квантов. Всё было кончено. Никакие кванты не купятся на подобный бред — немоделируемый, недоказуемый, лишённый структуры… И всё же, даже почти сдавшись, он заметил странное. Кванты выглядели… растерянными.

«Что за чёрт?»

Обычно именно они первыми усмехались бы, разрывая подобные фантазии в клочья, клеймя их «сценарием без основания» или «некодируемым шумом». Но сейчас за столом не смеялся никто. Кванты переглядывались — коротко, неловко, словно не желая встречаться взглядами. И тут Сергей Платонов небрежно подвёл черту.

— Я ожидаю не менее 64% внутренней нормы доходности в течение полугода. На этом всё.

Стоило ему замолчать, как посыпались вопросы. И все — от макро-лагеря.

— В условиях сжимающейся ликвидности и давления повышения ставок вы действительно считаете, что обе стороны смогут привлечь достаточно капитала?

— Для войны необходим баланс сил. У Gooble есть деньги, патенты, инфраструктура и экосистема. Старк способен догнать их хотя бы до сопоставимого уровня?

Вопросы били точно в цель, без лишних слов. Ответы Платонова оказались не менее поразительными.

— То, что динозавр большой, ещё не значит, что он всегда побеждает. Вы ведь видели это на примере истории с юанем…

Даже сейчас он не удержался от язвительности. По сути, это звучало как: «Тогда динозавры снова проиграли, а муравьи выиграли. И вы всё ещё рассуждаете о размерах?» Напряжение за столом стало почти осязаемым — воздух будто загустел, а звон бокалов казался слишком громким.

В этот момент председатель тихо прочистил горло и спокойно вмешался:

— Ха-ха, энергия за столом впечатляет. Но нам нужно выслушать и другие идеи, поэтому давайте пока остановимся. Итак, те, кто поддерживает данную инвестицию…

Наступал момент истины. При таком раскладе провал был неизбежен. И для Акмана — в самом унизительном варианте. Он рисковал стать «тем самым человеком, которого сокрушил безумный новичок с фантазиями вместо стратегии».

Передать MESH такому Акману? Немыслимо. Акман уже закрыл глаза, когда Сергей Платонов снова заговорил.

— Можно ли перенести голосование на конец встречи? Моя идея довольно необычна, и, думаю, всем стоит дать себе время её переварить.

Предложение отложить голосование. Акман тут же вцепился в него, как утопающий в спасательный круг.

— Отличная мысль! Было бы неловко отказывать гостю, который так вежливо просит…

— Да, объём информации слишком велик, чтобы сразу всё осмыслить.

— Я тоже поддерживаю…

Подхваченные Акманом, активисты во главе с Роэлом дружно кивнули. Председатель кивнул в ответ.

— Хорошо. Тогда перенесём голосование на финальную часть, как было предложено.

Так голосование отложили. Они выиграли немного времени…

«Но изменит ли ожидание хоть что–нибудь?»

Кванты хотели формулу. А Сергей Платонов говорил о войне, которой не существовало — и, возможно, не могло существовать. Даже если подождать ещё час, она не станет реальнее, а принципы квантов не растворятся сами собой. Шансов у этой идеи не было. И всё же на лице Платонова не было ни тени сомнения.

«Что же ты задумал…»

— Кхм… тогда продолжим и перейдём к следующему выступлению.

Председатель намеренно понизил голос, словно надеялся этим жестом разрезать натянутую, как струна, атмосферу. Но воздух над столом не спешил разряжаться — он по–прежнему звенел, густой и колючий, как перед грозой.

Причина была очевидна. Все взгляды макро-лагеря были впитывающимися словно калючки, тяжёлыми, направленными прямо в меня.

Едва закончил своё выступление, как они ринулись в атаку, но спокойно ответил без тени колебаний — снова ткнул их носом в историю с Китаем, намеренно, хладнокровно, с наслаждением проверяя, насколько глубоко могу вонзить иглу. Теперь в их глазах не осталось и намёка на нейтралитет — там плескалась откровенная враждебность. Намеренно не стал её избегать.

Напротив, медленно приподнял уголки губ, позволяя усмешке отпечататься в их памяти, будто клеймо.

«Раздражает, да?»

Разумеется, всё это было сделано не просто намеренно, а очень даже целенаправленно.

«Эти люди всё равно не станут моими союзниками».

Их нельзя было купить словами, аргументами или условиями. Они жили по своим жёстким законам и не меняли курс ни при каких обстоятельствах. Проще говоря, союз с ними был невозможен. Но это вовсе не означало, что они бесполезны.

«В этом мире нет ничего, что нельзя обратить себе на пользу».

На войне нужны не только союзники. У врагов тоже есть своя ценность. Более того, чтобы война разгорелась по-настоящему, недостаточно просто набирать сторонников — нужны противники, готовые вступить в бой.

«Мне нужно затащить их на поле боя».

Если они не могли быть на моей стороне, значит должен был сделать их своими врагами.

И не стоит забывать главное. Моя цель заключалась вовсе не в том, чтобы формально пройти этот «тест». Истинная задача была куда масштабнее — развитие технологий искусственного интеллекта, способных вскрыть информацию, скрытую в биообразце Майло. А любой технологический скачок требует топлива. Капитала.

Мне нужно было втянуть их деньги в ИИ–индустрию, чтобы затем направить этот денежный поток туда, куда нужно мне. Но…

«Достаточно ли одной лишь провокации?»

Хедж-фонды не действуют из-за эмоций. Они не открывают кошельки только потому, что их задели за живое.

«Этого мало».

И если хотел, чтобы они начали инвестировать. То должен был стать для них по–настоящему опасным. И именно в этот момент судьба подкинула идеальный шанс.

— Теперь ваша очередь.

Следующим выступал инвестор из макро-лагеря — сразу после меня. Он поднялся, поправил пиджак и заговорил ровным, уверенным тоном:

— Аргентина стоит на пороге нового поворота. С избранием президента Макри завершилась двенадцатилетняя эпоха популизма. В ближайшее время начнутся переговоры о реструктуризации долга с нью-йоркскими хедж-фондами. Рынок облигаций стремительно откроется, и уже занял ряд позиций…

Классика. Учебник, по которому играют после смены режима. Безупречно выверенный, аккуратный сценарий. И всё же…

«Это не его настоящий козырь».

Настоящая ставка у него была спрятана глубже. И чувствовал это — кожей, лёгким холодком вдоль позвоночника, тем самым инстинктом, который никогда меня не подводил. С виду этот вечер называли «ужином идей», но на самом деле он больше напоминал покерный стол под хрустальной люстрой. Мягкий свет отражался в бокалах, звенели приборы, пахло тёплым хлебом и жареным мясом, а под всем этим уютом скрывалось напряжение, острое, как запах озона перед ударом молнии.

И сейчас находился в положении игрока, которого выставили на показ — все мои карты лежали на столе лицом вверх. Остальные же могли позволить себе роскошь приоткрыть лишь краешек руки, бросить пару приманок и надёжно спрятать главное.

Все это прекрасно понимали. Поэтому вопросы посыпались почти сразу — быстрые, точные, как уколы иглой. Началась так называемая «разведка боем».

— Облигации какой срочности вы взяли?

— А как, по–вашему, после реструктуризации распределится приоритет выплат?

— Рынок Аргентины был закрыт пятнадцать лет. С чего вы решили, что он действительно откроется?

Слова летали над столом, сталкивались, отскакивали друг от друга. Люди улыбались, но в глазах шёл холодный расчёт. Каждый пытался считать чужие намерения, словно шифр, спрятанный между строк. А сам в это время копался в собственной памяти.

«Аргентина… начало 2016–го…»

Перед внутренним взором всплыл образ из прошлой жизни — я тогда был мелкой сошкой в одном из хедж–фондов. Помню одного типа, невероятно самодовольного, который любил хвастаться, как «сорвал куш в Аргентине». Раздражал он тогда всех без исключения. И вдруг — щёлкнуло.

Смена режима. Всего несколько месяцев — и страна преобразилась до неузнаваемости. Государство выпустило горы облигаций, потекли деньги МВФ и Всемирного банка, за ними, словно стая рыб на корм, ринулись фонды развивающихся рынков со всего мира.

— Значит, он знал это заранее.

Но важнее было другое. Тут-то уже хорошо понимал, что именно он отчаянно пытается скрыть. И заговорил негромко, почти лениво, будто просто поддерживая беседу.

— Если смена власти и правда является тем самым переломным моментом, о котором вы говорите, зачем ограничиваться одними облигациями? Когда капитал начинает течь рекой, важно смотреть не на исток, а на то, куда этот поток в итоге устремляется.

На его лице едва заметно дрогнула кожа. Зрачки на долю секунды метнулись в сторону, уголки губ напряглись.

— Поймал.

— После утверждения бюджета самые перспективные направления — инфраструктурные проекты в провинции Буэнос-Айрес и в Кордове. Это ведь ключевое предвыборное обещание их президента.

Повисла тишина.

— Кроме того, у ряда инфраструктурных компаний есть двойной листинг, в том числе на мадридской бирже. Там открываются неплохие возможности для арбитража. Если заранее занять позиции под будущие потоки капитала, доходность получится весьма сочной.

Вот она. Та самая настоящая игра, которую он собирался разыгрывать в одиночку. Именно поэтому он и молчал — слишком много лишних глаз означали слишком тонко нарезанный пирог.

Он усилием воли натянул на лицо спокойствие и пожал плечами.

— Честно говоря… пока не рассматривал этот аспект.

На его слова поднял бокал. Стекло было прохладным, вино пахло ягодами и дубом. Сделал небольшой глоток и улыбнулся мягко, почти извиняюще.

— О, возможно, зря это сказал. Просто слухи, услышанные где-то краем уха. Можете не придавать значения.

Его взгляд стал ледяным. Поскольку только что показал всем за столом тот кусок пирога, который он хотел оставить себе.

«Как минимум одну обиду уже себе обеспечил».

А дальше всё пошло так, словно кто-то запустил заранее написанную формулу — шаг за шагом, без сбоев, с пугающей предсказуемостью.

Даже после этого продолжал действовать намеренно и хладнокровно. И без стеснения вытаскивал на свет самые жирные куски информации и схемы прибыли, которые представители макро-лагеря берегли как зеницу ока и мечтали съесть в одиночку. Словно брал их аккуратно вылепленный пирог и разрезал его на равные ломти прямо при всех, заставляя делиться. Зато, когда слово брали активистские инвесторы, тон у меня был совсем другой.

— По-настоящему впечатляет.

— Хм… конструкция сложная, изящная. Очень достойно.

Естественно, щедро рассыпался в похвалах, но ни разу не прикоснулся к их ключевой альфе, к тому самому нерву, из которого рождалась прибыль.

Стоило же открыть рот кому-то из макро-фракции, как тут же бил точно в цель. И аккуратно, почти хирургически вскрывал именно те механизмы доходности, которые они отчаянно пытались спрятать за умными словами и многоуровневыми схемами. Не имело значения, насколько изощрённой или блестящей была стратегия. Если она попадала в поле моего зрения, разоблачал её без колебаний. Так, раз за разом, вгрызался в макро-лагерь, не давая им ни секунды передышки.

«Хватит ли этого?»

В какой-то момент напряжённые, настороженные взгляды, устремлённые в мою сторону, уже невозможно было скрыть. В воздухе повисло густое раздражение, пахнущее холодным металлом и сдержанной яростью. Именно так, как и рассчитывал.

«Теперь макро-фракция никогда не захочет видеть меня полноценным членом».

Если бы меня всё-таки приняли? Каждый следующий ужин идей превратился бы для них в пытку. В такую же, как сегодня. Потому что снова и снова выворачивал бы наизнанку позиции, которые они вынашивали месяцами, а то и годами.

А цена таких разоблачений легко могла бы исчисляться десятками, а то и сотнями миллионов долларов. Хедж-фонды, для которых прибыль важнее гордости, никогда не стали бы терпеть подобный кошмар молча. Значит, у них не оставалось выбора — они обязаны были сделать всё, чтобы заблокировать моё вступление.

Проще говоря, достаточное количество голосов «против» у меня уже было. Теперь оставалось добыть голоса «за». А для этого мне был жизненно необходим квантовый лагерь.

— Следующий докладчик.

Как по заказу, слово перешло к квантам. Тут же выпрямился, ощущая, как спинка стула холодит позвоночник.

— Международные рынки лихорадит из-за обвала цен на нефть, замедления экономики Китая и неопределённости политики Федеральной резервной системы. В результате подразумеваемая волатильность по основным индексам формируется значительно выше фактической. В таких условиях мы предлагаем так называемую динамическую стратегию шорта волатильности, основанную на классификаторе рыночных режимов в реальном времени.

Чем сильнее рынок трясло, тем охотнее участники платили бешеные премии за опционы, воспринимая их как страховку от страха. А эта стратегия, по сути, означала одно — стать страховщиком и собирать эти дорогие премии.

Вопросы посыпались мгновенно, как дождь по стеклу.

— А если рынок внезапно рухнет и войдёт в фазу паники, как вы собираетесь контролировать риск по коротким позициям волатильности?

— А если пик страха совпадёт с заседанием FOMC или встречей OPEC, разве удерживать шорт волатильности не будет самоубийством?

Естественно молчал. Ждал. Пока вопросы не иссякли, пока напряжение не достигло нужной плотности. И вот тогда наступил момент. Идеальный миг для «убеждения». Именно сейчас.

— Вы упомянули многофакторную модель волатильности — а потоки розничного капитала вы в неё тоже закладывали?

Воздух за столом будто резко потяжелел и осел. Это была мгновенная, почти рефлекторная реакция. Потому что «потоки розничного капитала» означали одно — движение армии частных инвесторов. Все присутствующие прекрасно знали, какие у меня отношения с розничной толпой. Это знание висело в воздухе плотным, почти осязаемым слоем, как запах озона перед грозой. На несколько секунд воцарилась тишина. Даже звон бокалов будто притих.

Руководитель квантовой команды попытался сохранить невозмутимость, но голос, едва заметно дрогнувший, выдал его с головой.

— Разумеется. Мы использовали исторические данные, статистически проанализировали поведенческие паттерны розничных инвесторов и включили вклад их волатильности в алгоритм.

Сгласно кивнул, словно соглашаясь, а затем задал следующий вопрос, уже мягче, почти дружелюбно, словно беседуя за чашкой кофе.

— Исторические данные… они доходили до самого последнего года?

— … Что вы имеете в виду?

— Просто спрашиваю, учли ли вы коллективные движения розничных инвесторов за последние двенадцать месяцев — например, историю с Valeant или резкие скачки волатильности юаня.

Иными словами, интересовался, вошло ли в их формулы недавнее «массовое безумие», когда частные инвесторы действовали как единый организм, сметая всё на своём пути. Глаза менеджера заметались, словно он искал спасительную точку на потолке.

— Нет… Эти случаи были признаны статистическими выбросами и исключены из модели. С точки зрения вероятности, это крайне редкие события…

— Для редких они происходили подозрительно часто, — спокойно заметил на это. — Два раза всего за один год.

Он замолчал, затем осторожно, подбирая слова, ответил:

— В обоих случаях имело место целенаправленное воздействие неких сил, которые сознательно подстрекали розничных инвесторов.

— Некие силы.

В этом контексте все прекрасно понимали, о ком идёт речь. Обо мне. Но подтверждать их мнение не собирался.

— Понимаю. Тогда гипотетически — что, если подобное вмешательство произойдёт снова?

На самом деле меня интересовало другое. Если это повторится, сможет ли их алгоритм вообще работать? Вот он, настоящий вопрос, адресованный всему квантовому лагерю.

В этот момент вокруг стола послышались сдавленные звуки — кто-то тяжело сглотнул, кто-то резко вдохнул. И реагировал так не только докладчик. Каждый квант в зале почувствовал укол тревоги.

Они знали. Они слишком хорошо знали, насколько уязвимы их изящные формулы перед движениями моей розничной армии.

Да, макро-инвесторы и активисты тоже опасались частных игроков, но для них это была иная история. Их стратегии опирались на гигантские потоки капитала, и если не превращал ситуацию в проблему национального масштаба, влияние розницы оставалось фоновым шумом. А вот для квантов всё было иначе.

Они работали с хрупкими, тонко настроенными механизмами. С машинами, где одна-единственная песчинка могла вывести из строя всю систему — весь алгоритм целиком.

Потому продолжил, улыбаясь так же спокойно, будто обсуждал погоду.

— Мне просто стало любопытно. В последнее время у розничных инвесторов появилась пугающая привычка — стоит им на чём-то зациклиться, как они врываются лавиной.

— …

— А если вдруг два или три таких потока наложатся друг на друга…

— …

— Сможет ли ваш алгоритм вовремя это распознать и уклониться?

Это не было угрозой. Поскольку не говорил, что собираюсь намеренно направить розничную толпу против них. А лишь предлагал открыть карты, показать оружие и честно оценить силы друг друга.

Потому что гораздо разумнее — ясно понимать возможности оппонента и протянуть руку там, где сотрудничество принесёт больше пользы, чем война. Проще говоря, это было мирное предложение. Тонкий намёк на союз.

— Я не слишком хорошо разбираюсь в квантовых стратегиях… возможно, кто-то ещё сможет прокомментировать?" — сказал вслух и медленно обвёл взглядом стол.

Потом смотрел на квантов одного за другим и задавал тот же самый вопрос. Но в ответ получал лишь холодную, глухую тишину. И этого было достаточно. Ни один из квантов в этом зале не мог с уверенностью сказать, что способен полностью защититься от моей розничной армии.