Деньги не пахнут 9

Глава 9

По всем просторам Китая прокатилась волна «патриотической инвестиционной лихорадки». Сам воздух, казалось, гудел от этого всепоглощающего порыва. В новостных лентах, на улицах, в переполненных вагонах метро — везде звучали одни и те же слова: национальное возрождение, защита юаня, общее дело.

Увидев заголовок о том, что в «Фонд национального возрождения» и «Фонд защиты народной валюты» влилось уже двадцать миллиардов долларов, я не смог сдержать тихой, удовлетворённой улыбки. В уголках губ чувствовался знакомый привкус сладостного предвкушения.

«Идеально. Всё идёт строго по плану».

Этот всеобщий энтузиазм, этот огонь в глазах — всё это было частью решения, рождённого в моей голове. Силу патриотизма никогда нельзя недооценивать. Я знал это по недавней истории всё той же Республики Корея. Память тут же услужливо подсунула картинку из прошлого: золотосбор там во время того кризиса. Помню, как люди, даже никогда не вывешивавшие национальный флаг в праздники, с твёрдым, почти суровым лицом отдавали золотую цепочку своей матери — «ради страны». Вот она, суть этого чувства. Оно дремлет в будничной суете, но стоит появиться образу «внешнего врага», как оно вспыхивает яростным, ослепляющим пламенем, способным затмить холодный расчёт и заставить людей добровольно расстаться с самым дорогим.

«Если в Корее это было так мощно, то каким же шквалом оно обрушится на Китай?» — подумал прикидывая сценарии развития событий. Страна, вознесшая себя на пьедестал экономического могущества, только что получила болезненную оплеуху в финансовой войне. От этого удара зазвенело в ушах, а в груди закипела обида и жгучее чувство уязвлённой гордости. Именно этот сорвавшийся с цепи патриотизм и полыхал теперь повсюду, раздуваемый государственными медиа. В эфире то и дело звучали отсылки к грабительскому давлению Запада, к тому самому корейскому сбору золота. Лейтмотив был прост и гениален: «Настал и наш черёд проявить ответственность!». И народ откликался.

Так на свет появился «Патриотический фонд». Почему не сбор золота? Потому что Китай 1997-го — это не Корея тех лет. «У них до сих пор полные закрома долларов», — прошептал, усмехнувшись про себя, мысленно перебирая стопки хрустящих банкнот. Тогда у Кореи иссякли резервы, а здесь — два триллиона в загашнике. Проблема была в ином: капитал, как испуганная мышь, бежал из страны. После недавних потрясений иностранцы распродавали активы в юанях, а свои, местные толстосумы, уже навострили лыжи, переводя деньги за рубеж. Нужно было не собирать валюту, а наглухо запереть капитал внутри. «Патриотический фонд» и стал таким замком.

По сути, он работал так: «Фонд возрождения Китая» — «Сильный Китай построим своими руками!» — вкладывай в гособлигации и стратегические проекты на десять лет. «Фонд защиты народной валюты» — «Мы отстоим ценность юаня!» — вкладывай в юаневые облигации, золото и активы, привязанные к валютным резервам, на пять лет. Досрочный выход? Забудьте. Разве что с огромными, разорительными штрафами…

И что же? Он продавался с дикой скоростью. «Патриотические инвестиции бьют рекорды: Фонд защиты юаня достиг цели в 50 миллиардов досрочно!» — кричали заголовки. «Десять миллионов подписчиков присоединились к Фонду обороны экономики!» — вторили им. Соцсети гудели, как растревоженный улей, заполняясь скриншотами квитанций. «Только вложил 10% зарплаты в Фонд возрождения. Вместе мы непобедимы!» — и пиксельное изображение перевода. «Пока другие покупают сумки из последней коллекции, я инвестирую в будущее своей страны». «Отправил в Фонд защиты половину денег на учёбу детей. Истинное будущее для них — только в сильной державе!». Выкладывать селфи на фоне банковского терминала с подтверждением инвестиции стало модным трендом, жестом доблести.

«Неплохая мощь», — оценил улыбаясь и слыша в воображении звон монет и шелест купюр. Конечно, это не совсем то же, что сдавать семейное золото… Но суть продукта — не главное. Важно лишь одно: создание той самой непередаваемой атмосферы всеобщего порыва, того густого, как смог, настроения, когда отказываться от участия — просто неприлично, когда фраза «каждый должен встать на защиту страны» витает в самом воздухе, смешиваясь с запахом уличной еды и гарью мегаполиса.

Разумеется, одних вложений рядовых граждан, этих сбережений, пахнущих потом и надеждой, недостаточно, чтобы остановить бегство капитала.

Конечно, главные виновники крупных переводов — не простые люди, щёлкающие кошельками на рынках, а корпорации и толстосумы, чьи капиталы тихо уплывают за рубеж, будто по накатанной, маслянистой трубе. Их деньги не пахнут потом и надеждой — они отдают холодом стали и безликой электроникой банковских систем.

Но и этот социальный порыв, этот всеобщий трепет, оказался бесценным инструментом. Он создал ту самую плотную, почти осязаемую атмосферу, в которой можно было развернуть что угодно. Например — запустить «корпоративные патриотические фонды» как логичное продолжение. Или позволить государственным СМИ с торжественной важностью обнародовать списки компаний, примкнувших к общему делу. Заголовки гремели, как литавры: «Huaai Group вкладывает 22 миллиарда юаней в „Фонд стабильности юаня“… „Поддержка китайской экономики!“„, "Saw Electronics направляет 510 миллионов в "Фонд защиты промышленности Китая“… „Сохраним производственные цепочки!“». Каждый взнос, даже самый скромный, освещался с придыханием.

И тогда на компании, всё ещё остававшиеся в стороне, стала опускаться тень. В соцсетях, там, где ещё вчера обсуждали рецепты и мемы, поползли ядовитые строки: «Разочарование дня: Changdong… Почему компания с триллионными оборотами игнорирует патриотический фонд?», "Внимание! Эти фирмы до сих пор не подтвердили участие. Дважды подумайте, прежде чем покупать их товары.

«СРОЧНО! У этих компаний высокий процент иностранных акционеров, и они НЕ инвестировали в фонд! Список прилагается».

Когда простой уличный торговец, пахнущий луком и чесноком, отрывает от сердца пятьсот юаней, как могут молчать гиганты с их несметными сокровищами? Их, конечно, начали сторониться. Зашептались, стали обходить стороной их продукцию на полках, а где-то уже заполыхали первые, робкие призывы к бойкоту.

Под этим шквалом, под этим всевидящим, осуждающим оком общества, компании бросились записываться в ряды патриотов, словно спасаясь в последнее убежище. Это позволило нам надёжно привязать изрядную долю их капиталов внутри страны. Но и это было ещё не всё. Волна «патриотических инвестиций» стала той самой плодородной почвой, на которой новые жёсткие регуляции всходили мгновенно, будто ядовитые, но нужные грибы после дождя.

«Правительство вновь снижает лимиты на вывоз валюты… „Экономическая стабильность — главный приоритет“»

«Рассматривается запрет на крупные инвестиции в зарубежную недвижимость… Полный блок, кроме самых необходимых сделок».

Кто посмел бы возмутиться теперь? Возражать — значило пойти против воли самого народа, против того священного трепета, что витал в воздухе. В результате отток капитала удавалось сдерживать вполне стабильно.

«Всего за полмиллиарда долларов… Это окупилось с лихвой», — подумал довольно, слыша мысленно лёгкий шелест пачек банкнот. Уложить в эту сумму и стратегию контроля за капиталом, и лечение… Услуги института «Дельфи» принесли Китаю поистине колоссальную ценность.

В эту самую секунду дверь в гримёрную с лёгким скрипотцей приоткрылась, и в проёме показалось лицо ассистентки.

— Шон! Площадка готова.

Я находился в самой гуще съёмки для обложки «Time». Одна концепция уже осталась позади, вспышки камер ещё стояли в глазах, но раз уж здесь, то решено было сделать ещё один сет в иной стилистике. Пока пробирался к новой площадке, мимо ярких ламп и чёрных кабелей, ко мне подошёл главный редактор, лично присутствовавший на съёмках. От него пахло дорогим парфюмом и старой кожей портфеля.

— Надеюсь, мы не слишком вас загрузили? Но подумали — раз уж вы здесь, и впереди вас ждёт ещё больше дел, лучше сделать всё разом.

Он многозначительно подмигнул, и его голос стал чуть тише, доверительнее:

— Если, конечно, мир не перевернётся с ног на голову, похоже, вы попадёте и на апрельскую обложку.

Апрельский номер «Time». «Самые влиятельные люди мира». Ничего не подтверждено, но намёк был прозрачнее горного воздуха. Моё имя рассматривали среди тех, кто способен вершить судьбы.

«Что ж, в этом есть логика», — пронеслось у меня в голове. В конце концов, сейчас — тот самый человек, который поставил Китай на колени.

После щелчков затворов и команд фотографа последовало короткое интервью. Редактор, откинувшись на спинку стула, улыбнулся:

— Вы знали, что ваше имя теперь стало глаголом?

Для меня это было новостью.

— «Шонить» — публично вступать в конфликт и доминировать над оппонентом, захватывать контроль над повесткой, унижать или делать пророческие предсказания, которые сбываются…? — естествнено рассмеялся. — Звучит как неудобоваримая словесная каша.

— На самом деле, привыкнув, употребляют весьма бойко, — парировал он. — Например: «Наша местная пиццерия выпустила новинку и просто „прошонила“ всех конкурентов». Или: «В последнюю ночь зубрил, но мне повезло, и „прошонил“ этот экзамен».

Вариации и правда были забавными. Выслушав пару примеров, однако заметил, как выражение лица собеседника стало серьёзнее, а в глазах появился деловой, цепкий блеск.

— Но, конечно, не все новости столь безоблачны. Что вы думаете о том, что вам официально запретили въезд в Китай — навсегда?

В КНР стал врагом государства номер один. На это лишь легко пожал плечами, чувствуя, как ткань дорогого пиджака скользит по плечам.

— Очень жаль. Всегда мечтал хотя бы раз увидеть Великую стену.

— Вы выглядите… удивительно спокойным. Вы не боитесь ответных мер со стороны Китая?

Опять улыбнулся и слегка склонил голову в сторону — туда, где в нескольких шагах, стараясь быть незаметными, замерли мои сопровождающие из службы безопасности. Но редактор лишь махнул рукой, и его золотой запонок блеснул в свете софитов.

— Нет-нет, я не об этом. А говорю о давлении на вашу карьеру, ваш бизнес.

Честно говоря, если бы Китай действительно вознамерился меня достать — у него бы определённо нашлись для этого возможности.

Конечно, они могли прибегнуть к крайним мерам. Например, запретить вход на свой гигантский, лоснящийся от денег рынок любой компании, в которую бы вложил хотя бы юань. Представьте эту картину: тяжёлые, резные двери захлопываются перед носом, слышен глухой стук щеколды, а за ними остаётся лишь пряный, дразнящий запах немыслимых возможностей, смешанный с гарью миллионов кухонь.

Но меня это нисколько не тревожило. Мысль была твёрдой и гладкой, как отполированный камень: «Ценный клиент никогда не пойдёт на такое». В конце концов, Китай совсем недавно приобрёл годовой пакет премиум-обслуживания от «Дельфи». Разумеется, наши соглашения были обёрнуты в непробиваемый кокон конфиденциальности, скреплённый такими юридическими формулировками, что от одного их звука хочется вздрогнуть.

— Так полагаю, люди неправильно понимают Китай, — сказал задумчиво, и мой голос прозвучал спокойно и убедительно. — Искренне не верю, что они зайдут так далеко.

— Хм, это неожиданно, — редактор приподнял бровь, и его перо зависло над блокнотом. — Тогда позвольте переформулировать. Pareto Innovation сейчас на пике популярности. Есть ли у вас особые критерии при найме сотрудников?

— Критерии… — в этот миг сделал театральную паузу, дав повисеть в воздухе лёгкому напряжению. — В последнее время самое важное — адаптивность.

— Адаптивность?

— Именно. Атмосфера в нашем офисе… слегка уникальна. Чтобы задержаться, нужно уметь к ней приспосабливаться.

— И что это за атмосфера? — в его голосе зазвучало неподдельное любопытство.

На это лишь улыбнулся, и в уголках глаз собрались лучики смешинок.

— Это довольно сложно описать словами.

После съёмок сразу вернулся в офис Pareto Innovation. Воздух здесь был другим — прохладным, стерильным, пропахшим озоном от работающей техники и едва уловимым ароматом качественного чая. Едва переступил порог, как все сотрудники, словно по невидимой команде, разом поднялись со своих кресел.

Один из них, Добби, издал громкий, ликующий возглас, от которого зазвенели стеклянные перегородки:

— О! Шон! Ты как раз вовремя!

По привычке бросил взгляд на шедевр часового искусства у себя на запястье… Ровно четыре часа дня — время закрытия торгов.

— Сегодня тебе выпала честь нанести первый сокрушительный удар, Шон! — Добби уже тащил меня за рукав.

Он привёл меня прямиком к банкомату. Да-да, к самому настоящему, тяжелому, утыканному кнопками аппарату. Это был один из «трофеев» Гонсалеса. «Где он только выкапывает подобное?» — мелькнуло у меня в голове. Аппарат, пахнущий пылью и старостью, был выкуплен у какого-то затерянного сельского банка. На месте логотипа красовалась надпись: «Народный банк Китая».

— Давай же! Быстрее! — вокруг собралась толпа, глаза горели азартом.

Что ж, отказываться не было причин. Потому вставил в щель протянутую Добби пластиковую карту. Механизм жужжал, клацал, и с легким шелестом «выплюнул» пачку купюр. Для справки — купюры были фальшивыми. Эти парни заранее набили банкомат поддельными юанями, и каждый день после закрытия биржи устраивали нечто вроде «похорон национальной валюты».

Но сегодня были не похороны.

— Это казнь! Публичная казнь! — гул голосов прокатился по open-space.

Рефлекторно обернулся… На столе у Гонсалеса красовалась миниатюрная, тщательно выполненная гильотина. «Ну серьёзно, где он это достаёт?» — не переставал удивляться. Пока размышлял, Добби уже схватил свежеиспечённую пачку «денег» и водрузил её под остро заточенное лезвие.

— Снести ему голову!

— Конец юаню!

Щёлк-тук!

Лезвие гильотины стремительно рухнуло вниз, рассекая пачку ровно пополам. Персонал взорвался ликующими криками, сметая клочья «денег» в массивный, чёрный гроб, установленный посреди офиса. И один человек наблюдал за всем этим сюрреалистичным действом с выражением глубочайшего удовлетворения на лице… Это был Гонсалес.

«У этого парня определённо творческий подход к трате денег», — подумал я.

Наверное, те, кто родился в шелках, со временем просто пресыщаются обычной роскошью и ищут острых, странных ощущений.

Потом понаблюдал за странным ритуалом ещё несколько минут, пока интерес не сменился лёгкой усталостью, и наконец развернулся, чтобы уйти. Направляясь к кабинету генерального директора, заметил за стеклянной стеной фигуру ожидающего гостя.

За стеклянной стеной, в тишине приёмной, застыла знакомая фигура. Это был Джерард. Он стоял, слегка склонив голову, и наблюдал за безумным карнавалом в основном зале — тем самым, где только что «казнили» юань. Его отражение в стекле казалось бледным и размытым на фоне ярких пятен света и движения.

— У вас в офисе… всегда такая праздничная атмосфера? — спросил он, не отрывая взгляда от гильотины, на лезвии которой ещё поблёскивал отблеск софитов.

На его слова лишь легко пожал плечами, ощущая, как идеально сшитая ткань пиджака скользит по спине.

— Ну, сегодня — особый случай. Такой стоит отметить.

Если говорить начистоту, то команда, наверное, изрядно перетрусила за время этой войны. Нервы были натянуты, как струны, а воздух в операционном зале пахтал потом, адреналином и горьким кофе. Слава всем богам, мы победили. А если бы проиграли? Дело было бы не только в потере денег — эти люди могли бы навсегда угодить в чёрные списки Китая, и их карьеры рассыпались бы в прах, словно высохшая глина.

— Иногда людям просто необходимо дать немного… отдушины. Чтобы могли выдохнуть и двигаться дальше, — произнёс тише.

Джерард повернулся ко мне. На его лице читалась тяжёлая, неразрешённая дума. Он помедлил, будто перекатывая на языке неудобные слова, и наконец выдохнул:

— Неужели всё действительно должно было зайти так далеко?

И тут же, словно спохватившись, поспешно добавил, понизив голос до почти шёпота:

— Не пойми превратно, не жалуюсь. Просто… всё это вышло далеко за любые рамки. Совсем.

Хорошо понимал его. Ведь вся эта эпопея начиналась как скромный проект по возведению Джерарда в кресло генерального директора. С его точки зрения, он попросил меня помочь ему завладеть троном одного маленького, пусть и богатого, королевства. А я в ответ привёл на поле боя мировые державы и развязал международную финансовую войну, от гула которой, казалось, задрожали стены. Весь мир перевернулся из-за него — конечно, он был в шоке. Честно говоря, на протяжении всего конфликта он названивал мне по нескольку раз на дню, и в трубке слышалось лишь его прерывистое, нервное дыхание и вопрос: «Новости есть?». Он был так настойчив, что мне в конце концов пришлось его номер заблокировать — иначе работать было невозможно.

Джерард тяжело вздохнул, и этот вздох был слышен даже сквозь приглушённый гул празднующего офиса.

— Если бы знал, что всё так обернётся… Я бы не стал просить. Просто думал, можно решить всё… потише.

— Более тихий путь, конечно же, существовал, — заметил на это спокойно.

— Что? Тогда почему же ты…?

На самом деле, тихих путей было множество. Будем откровенны, просто не выбрал ни один из них. По самой простой причине.

«Зачем?» — именно так звучала мысль в моей голове, чёткая и холодная.

И ведь уже говорил об этом. Создатель королей действует не для счастья принца. Ведь не просто помогал Джерарду, одновременно прокладывая ту тропу, что была наиболее выгодна лично мне. Ни больше, ни меньше.

Без лишних предисловий перешёл к сути. Его визит в такой час был красноречивее любой речи.

— Тот факт, что ты здесь сейчас, означает, что завтрашнее собрание, вероятно, пройдёт не слишком гладко.

Завтра должно было состояться квартальное собрание семейного совета Маркизов. Именно на нём планировалось официально внести предложение о назначении Джерарда постоянным генеральным директором. Для успеха нужны были голоса большинства, а значит — требовалась поддержка как минимум одного из его дядек.

— Твой старший дядя всё ещё против? — спросил его, и в голосе моём прозвучало лёгкое удивление.

Ведь уже предельно ясно дал ему понять: «Дельфи» стоит за Джерардом". Учитывая демонстрацию возможностей, которую «Дельфи» только что устроила на мировой арене, был уверен, что старик согласится, не моргнув глазом.

— Вообще-то… да. Против, — Джерард потёр переносицу, устало сглатывая. — Говорит, что нам не стоит связываться с такими… безумцами. То есть, опасными людьми.

Вот оно как. Эффект оказался обратным. Это определённо создавало проблему. Без голоса старшего дяди никак не мог сдержать своё слово. Впрочем, ситуация не была чем-то, с чем не мог бы справиться.

Потому бросил взгляд на своё запястье, где под рукавом угадывались точные контуры сложного механизма.

— Он поздно ложится?

— Что?

— Подумал навестить его. Прямо сейчас.

— Сейчас⁈ — в глазах Джерарда мелькнула тревога, смешанная с непониманием.

В ответ широко, почти по-кошачьи, улыбнулся и медленно, очень медленно кивнул.

— Да. Похоже, требуется небольшой… разъяснительный разговор.

Тетерборо, частный аэропорт. Мои шаги сегодня непривычно пружинисты, будто иду не по холодному, шершавому асфальту рулёжной дорожки, а по упругому мху. Воздух пахнет авиационным топливом, сладковатой пыльцой с близлежащих полей и свободой.

И на то была веская причина. «Сегодня ты лечу на личном самолёте».

Наконец-то его получил. Реактивный самолёт, сконструированный исключительно для меня. Не вообще, а само нутро, фарш, так сказать. Изначально из-за очередей ждать пришлось бы целый год, но благодаря нескольким точечным, щедрым «смазкам» нужных ладоней, доставку удалось ускорить вдвое. Это влетело в копеечку, но каждая копейка того стоила. В конце концов, сэкономил полгода ожидания — полгода томления, которое теперь растворилось в лёгком предвкушении.

— Ты кажешься возбуждённым. Непохоже на тебя, — прокомментировал Джерард, и я едва успел собрать своё лицо в привычную маску.

Если честно, реально был на взводе. Это был первый личный самолёт в моей собственности — за все две жизни. В отличие от арендованных, этот лайнер можно было обставить строго по своему вкусу. И первая особенность открылась, едва переступил порог.

Прямо у входа — прозрачная цилиндрическая кабина. «Это дезинфекционная камера. Она удаляет все виды загрязнений, вредные микроорганизмы и бактерии с тела и одежды за три секунды». Ну не мог допустить ни единой крупицы нечистоты в святилище своего самолёта.

«Дезинфекция завершена.»

Лёгкий, едва слышный шипящий звук, запах озона, и дверца отъезжает. За ней меня встречают белоснежные, аккуратно выставленные тапочки из мягчайшей овечьей шерсти. Сменив обувь, наблюдаю, как стюард с почти религиозным благоговением помещает мои туфли в отдельную стерилизационную капсулу. Да — никакой уличной обуви на борту. Никаких следов пыли, грязи и микробов с тротуаров мегаполиса.

— Ты что… мизофоб? — в голосе Джерарда слышалось неподдельное изумление.

Невольно скривился. А ты знаешь, насколько отвратительна на микробиологическом уровне подошва любой обуви? Ходить по дому в том, что топтал асфальт и пол общественных туалетов — для меня это за гранью понимания. Сглотнув эти слова, выдавил мягкую, снисходительную улыбку.

— Мизофоб? Вовсе нет. Просто считаю, что в поддержании чистоты нет ничего плохого.

Сегодня был готов быть снисходительным к любой реакции Джерарда. Ведь это был исторический первый полёт моего собственного крылатого дома.

— В любом случае, не хочешь осмотреть интерьер? — предложил ему, и мы двинулись вглубь салона, где каждый сантиметр был продуман до мелочей.

— Вот это — кислородный бар.

Я указал на стойку, установленную у борта. На ней — несколько хромированных баллонов и сложная система трубок, переливающихся мягким синим светом.

— Вдыхание очищенного кислорода, чья чистота на порядок выше обычного воздуха, снимает усталость и повышает концентрацию. И кислород бывает разный. Можно выбрать воздух, собранный в Альпах, на побережье Средиземного моря или на плато в Гималаях…

И это было только начало.

— Вся кожа для сидений — эксклюзивный заказ у Ferrari. Почувствуй разницу сам — это иной уровень по сравнению со стандартной кожей, — с этими словами провёл ладонью по прохладной, бархатистой поверхности кресла. Джерард молча кивнул, пальцы его скользнули по материи без особого энтузиазма.

— Акустическую систему настраивал главный инженер студии Abbey Road. Колонки делали на заказ — в их состав входит пыль лунного реголита для создания максимально чистого, кристального звука.

Кульминацией экскурсии стала спальня в хвостовой части. Дверь отъехала бесшумно, открывая взору величественную кровать king-size, возлежащую, словно трон.

— Кровать Hästens Vividus. Ручная работа шведских мастеров, таких делают всего несколько штук в год. Наполнитель — исключительно натуральные материалы. Даже конский волос используется для набивки — он создаёт неповторимое ощущение невесомости, словно спишь на облаке.

Эта кровать стоила четыреста тысяч долларов. Звучит как безумие, но стоит только прилечь — и всё встаёт на свои места. Она способна расплавить даже самое тяжёлое бессонное напряжение за десять минут.

Однако, увидев всё это, Джерард остался невозмутим. Лишь слабая тень вежливого интереса промелькнула в его глазах.

— А… да, впечатляет.

Что ж… Это немного сбивало настрой.

Всё же изо всех сил сохранил сияющую улыбку и предложил:

— Может, после взлёта попробуешь кислородный бар? Невероятно освежает.

— Нет, вообще-то просто хотел спросить тебя про китайскую сделку… — начал он, и ещё до того, как шасси оторвались от земли, Джерард погрузился в деловое обсуждение, не прекращая его и тогда, когда самолёт уже поймал восходящий поток и пошёл в набор высоты, а в иллюминаторах поплыли ватные облака.

— Из-за тебя у меня там теперь работы — непочатый край! Клянусь, мне нужно пять тел, чтобы со всем этим справиться! — его голос, полный беспокойства, заглушал даже ровный, убаюкивающий гул турбин.

Хотя Джерард и жаловался, всё его лицо излучало энергию. Глаза горели, на щеках играл румянец, а жесты были резкими и уверенными. Казалось, роль генерального директора пришлась ему как нельзя кстати.

— Особенно когда заявил, что мы не будем конвертировать активы в юанях — на меня ополчились все и вся… В итоге просто поставил их на место. Спросил:

— Вы готовы взять на себя ответственность? А я — готов.

Он был полон уверенности, будто никогда в жизни не знал, что такое сомнение или манипуляция. Что ж, рад за него…

Но честно говоря, в моей голове стучала лишь одна мысль: «Не надо было его брать». Наш путь лежал в Вирджинию. Полёт был коротким — едва ли час. А это означало, что времени насладиться ни одной из роскошных опций моего самолёта просто не оставалось… А он всё твердил о своих скучных деловых проблемах.

«Больше он на борт не поднимется», — бесповоротно решил про себя. Он не достоин моего самолёта.

Едва сформулировал это решение, как Джерард внезапно сменил тему. Его голос, только что звучавший напористо, стал осторожнее.

— Кстати, насчёт того, что ты говорил… «уговорить дядю Руперта»…

— А, это? Не беспокойся. Я всё улажу.

— Ты же не планируешь снова его… скажем так, припугнуть? — в его вопросе слышался отчётливый подтекст.

Удивлённо посмотрел на него. Серьёзно, что с ним такое? Почему он постоянно ведёт себя так, будто перед ним — рецидивист? И что значит «снова»?

— Не угрожал никому и никогда в жизни, — произнёс с лёгкой, почти невинной укоризной.

— Эх… Ладно, допустим. Но даже если твои намерения чисты, другой человек может всё равно воспринять это как угрозу, верно?

— Да, такие недоразумения порой случаются, — согласился с ним, разглядывая узор на стакане с водой.

— … Я говорю о том, чтобы дядя Руперт не misunderstand. Если это выльется в проблему на семейном совете… — он явно беспокоился, что простая «ошибка восприятия» может перерасти во что-то большее.

Но на это лишь сияюще улыбнулся, и свет от бра в салоне отразился в моих глазах.

— Всё будет в порядке. Руперт пообещает нам свой голос.

— Почему? У него нет никаких причин для этого.

— Создание этих причин и есть суть убеждения, не так ли? Тебе не о чем волноваться. О, и ещё… что бы я ни говорил, Джерард, тебе лучше помалкивать.

— Ч-что ты собираешься сказать?.. — начал он, но в этот момент мягко прозвучал звонок салонного интеркома.

«Мы скоро приземлимся в аэропорту Манассас. Пассажиров просят пристегнуть ремни.»

— Если вы пришли насчёт завтрашнего собрания — мне нечего сказать.

Как и ожидалось, Руперт встретил нас с порога, и его тон был подобен опущенной железной решётке. Он стоял в дверях своего кабинета, и от него пахло старым деревом, дорогим виски и непоколебимой уверенностью. Скрещённые на груди руки говорили сами за себя: он не намерен был слушать.

Тем не менее, заговорил спокойно, мягко, почти ласково:

— Как уже упоминал, «Дельфи» заинтересована в построении отношений сотрудничества с будущим генеральным директором Маркизов. И мы надеемся, что этим директором станет Джерард…

— Это ваша забота, а не моя. И потому имею право голосовать так, как считаю нужным, — отрезал он, и его слова повисли в воздухе, холодные и острые, как осколки льда.

Он был совершенно неуступчив. Посыл был ясен: «Если хотите моего голоса — делайте, как скажу».

Что ж, у Руперта были все основания для уверенности. «Он, наверное, думает, что у нас нет иного выбора», — промелькнуло у меня. Чтобы сделать Джерарда генеральным директором, требовалось большинство голосов семейного совета. А распределение было таким:

Боковая ветвь семьи: 20%. Управляющий трастом: 20%. Дядя Руперт: 30%. Дядя Генри: 30%.

Голоса боковой ветви я уже заручился через Патрицию, а управляющего трастом склонил на свою сторону, предложив ему несколько исключительно выгодных инсайдерских инвестиционных идей. Но даже вместе это составляло лишь 40%. В конечном счёте, Джерарду нужно было завоевать хотя бы одного из двух дядей. Это понятно любому, ну, кто хоть немного в теме.

Однако… «Десмонд никогда не проголосует за Джерарда». Дядя Десмонд, продвигавший в наследники собственного сына, изначально не был жизнеспособным вариантом. Оставался только один путь — старший дядя. Руперт прекрасно это видел и теперь использовал свою позицию как рычаг давления.

Так что тихо, почти нежно вздохнул, и этот вздох прозвучал как шелест страниц в полной тишине библиотеки.

— Позвольте поинтересоваться… почему вы против Джерарда?

К моему удивлению, Руперт ответил без малейших колебаний. Его слова вырвались резко и чётко, будто отточенные лезвия, разрезая тяжёлый воздух кабинета, наполненный запахом старой кожи и воска для мебели.

— Джерард слишком самостоятелен. Он мне даже не кровный родственник, зачем мне поддерживать такого преемника?

— То есть, вам нужен тот, кто будет следовать вашим указаниям, — мягко констатировал, ощущая под пальцами прохладную гладь деревянного подлокотника кресла.

— Именно так. Предпочту кого-то, возможно, менее искушённого, но зато послушного моим инструкциям".

Он хотел марионетку, которая танцевала бы под его дудку. Когда-то он, кажется, надеялся, что Джерард станет ею. Но теперь, когда Джерард обрёл собственную волю, Руперт больше не мог им управлять.

Спокойно кивнул, и мой взгляд скользнул по полкам, уставленным тяжёлыми фолиантами в одинаковых переплётах.

— Итак, вы хотите влияния… В таком случае, что насчёт такого варианта? Джерард мог бы навещать вас раз в неделю, чтобы выслушивать ваши мудрые советы".

Руперт уставился на меня так, будто предложил ему выпить мышьяку. Его брови сдвинулись, образуя глубокую, гневную складку.

— Вы серьёзно называете это сделкой?

— Почему нет? Мне кажется, это вполне достойное предложение.

— Приезжать каждые выходные, чтобы слушать мои наставления? Он пропустит их мимо ушей — в чём тогда смысл? — его голос зазвенел, словно лопнувшая струна.

На это спокойно кивнул ещё раз.

— Да, с точки зрения реального влияния это, возможно, немного. Но со стороны это будет выглядеть так, будто мудрый дядя наставляет племянника.

— Даже так у меня не будет реальной власти!

— Значит, вы отказываетесь?

Он фыркнул, и звук этот был полон презрения.

— Это даже не стоит обсуждения.

Я вздохнул с лёгкой, почти художественной досадой. Звук вышел тихим, но отчётливым в внезапно наступившей тишине.

— Очень жаль. Мы надеялись уладить этот вопрос быстро.

Затем посмотрел ему прямо в глаза — спокойно, без вызова, почти с сочувствием.

— Если вы настаиваете на этой позиции, у меня остаётся лишь один вариант. Мне придётся поговорить с Десмондом.

— Этот негодяй никогда не проголосует за Джерарда… — прошипел Руперт, и его пальцы непроизвольно вцепились в ручки кресла, побелев в суставах.

— Нет, не проголосует. И это знаю. Но это не важно.

—???

— А что, если мы просто поддержем сына Десмонда в качестве следующего преемника? По крайней мере, вопрос о новом генеральном директоре решится быстро.

— Что вы сказали? — лицо Руперта исказилось ещё сильнее, краска прилила к щекам, затмив обычную его бледность. Даже воздух в комнате, казалось, загустел от этого всплеска эмоций.

Джерард тоже, казалось, слегка вздрогнул, но, помня моё предупреждение, сохранил каменное выражение лица.

И продолжил ровным, методичным тоном, словно объясняя аксиому.

— Как уже и сказал, наша цель — просто обеспечить назначение следующего генерального директора. Мы предпочитаем Джерарда, потому что хорошо сработались. Но это не обязательно должен быть он.

Как только ясно дал понять, что готов бросить Джерарда, кровь отхлынула от лица Руперта, оставив его серовато-пепельным. Потому что это меняло всё.

— У меня есть сорок процентов голосов.

Если бы присоединился к стороне Десмонда, их победа была бы несомненной. Да, не мог сделать генеральным директором Джерарда с сорока процентами, но сделать преемником сына Десмонда — определённо мог.

— Чепуха! — выкрикнул Руперт, и его голос сорвался на хрипоту. — Вы никогда не бросите Джерарда! Если бы вы собирались это сделать, вы бы изначально его не поддерживали!

На это лишь легко пожал плечами, и ткань моего пиджака мягко зашуршала.

— Как уже говорил, предпочитаю Джерарда. Но я тоже не связан с ним кровными узами. У меня нет причин слепо его поддерживать.

Это была чистая правда. У меня не было никаких обязаств нести убытки и городить огород ради Джерарда.

— Всё, что мне нужно будет сделать — сказать Джерарду «сожалею». И точка. А что насчёт вас?

Тишина в ответ была красноречивее крика. У Руперта были отвратительные, пропитанные многолетней желчью отношения с братом Десмондом. И если сын Десмонда стал бы генеральным директором… Он потерял бы не просто влияние. Его могли вытеснить на самую обочину, в небытие.

— Не лучше ли выбрать Джерарда? Так вы, по крайней мере, останетесь мудрым наставником и советником.

— В-вы…! Это шантаж! — вырвалось у него, и слюна брызнула на полированную столешницу.

Невольно, прежде чем смог сдержаться, испустил утомлённый вздох. Подобные обвинения уже начинали порядком надоедать.

— Это не шантаж. Никого ни к чему не принуждаю. Выбор полностью за вами.

Никогда никого не заставляю. Ведь правда же. А значит, это и вправду не шантаж.

Чётко обозначив свою позицию, перенёс взгляд на произведение искусства у себя на запястье. Холодный блеск сапфирового стекла отразил тусклый свет лампы в кабинете.

— Однако буду признателен, если вы примете решение сейчас. В случае отказа мне придётся навестить Десмонда сегодня же — а наносить визиты слишком поздно считается невежливым.

Прошло некоторое время — тишину нарушало лишь тяжёлое, хрипловатое дыхание Руперта и тиканье маятниковых часов в углу. Но в конце концов, он сделал «рациональный выбор», выдав это скрипучим, побеждённым голосом.

Успешно «уговорив» его, снова ступил на борт своего самолёта. На этот раз — без Джерарда. После взлёта, едва успев насладиться парой минут невесомого покоя и направившись к своей роскошной кровати, почувствовал навязчивую вибрацию в кармане.

Бззззз.

Звонил не кто иной, как Большая Белая Акула. И почти безошибочно угадал, о чём пойдёт речь.

— Клуб «Треугольник», да?

Это было тайное собрание топовых управляющих хедж-фондами с Уолл-стрит. Некоторые называли его финансовым аналогом саммита. Незадолго до этого Акула приглашал меня на встречу. Но лишь в качестве гостя. Чтобы стать полноправным членом, требовалось одобрение действующих участников — утомительное условие. Поэтому отказался, вернее, откладывал ответ уже несколько месяцев.

— Тогда у меня не было выбора.

В то время был в самой гуще войны с Китаем. Посещать в таких условиях сходку хедж-фондов было бы безрассудством. Люди могли легко неправильно понять и решить, что «Сергей Платонов всё организовал в сговоре с финансистами». Закон — забавная штука. Подстрекать людей по телевизору или в СМИ совершенно законно, но делать то же самое на приватной встрече? Внезапно это становится противозаконным.

Так или иначе…

— Ты теперь немного более свободен? — раздался в трубке его низкий, узнаваемый голос, похожий на скрип старого дерева.

— Да, думаю, смогу выкроить время.

— Тогда насчёт той встречи, о которой я говорил ранее…

Как и ожидалось, речь шла о клубе.

— В последнее время был очень занят… Но если примете — с радостью приду.

— Понимаю.

В трубке повисла краткая, но красноречивая пауза, заполненная лишь лёгким шипением связи. Затем Большая Белая Акула продолжил:

— Но на этой встрече есть одно правило.

— Правило?

— Да. От новичков требуется представить инвестиционную идею, чтобы доказать свою квалификацию.

— Доказать свою состоятельность, значит… — и позволил лёгкой иронии зазвучать в голосе.

По тому, как он замолчал, было ясно — ему немного неловко это говорить. В конце концов… Я — тот, кто поставил на колени Китай, и меня уже выбрали «Человеком года» по версии TIME. Говорить о «квалификации» с таким человеком? Это звучало несколько нелепо. Даже в голосе Акулы слышалось смущение, когда он добавил:

— В общем, правила есть правила.

— Не беспокойтесь. Понимаю. Правила есть правила — потому приду подготовленным.

Едва мы завершили разговор…

Дзинь!

Зажёгся знак «Пристегните ремни». Мы уже готовились к посадке. Из-за звонка не получил и пяти минут сна в небесах. «Что ж, ничего не поделаешь…» — мысленно вздохнул. Перелёт и так был недолгим — всего тридцать минут прыжка из Вирджинии.

«Вскоре мы прибудем в Филадельфию.»

Однако…

В ту же секунду, как услышал «Филадельфия», моё настроение бесшумно и безостановочно пошло ко дну, словно камень в тёмную воду. Воздух в салоне внезапно показался спёртым. Сюда, в этот город, меня приводила лишь одна-единственная причина.

Появился новый пациент для «Русской рулетки».