Деньги не пахнут 9

Глава 4

Тем временем, пока по Уолл-стрит гулял горячий, пахнущий разогретым металлом воздух торговых залов, имя Сергея Платонова будто отражалось от стеклянных стен, вибрируя, как натянутая струна. Оно звучало в гулком рое голосов, в шёпоте брокеров, в нервном постукивании клавиш.

— До какой же черты он собирается дойти?

— Бывали ли вообще прежде такие чудовища?

Финансовая история Нью-Йорка и без того была усыпана легендами. Сорос, который поставил Банк Англии на колени, заставив фунт скрипеть под его нажимом. Ковнер, чутко услышивший дрожь в российском госдолге перед дефолтом. Бэрри, предвидевший, как рассыплется ипотечный рынок, словно трухлявый домик из спичек.

Но рядом с этим Сергей Платонов выглядел так, будто пишет уже четвертую часть собственной эпопеи.

Эпикура. Теранос. Валент.

Три расколотые, трещащие, громко упавшие главы.

И вот теперь — страны. Целые. Будто он нашёл вкус в том, чтобы выбивать фундамент у государств, как будто это просто высокие домино.

После молниеносного крушения Малайзии и Греции он повернул голову в сторону КНР.

— Каким бы отчаянным ты ни был… Китай?

— Это за гранью безумия.

Китай — монолит, стоящий рядом с США как один из двух столпов мировой экономики. Китай — страна, где государственная машина могла сжать рынок железной хваткой, как тиски. Порой даже более жесткая, чем США.

А он решил ударить туда прямо, не обходя стороной, не выжидая.

— Вот бы сейчас попасть работать в Pareto. Хоть ассистентом…

— Интересно, у них вообще бывают вакансии?

Pareto Innovation теперь была магнитом, вокруг которого кружилась вся Уолл-стрит. Набор — только по закрытым каналам, в основном через забытые студенческие знакомства и семейные связи. Очередь туда растягивалась на месяцы, а то и годы.

— Я бы согласился работать без зарплаты…

— Ты — бесплатно?

— Тут дело не в деньгах! Это шанс увидеть рождение нового Сороса своими глазами!

В глазах трейдеров вспыхивали алчные огоньки, как у людей, которые чувствуют запах истории.

История Сороса, решившего давить британский фунт, была особой притчей в финансовом мире. До начала девяностых хедж-фонды считались чем-то вроде хищников-падальщиков: быстрые, рисковые, но мало кому интересные. Рынок принадлежал тяжеловесам — пенсионным фондам, институциональным гигантам, консервативным титанам.

Но потом… У Сороса получилось. Получилось так громко, что стены Блумсбери дрожали, когда фунт рушился.

И в то мгновение статус хедж-фондов изменился. Они стали не хищниками, а охотниками. Не падальщиками, а крупными зверями, которых уважали и опасались.

Но важнее было другое.

Сорос перевернул само представление о том, для чего хедж-фонды существуют. Они не просто гонятся за прибылью — хотя прибыль всегда их кровь и воздух. Они восстанавливают равновесие там, где рынок нарушен. Выправляют то, что искажено, как бы грозно это ни звучало.

Тогда Великобритания отчаянно удерживала курс фунта в рамках механизма европейских валютных ограничений — ERM. Но это противоречило всем законам рынка.

Империя пыталась удержать потрескавшуюся арку, которая уже пахла сыростью и пылью разрушения.

И теперь, в 2015-м, Уолл-стрит видела нового человека, готового ударить в ту же самую точку — туда, где государственный камень уже начал вибрировать под давлением.

Сорос, обрушивший британский фунт, показал миру, как искусственные, пахнущие чиновничьей пылью и страхом меры рано или поздно рассыпаются под суровым ветром рынка. Его удар по фунту стал напоминанием, резким, как удар плетью:

— Кто идет против логики капитала — тот будет наказан рынком.

Эта фраза стала почти негласной заповедью в мире хедж-фондов, чем-то вроде татуировки, скрытой под деловым костюмом, но ощутимой каждому, кто когда-либо делал ставку против государства.

И по этой логике Китай давно просился под раздачу.

— Пора бы, чтобы кто-то их проучил. Они сырым мясом кормят рынок, искривляют принципы капитализма сильнее всех.

— Тут даже сравнивать с Британией смешно.

Китайский фондовый рынок был словно гигантская декорация, яркая, но картонная. Миллионы мелких инвесторов, тонны заемных денег, давление государства — всё это создавало странный, дрожащий коктейль, пахнущий перегревом, озоном и отчаянием.

И исправить эту искусственную конструкцию — задача, подходящая для тех самых «корректировщиков» рынка, каким и должны быть хедж-фонды.

Но была и другая, куда менее благородная причина, от которой у трейдеров дрожали пальцы и сладко пересыхало в горле.

— Если этот спектакль повторит историю с фунтом…

В глазах торговцев вспыхнуло хищное любопытство.

Ведь победа Сороса вдохновляла их не потому, что он был гением-одиночкой. Нет — потому что тогда победил целый цех, весь племенной круг хедж-фондов.

Они увидели трещину в старой системе, уловили один и тот же запах крови — и атаковали одновременно. И под этим совместным ударом не устояло целое государство.

— Смогли бы мы провернуть это и с Китаем?

Если Сергей Платонов действительно окажется новым Соросом, то остальные фонды, вдохновлённые его шагом, двинутся вслед за ним.

А это значит, что те, кто присоединится, окажутся в самой гуще исторического момента — в той самой точке, где напишут новую легенду.

Для трейдеров это был почти наркотик. Они жаждали увидеть, как гигант покачнётся.

Но существовала одна прозаическая преграда…

— Мы не можем ввязаться, если прибыль не очевидна.

— Именно.

Они охотились не за идеями, а за цифрами. Это был закон, крепче стали.

Прибыль пока не просматривалась — значит, нужно ждать.

И потому Уолл-стрит тихо гудела, напряжённо дышала, словно коридор перед родильной палатой — все ждали сигнала.

И тут.

Резкий крик пронзил торговый зал:

— Китай сделал ход!

Комиссия по регулированию фондового рынка Китая объявила шестимесячный запрет на продажу акций крупными держателями.

Жёсткая, почти паническая мера — словно попытка заткнуть пальцем трещину в плотине. Любой, у кого было больше 5% в какой-либо компании, теперь не мог продать ни акции, ни их часть.

Пальцы трейдеров застучали по столам, воздух наполнился руганью.

— Они вообще в своём уме⁈ Я даже свои собственные бумаги продать не могу!

— Это не рынок — это бетонная камера!

В нормальной экономике свободная торговля — что дыхание. Запретить её означает прижать ладонью рот живому человеку.

И теперь, когда в Пекине попытались именно это, по Уолл-стрит прошёл холодок — резкий, как запах горелого пластика перед коротким замыканием.

Ты должен иметь возможность купить, когда хочешь, и продать, когда вздумается.

Только при таком свободном дыхании рынок живёт — ровно, полно, уверенно…

Но Китай только что грубо разорвал этот принцип, словно распоров полотно, которое держало систему в равновесии.

По распоряжению регулятора крупные акционеры теперь были связаны по рукам: полгода не смогут тронуть свои бумаги — хоть рынок рухни им на голову, хоть унеси половину состояния.

Подобное вмешательство раньше казалось немыслимым — прямым, тяжёлым, как шаг сапога по стеклянному полу рынка.

— Это что же получается — прямой намёк: держитесь подальше от китайских активов?

— Вот вам истинное лицо диктатуры.

И так было ясно: западный капитал скоро развернётся и уйдёт. В инвестициях самое важное — возможность выхода. Никто не полезет в яму, если из неё нельзя выбраться по своему желанию.

Для Китая эта мера стала ударом, который будет долго звенеть в ушах всех тех, кто пытался заманить иностранцев красивыми обещаниями.

И всё же… у Пекина были свои причины так резко дёрнуть рычаг.

— А что там местные инвесторы?

— Хм… удивительно, но реагируют они в целом позитивно.

Восемьдесят процентов китайского фондового рынка принадлежало мелким частным игрокам. И вот эти тысячи и тысячи людей, с их тревожными пальцами и надеждами, встретили новость с неожиданным восторгом.

Аналитик вывел на экран поток свежих комментариев из китайских соцсетей — слова шли рывками, как будто люди писали их на бегу:

— Наш рынок теперь никогда не рухнет! Государство нас защитит!

— Государство: «Падают цены? Просто запретим продавать!»… Гениально!

— Никаких стоп-лоссов, никаких обвалов! Теперь только вверх!

Для них крупные акционеры были всего лишь богачами из другого мира — людьми, которым трудно сочувствовать. И потому простые инвесторы почувствовали облегчение: государство стоит на страже, значит, они не одни в этом зыбком море.

— А что по индексам?

— Все пошли вверх. Шанхай, Шэньчжэнь, CSI 300, China A50… даже гонконгский Hang Seng подтягивается.

Кто недавно в панике уходил, теперь с шумом и топотом возвращался — будто толпа, уверенная, что над входом в здание появилось священное слово «безопасно».

Трейдеры на Уолл-стрит только цокали языками.

— Да, сейчас всё выглядит красиво… Но если они и дальше будут плевать на правила рынка, потом это им аукнется.

— Нам бы тоже пригодилось такое. Запретили бы продажи — и не было бы ни доткомовского пузыря, ни кризиса 2008-го.

И вдруг Добби повернулся ко мне:

— Ты что-то совсем не удивлён.

Конечно нет. Как бы этого ожидал заранее.

Если уж что и могло меня удивить…

— Так это то, что они сделали это только сейчас.

Текущая ситуация разворачивалась иначе, чем в моей прошлой жизни.

Тогда, после июньского пика, китайский рынок обвалился на 30% всего за месяц. «Запрет на продажу крупными акционерами» стал тогда отчаянной попыткой заткнуть дыру.

Будто к треснувшей колонне прилепили пару железных пластин и молились, чтобы вся конструкция не рухнула под собственным весом.

На этот раз всё шло иначе, словно воздух над Шанхаем стал гуще, тяжелее, но пока не обрушился всей массой. Индекс медленно сползал вниз с начала июня, лениво, почти сонно, будто уставший зверь, которому не хватает сил на настоящий рывок. Пятнадцать процентов падения — не удар, а лишь тревожный скрип в несущей балке.

«Вот почему идея о лопнувшем пузыре так и не проросла», — пронеслось у меня в голове, будто тихий шёпот под потолком торгового зала.

По первоначальному замыслу собирался запустить Делфийский отчёт как гром среди ясного неба — заставить людей увидеть те самые «30% падения», встряхнуть их, толкнуть общественное мнение в нужную сторону. Хотел кричать: «Гляньте же на трещины! Вы что, собираетесь просто стоять и ждать, пока всё обрушится?»

Но пятнадцать процентов — это уже не трещины, а лишь лёгкая их паутина. Аргумент получался слабым, и, кроме преданных мне частных инвесторов, верящих мне скорее сердцем, чем логикой, остальные только пожимали плечами.

И я прекрасно понимал, почему рынок повёл себя иначе, чем в прошлой жизни.

В воздухе до сих пор витал лёгкий запах гари от обвалившейся Греции — следствие эффекта бабочки, который сам же и породил. Финансовый мир всегда кишит стервятниками — хищниками, чутко улавливающими запах крови в экономике. Обычно такие охотники без особых раздумий устремились бы в Китай ещё в июне, как только почувствовали слабость в костях гиганта.

Но в этот раз их унесло на другой запах — в сторону обессиленной Греции. Я сам толкнул их туда, и Китай получил несколько лишних недель тишины, словно перед бурей.

Вот почему Пекину до сих пор удавалось удерживать конструкцию без применения тяжёлых рычагов.

Но теперь, когда Делфийские прогнозы беспощадно ткнули пальцем прямо в Китай, у них больше не оставалось выбора. Им пришлось достать свои последние козыри.

И они достали их с размахом, от которого по коже пробежал холодок:

«CSFC готовится влить 3 трлн юаней для стабилизации рынка»

«В пять крупнейших фондов уже направлено 200 млрд юаней»

Китай официально объявил о намерении вбросить в рынок сумму, от которой у любого западного министра финансов бы сорвало дыхание — три триллиона юаней. Почти полтриллиона долларов.

Это был не жест доброй воли, а предупреждение, отчётливо пахнущее металлом и государственным давлением.

И чтобы показать, что это не пустые слова, они уже влили более 3,2 млрд долларов в крупные фонды. Деньги, тёплые, липкие, как клей, которым склеивают расколовшуюся поверхность.

— Называют это поддержкой… а по сути — вымогательство: «Вот деньги, покупайте акции и не задавайте вопросов!»

— И ведь продавать они теперь не смогут. Их заперли в длинных позициях, как в железной клетке.

И эта мера была абсурдной, но куда важнее было другое.

Госзаявление, набранное сухими официальными строками, сверкало одной фразой, как предупредительным ножом в ночи:

«Правительство Китая решительно пресечёт любые попытки внешнего вмешательства. Любое стремление дестабилизировать нашу экономику обречено на провал…»

«Внешнее вмешательство» — вот оно. Этот удар был направлен лично в мою сторону. Без намёков, без дипломатии.

Сообщение читалось легко, как текст, написанный ярко-красной краской:

«Мы богаты. Мы не связаны выборами, партиями, общественным мнением. Мы будем заливать трещины деньгами столько, сколько потребуется.»

И это не была пустая бравада.

Китай мог себе это позволить — самый большой в мире резерв иностранной валюты, плюс власть, не ограниченная демократическими процессами.

Иными словами, их ответ был примерно таким:

«Попробуй только. Мы готовы.»

А на Уолл-стрит…

То, что накрыло WSB, не было просто волнением — это была горячечная, дикая лихорадка, словно кто-то расплескал бензин на раскалённый асфальт и чиркнул спичкой.

В комментариях неслись крики, едкие шутки, бессильные стоны игроков, которые уже слишком глубоко залезли в пропасть ставок:

— Китай говорит: «Шортить запрещено!» — Ага, — огрызается Шон, — у них это называется регуляцией, а у меня — пророчеством.

— Забудьте DD, забудьте аналитику, это уже территория богов.

— Надо усредняться, пока Китай упирается… Я уже спустил пенсию родителей и сбережения тёщи. У кого есть идеи, как ещё достать денег?

— Продал последнюю почку, хирург сказал, что больше отрезать нечего. Почему, чёрт возьми, в этом теле так мало органов?

Целая армия одержимых фанатиков уже вгрызлась в рынок всеми своими накоплениями, как будто пыталась выстроить плотину из собственных жизней. Они тряслись от желания вложить ещё, открыть новые позиции, найти новые деньги, выжать последние капли надежды.

А в это время на Уолл-стрит, в прохладных комнатах с запахом кофе и металла серверных стой, лица аналитиков и сотрудников хедж-фондов стремительно серели. В воздухе стоял глухой гул напряжения.

— Это совпадение… верно?

— Слишком точное, чтобы быть случайностью…

— Как он вообще такое просчитал? Что это за алгоритм чудовищный?

— Без утечки данных такая точность невозможна.

— Да даже гений анализа не смог бы заранее угадать ВОТ ТАКОЕ вмешательство правительства — да ещё беспрецедентное.

Но всё же…

«Этого мало», — думали они, следя за изменениями рынка так, словно слушали удары сердца через фонендоскоп.

Двух сбывшихся прогнозов было недостаточно. Они ждали третьего. Третьего удара молнии. Третьего доказательства.

Тем временем в Китае внутри миллионов мелких инвесторов нарастало тягучее беспокойство, похожее на дым от жгущегося пластика.

— Я только что закупился… может, снова выйти?

— Он ведь ничего не отменил. Он просто предсказал. Что паниковать-то?

— Разве Шон не говорил, что даже эта мера не спасёт, что пузырь всё равно лопнет?

— Да это случайность. Сломанные часы дважды в день показывают правильное время.

Снаружи их уверенность выглядела громкой. Но в словах слышался дрожащий, едва уловимый страх. Он ссыпался из строк, как песок из потрескавшегося мешка.

Те, кто уже было собирался вернуться на рынок, полагаясь на железную руку государства, вдруг начали тормозить, отступать, снимать деньги тихо, почти стыдливо.

И всё же больше всех металась в панике не улица и не WSB.

Сильнейший удар пришёлся по командному центру Китая — той особой группе, где за длинным столом сидели люди из Минфина, Комиссии по ценным бумагам и Центробанка. Там пахло бумагой, кондиционером, утренним чаем и страхом.

«Шанхайский индекс на отметке 3 192. Продолжает падать.»

В комнате наступила такая тишина, будто кто-то выключил кислород. Каждый взгляд был прикован к экрану, гудящему в углу, как нервный орган.

Ещё недавно СМИ Китая из каждого утюга повторяли агитационные лозунги, как будто растягивали яркие плакаты на ветру:

— Инвестировать в акции — значит поддерживать родину.

— Лучший путь к богатству для обычного человека.

— Китайский рынок недооценён! 4 000 — лишь начало, Шанхайский индекс доберётся до 10 000!

И ведь работало.

За каких-то пять месяцев в стране открыли 30 миллионов новых брокерских счетов, а индекс в июне вспорхнул до 5 166 — как воздушный змей, тянущийся к солнцу.

Но затем, после регулирования маржинальной торговли, он осел до 4 428. А после Делфийского доклада рухнул в район 3 600 — тяжёлым камнем, сорвавшимся со скалы.

Теперь же ходили шёпоты, что дно может оказаться у отметки 2 500.

А если это случится?

Это будет катастрофа. Не образная — настоящая, социальная, экономическая, политическая.

Люди, которые поверили государству и вложили свои сбережения не в дома, а в биржу, увидят, как их жизнь уменьшается вдвое одним щелчком графика.

Власть, пообещавшая «золотой век фондового рынка», не могла позволить себе предать это обещание.

И потому они сыграли первым козырем — ввели запрет на продажу крупными акционерами, надеясь подтянуть индекс хотя бы к 3 800…

Но тут грянул Шон.

После его трансляции индекс не вырос — он провалился ещё ниже.

Шон не только точно предсказал шаг правительства — он ещё и заявил тихим, спокойным голосом: «Даже так пузырь лопнет».

Его первое предсказание уже сбылось. Страх, что остальные тоже окажутся правдой, сжал рынок ледяной рукой.

— Как он мог это угадать?..

— Была утечка! По-другому быть не может!

— Но… даже мы неделю назад ещё не знали, будем ли вводить эту меру…

— Это монтаж! Он снял это вчера, а теперь делает вид, что это было записано заранее!

— Зачем? Какой в этом смысл?

— Психологическая атака! Американцы ненавидят, когда у нас всё идёт хорошо!

Глава кризисного штаба ударил кулаком по столу — звук хлестнул по комнате как выстрел.

Его голос был хриплым от гнева:

— Этот чёртов иностранец!

Никто уже не мог позволить себе роскошь тратить силы на бессмысленные эмоции — воздух в зале был натянут, словно перегретая струна. Главная задача висела над всеми тяжёлым давлением, будто влажный туман перед грозой: поднять рынок. Во что бы то ни стало.

До конца месяца индекс Шанхая должен был вернуться в район 4 000 пунктов. Этого требовали не просто цифры — этого требовало выживание. В большом конференц-зале тихо потрескивали потолочные лампы, отдаваясь сухим эхом в хрустальной тишине, и чиновники переглядывались, чувствуя, как пот медленно скатывается под воротниками рубашек.

И вот, будто сорвав плотину, посыпались новые меры.

— Китай приостанавливает IPO! Все новые размещения заморожены!

— Ужесточение правил срочного рынка — торговля фьючерсами под давлением жёстких ограничений!

Так они выкладывали на стол новую карту за картой.

Запрет на новые IPO должен был перекрыть привычные пути бегства — чтобы никто не мог продать старые бумаги ради блестящих новинок. Пускай деньги остаются там, где власти считают нужным. Пускай цены растут хотя бы от того, что выйти из позиции негде. Запах перегретого металла и озона, пахнущий тревогой от включённых систем наблюдения, будто висел над этим решением.

А чтобы выбить из рук спекулянтов их любимое оружие, они ударили по индексным фьючерсам — лишая рынок естественного механизма страховки, словно выдёргивая предохранитель из винтовки. Инструменты, которыми обычно хеджировались профессионалы, теперь становились бесполезными. Они перекрывали давление на продажу, будто заколачивали доской последние окна в шатающемся доме.

Но стоило им выдохнуть, как мир снова вспыхнул известием:

— Сенсация! Прогноз Шона по китайскому рынку вновь оказался точным!

На экране улыбался Шон, чуть наклонив голову, как человек, который давно знает, чем всё закончится.

— Китай почти наверняка ограничит новые IPO. Если появятся компании-конкуренты, инвесторы побегут к ним, так что этот путь они и закроют. Это попытка сдержать ликвидность внутри старых акций, но, разумеется, проблем она не решает.

— И да, чтобы прижать коротких продавцов, они ударят по торговле индексными фьючерсами. Но это ослабит хеджирование и в долгосрочной перспективе сделает рынок более нервным и менее ликвидным.

— Опять?.. — выдохнул кто-то, и бумага в руках дрогнула.

По лицам членов антикризисной группы, собранной из лучших людей Минфина, регулятора и Центробанка, быстро поползла пепельная бледность. Казалось, будто кто-то расплескал по комнате ледяной туман: каждый вздох стал тяжёлым, и даже шорох бумаги звучал громче обычного.

Они ведь закрыли все возможные дыры. Усилили секретность. Ограничили доступ. Но Шон снова знал всё.

— Это утечка! — громко бросили через стол. — Кто слил⁈

Комната тут же зашумела, гул голосов перемешивался с тяжёлым, несмазанным стуком карандашей о деревянный стол. Подозрительные взгляды метались, как тени, которые мечутся по стенам при свете одиночной лампы.

Невозможно было поверить, что это простое совпадение. Предсказания слишком точны, словно кто-то шепчет ему решения до того, как они будут подписаны.

И пока они спорили, воздух становился тяжелее — индекс снова провалился. Теперь уже в район 2 900. Никаких следов того, что предпринятые меры дают хоть какой-то эффект. Только глухое, вязкое падение, будто земля уходит из-под ног.

— Если мы объявили такие резкие меры, а рынок не реагирует, люди разочаруются… — тихо сказал один из аналитиков, словно боясь потревожить хрупкий покой. — Может, сопроводим следующую политику скрытыми шагами?

— Какими?

— Пускай выглядит так, будто рынок растёт сам собой.

И вскоре новые новости ударили в эфир:

— Китай ограничивает высокочастотную торговлю! Комиссии для HFT повышены!

Для публики озвучили официальные решения, а за кулисами, пахнущими чаем, бумагой и чем-то резким от принтеров, уже раздавались тайные приказы. Госкомпании и страховые фонды должны были выкупать собственные акции. Их обязали ежедневно отчитываться о том, что они держат — и сколько покупают.

Сквозняк от кондиционера трепал документы, пока чиновники отрабатывали схему «естественного» восстановления: деньги перетекают тихо, аккуратно, создавая иллюзию, что рынок сам идёт вверх.

Но стоило им сделать первые шаги, как воздух прорезала новая новость:

— Эксклюзив! Прогноз Шона! Невидимые силы, стоящие за «естественным ростом»!

Кого-то пронзило настолько сильно, что он едва не уронил планшет.

— Снова утечка!.. Да как такое возможно⁈

На этот раз ситуация стала почти мистической. Информация такого уровня знали единицы — только те, кто принимал решение в последние минуты. Никаких записей, никаких документов до последнего. Только слова, произнесённые в узком кругу.

— Не время искать врагов… — кто-то глухо прорычал, закрывая лицо ладонями. — Нам нужно новое решение…

Но стоило им начать думать, как холодная волна тревоги накатывала снова и снова, будто ледяные пальцы касались их затылков.

Будто кто-то невидимый шагал рядом, повторяя их мысли вслух — раньше, чем они сами успевали их подумать.

Мысль, от которой чиновники пытались отмахнуться, настойчиво царапала изнутри, как мышь в стене: «А что, если Шон предскажeт и это?» Звучало абсурдно, нелепо. Разум шептал, что подобное невозможно. Никто не мог так точно угадывать шаги государства без источника изнутри. Значит, где–то есть шпион, утечка, предатель.

И всё же… под кожей тихо жило другое чувство. Тёмное, липкое, упрямое. Будто сам воздух, насыщенный запахом перегретой техники и старой бумаги, намекал: «А вдруг он действительно всё видел заранее?»

Стоило им начать обдумывать новые меры, как сомнение всплывало снова, едва заметно, словно едкий привкус горечи на языке.

— Может, придумать что-то, чего он не сможет предугадать?..

Но сама эта мысль уже была ошибкой. По позвоночнику пробегал холодок: гоняться за призраком Шона означало забыть главное — рынок нужно поднимать, причём срочно. Любая задержка грозила провалом, а провал — это не просто цифры на экране, а ярость миллионов людей, вложивших деньги по призыву государства. Они не могли позволить себе роскошь терять нервы. Американцам только того и надо — чтобы Китай дрогнул.

А у меня всё шло куда мягче, чем ожидал.

Прогноз за прогнозом — словно аккуратно расставленные домино — падали один за другим, подтверждаясь в реальности. Рынок, казалось, окутало какое-то нереальное, ледяное предчувствие — будто тысячи людей одновременно услышали далёкий раскат грома, ещё прежде чем небо потемнело.

Конечно, они боятся.

Китай делал всё то же самое, что и в моей прошлой жизни. Те же цели, те же исполнители, те же страхи. А когда люди, движимые одинаковой логикой, сталкиваются с одинаковой проблемой, они идут по одной и той же тропе — скрипящей под ногами, с тем же запахом сырой земли и тем же ветром, что однажды уже ударил в лицо.

Разница могла быть лишь в том, с какой скоростью они делают шаги, да насколько твердо ставят ногу. Но направление — неизбежно то же.

И теперь мне помогал один незаметный союзник — телеканал. Нити судьбы, которые тянул, они аккуратно маскировали.

— Они ведь не станут ради рейтингов показывать мои промахи.

Для зрителей сейчас выглядел почти провидцем, человеком, который, не моргнув, предсказывает судьбу рынка. Но в действительности канал просто отбирал те мои версии, которые совпадали с реальными действиями Китая. Я дал им десятки сценариев — они показывали лишь те, которые сбывались. Обычный фокус света: публика видит только то, что освещено.

Тем временем моя репутация росла как на дрожжах.

На форумах гремело:

— Если Делфи сказал — я вхожу по полной. Я вхожу — Китай вводит новые правила. Китай вводит правила — Делфи снова оказывается прав… Бесконечный цикл.

— Китай: «Сегодня мы объявим…» WSB: «Да вы опоздали, святой Шон ещё месяц назад поведал.»

— Профессия божественного уровня: Шон — 100% пророчества, 100% точность.

— А может, он из будущего?

— Если бы он был из будущего, он бы не раздавал бесплатно советы, а вкладывался бы в Теслу и Нвидию, а не спасал народ от Китая.

Непроизвольно усмехнулся, скролля вниз по комментариям. Их бодрая наивность отдавалась смешком где-то под сердцем.

— Типичные розничные инвесторы.

Кажется, уже говорил: мелкие игроки и Уолл-стрит различаются не тем, сколько у них денег. Они по-разному «пьют сок» из рынка. Ритейл сосёт одну ягоду, радостно, если та дала пару капель сока. Уолл-стрит же выращивает целые сады, превращая каждую удачу в серию продуктов, отчётов, стратегий — и только потом снимает сливки.

Так было бы и с Сибирью — настоящие деньги приносили не участки, а отчёты, что рождались вокруг них. И как раз сейчас делал то же самое.

Делфи-отчёт — лишь ступенька. Красивая, яркая, шумная, но всё же не цель. Мой настоящий выигрыш был впереди.

Но уже сейчас отчёт набирал силу, как река после дождей. Его «пророчества» овладевали умами, превращая обычные слова в нечто похожее на заклинания. Люди начинали ждать следующего выпуска с тем же напряжением, с каким кто-то ждёт свиста локомотива в ночи или первого удара грома в летней грозе.

И это было только начало.

Сначала люди лишь переглядывались, недоверчиво морща лбы. Ну кому придёт в голову поверить, что участок земли где-нибудь в Сибири вдруг прыгнет в цене с каких-то трёх миллионов до пятидесяти? Смешно же. Пахнет откровенным бредом, будто жареным пластиком на старом рынке.

Но вот прошла неделя — и воздух наполнился сухим треском новостных сводок.

— Запрет на IPO! Китай замораживает новые листинги ради стабилизации рынка.

— Фьючерсы блокируются! Китай прижимает спекулянтов к полу…

И когда условная земля всё-таки подросла до пяти миллионов, будто её обрызгали бензином и подожгли, — мир вздрогнул.

— Удар по высокочастотникам! Китай вводит бешеные комиссии за алгоритмическую торговлю.

— Полная мобилизация! Государственным компаниям приказано скупать акции?

А когда цена перевалила за десять миллионов, сомнения рассыпались, как сухие листья под сапогами.

Теперь вокруг меня собиралась вполне внушительная группа людей, относившихся к моим предупреждениям так, будто шептал им законы мироздания.

— Ладонь Шона: Греция, Малайзия, Китай — в процессе.

— Что может Китай: остановить пророчество Шона, остановить WSB, следовать пророчеству — нет.

— О великий Шон, ниспошли нам новое предсказание, порази сердце Китая и спаси нас, жалких муравьёв…

— Покидаю Китай. Причина: финансовые трудности — нет, проблемы с работой — нет, вера в пророчество Шона.

— Добро пожаловать в ряды победителей! Для входа — предъявить доказательство шорта!

На WSB даже самопровозглашённые китайские инвесторы начали выскакивать, как грибы после дождя.

Конечно, часть этого была простыми мемами, шумом, субъективным смешком толпы. Но достоверные данные пахли совсем иначе — холодно, металлически, как воздух в серверной.

«Объём торгов обратными ETF вырос на 70%, отношение put/call по CSI 300 подпрыгнуло до 1,9. Кроме того, короткие позиции увеличились в 4–5 раз, достигнув 20%, объём займов ценных бумаг вырос более чем в пять раз, а объём сделок TRS — в шесть…»

Инвесторы уже не просто покидали китайский рынок — они превращались в тяжёлые гири, намеренно тянувшие его вниз.

Сначала люди осторожно выводили средства, прислушивались к ветру. Теперь же всё больше тех, кто ставил прямо на падение, чувствуя сладкий привкус адреналина на языке.

И это были не только частники.

Крупные шорты и TRS — это работа хедж-фондов. Тех самых хищников, что ходят по финансовым тропам без звука, но со стальными зубами.

Иными словами?

Стадо частных спекулянтов и настоящие финансовые гиены уже топтали китайский пузырь, как мягкую кожуру спелой хурмы.

Но.

Китай — не тот противник, который падает от первого толчка.

— Китай ужесточает меры против коротких продаж! Аресты спекулянтов?

Они ввели политику, перекрывающую внутренний шорт как кислород. Чтобы играть на понижение, нужен заём ценных бумаг. А его резали — резко, хлёстко, словно топором.

Некоторых, кто особенно усердно ставил на падение, арестовывали. Называли это «подрывом рынка». Запахло холодным камнем тюремных стен — предупреждение для всех, кто хотел шортить по-крупному.

Но Китай не ограничился угрозами.

— Народный банк расширяет поддержку брокерам… 250 млрд юаней экстренной ликвидности.

— Стоп обвалу! Государственные фонды и банки бросают гигантские суммы на рынок.

— Игра изменилась, — сказал кто-то. — Раньше они ограничивались словами. Теперь похоже, что готовы влить настоящие деньги.

Да, Китай долго избегал применения финансовой «бомбы», но терпение закончилось.

Если они правда вбросят в рынок заявленные 3 триллиона юаней?

Рынок подскочит. Нелепо, безумно, через боль логики. Но Китай способен на такое.

Чтобы противостоять этому, нужны деньги. Много. Деньги, способные выдержать столкновение лбами с китайской государственной машиной.

Но китайские частники слишком напуганы перспективой оказаться в наручниках.

А если собрать всех международных хомяков и гиен, что мы мобилизовали? Всё равно — жалкая доля от этих трёх триллионов.

— Если это перерастёт в капитальную войну, мы проиграем. Разрыв слишком велик.

Даже сила «Доклада Дельф» здесь имела пределы.

Но в реальности лишь слегка кивнул, будто всё это было заранее вписано в тетрадь.

Потому что ждал этого момента.

— Это поле всё равно слишком тесное.