Деньги не пахнут 9

Глава 6

Когда смотрел на всё это безумие, меня пробивало на тихий, почти злорадный смешок: «Все опять думают одно и то же…» — и даже не подозревают, как скоро почва уйдёт у них из-под ног.

В воздухе уже висел запах грядущего перелома, едва уловимый, как озон перед грозой. Ведь хорошо помнил, как это случилось раньше — в той прошлой жизни, которую никто, кроме меня, не мог вспомнить. Именно в этот момент, когда весь мир твердил одно, Китай вдруг сделал невозможное: они сами, своей рукой, толкнули юань вниз. Резко, хлестко, почти с яростью человека, который рубит собственную тень.

В ту августовскую ночь 2015 года, когда влажное пекло Пекина стояло над городом, Народный банк Китая опустил стоимость юаня на 1.9% за один удар. А потом ещё и ещё — и вот уже 3% исчезли, будто испарились в сухом жарком ветре. Мир хрустнул. Фондовые рынки поскользнулись, словно на чёрном льду: Dow Jones рухнул на тысячу пунктов, Nikkei обвалился на 7%, и казалось, что воздух на биржах пахнет горелой изоляцией, как на электроподстанции после короткого замыкания.

Но самой глубокой, самой вязкой болью это ударило по ним же. Внутри Китая поднялась волна паники — богатые, словно стая испуганных птиц, рванули свои капиталы за границу. Денежный поток забурлил, стал мутным, бешеным, пахнущим сыростью банковских хранилищ. Китай, захлёбываясь, сжёг почти триллион долларов резервов — триллион, Карл! — лишь бы остановить кровотечение. Но доверие уже было разбито, будто стеклянная крышка на полу кухни.

А ведь никто не понимал — зачем они это сделали? Зачем сами подарили себе такую рану? Тогда аналитики твердили своё: «Экономика хуже, чем кажется», «Экспорт нужно спасти», «Стагнация подбирается к порогу». И в этих словах был смысл, конечно. Китайская фабрика мира буксовала, и власти пытались поддать жару, опуская курс. Но это был лишь блестящий фантик, прикрывавший гнилую сердцевину.

Правда всплыла только в 2021 году, как тёмная туша кита, внезапно поднимающаяся со дна. В тени, за годами молчания, скрывалась огромная финансовая сволочь — нечто по размеру с экономику Германии, чёрная дыра, готовая проглотить свет. Лишь единицы догадывались, что что-то гниёт. И это не совпадение, что именно тогда легенды Уолл-стрит начали целиться в юань. Они унюхали беду, как акулы кровь в воде. Они знали, что проблема есть — просто не понимали её масштаба.

А я понимал. Понимал до последней гнилой жилки. И знал эту смертельную слабость Китая, ту, о которой они молили небеса, чтобы она оставалась в тени. И знал, что если им придётся обесценить юань, чтобы спрятать её — они сделают это, не моргнув.

Поэтому наша ставка обречена была на успех. Хоть Крейн — холодная, выверенная, как сталь хирургического скальпеля, — и смотрела на меня с тревожной складкой между бровей.

— Я не сомневаюсь в тебе, Шон… но не могу понять, почему Китай добровольно допустит падение юаня. Им это почти ничего не даёт… и потом, они же не станут признавать поражение перед таким молодым фондом, как наш.

Она была права в одном: Китай — страна гордости, густой, вязкой, как смола. Они не склонят голову перед новичком. И уж точно не признают поражение.

А сейчас провёл пальцами по столу, чувствуя подушечками шершавость лака, запах ароматного чая, который давно остыл, но всё ещё отдавал запах. И сказал:

— Ты права. Они не сдадутся. Поэтому сам пойду и договорюсь.

Когда произнёс это короткое слово — «переговоры» — оно будто звякнуло в воздухе, как тонкая ложка о край стеклянного бокала. А Крейн, услышав, мгновенно побледнела, словно из неё вытянули кровь.

— Ты же… не собираешься вести себя так же, как тогда с мистером Пирсом? Ты ведь не думаешь… провернуть что-то подобное против Китая…? — голос её дрогнул, как струна, которая вот-вот лопнет.

Она, как операционный директор, знала слишком много. И уж сцены, связанные с моими «убеждениями» Пирса, точно не выветрились из её памяти. Но при этом её удивление казалось странным. Вроде бы она уже должна была привыкнуть.

— С Пирсом всё же закончилось хорошо, верно? — спросил её прямо, легко и почти лениво.

И это была правда. Во время заварухи вокруг Лау другие банки тонули под волной критики, будто в них швыряли мокрые мешки с грязью. А единственным, кто сохранил лицо, остался «Голдман». Более того, Пирса теперь прочат в будущие главы банка. И всё это — лишь потому, что он в своё время принял мои методы убеждения.

— Я всегда стремлюсь к результату, выгодному всем сторонам, — сказал так спокойно, словно речь шла о том, как делить кусок пирога.

Крейн молчала — плотное, напряжённое молчание, почти слышно, как у неё пересохло горло.

— Если человек не враг… готов делиться. Готов искать общее. Но… — и тут чуть приподнял брови. — Всё зависит от того, как пройдут переговоры. Может случиться и так, что общий язык мы не найдём и разойдёмся врагами.

Она сглотнула. Даже запах воздуха изменился: стал более сухим, плотным, будто офис нагрелся на пару градусов.

Она ясно поняла скрытый смысл: если разговор сорвётся — Китай станет для нас настоящим противником.

— Но можешь не волноваться, — продолжил уже мягче, словно рассказывал, что собираюсь приглушить свет в комнате. — Абсолютно уверен, что смогу уладить всё мирно. Мы решим это через диалог.

— Диалог… то есть… нам стоит связаться с китайским посольством? — осторожно спросила она.

— Нет. Пока рано.

— Рано? — она вскинула глаза.

В ответ улыбнулся, слегка отклонившись назад в кресле, чувствуя под ладонью прохладный, гладкий край стола.

Ведь уже говорил тебе. Наш замысел — это появление Дельфийского Оракула.

— Но… разве мы уже не добились шума? Мир и так на ушах… — она опустила взгляд на газету рядом, будто та сама вызвала у неё озноб.

Полосы кричали жирными чёрными заголовками:

«США и Китай столкнулись лбами… мир вступает в новую фазу борьбы за мировое господство»

«Первая валютная война за 30 лет после кризиса фунта… мировые рынки в красной зоне»

Для неё это уже была вершина. Мировой дебют, фейерверк, аплодисменты. А вот для меня — только увертюра.

— Дельфийский Оракул, — сказал спокойно, ощущая, как эти слова словно вибрируют в воздухе, — делает не просто пророчества.

Есть главное условие: к ней должны приходить правители мира. Лидеры. Люди, принимающие решения, от которых дрожит карта земного шара.

Пока они не пришли — Оракул ещё не родился. Мы должны ждать. Терпеливо. Спокойно. До того момента, когда мир сам постучится в дверь.

А между тем правительство США кипело, как кастрюля с водой, забытая на сильном огне. Лица чиновников были натянуты, шаги резки, воздух в кабинетах — тяжёлый, пахнущий потом, бумагой и отчаянием.

Как только Сергей Платонов объявил о начале атаки, Китай тут же выпалил ответ, жёсткий, как удар металлической дверью:

— Действия Сергея Платонова представляют собой организованный акт финансового терроризма, угрожающий национальной безопасности Китая. Если правительство США позволит ему действовать, это будет расценено как молчаливое одобрение попыток дестабилизировать китайскую экономику.

Вашингтон вздрогнул.

В официальном заявлении они, конечно, держались благородно:

— США уважают принципы свободного рынка. Неправомерно вмешиваться в решения частных инвесторов и финансовых структур…

Ну да. Если бы они возмущались каждый раз, когда Уолл-стрит что-то шортит, биржа бы просто рухнула. На публике — спокойствие. А за закрытыми же дверями — паника.

— Мы не можем оставлять это без контроля! Надо срочно стабилизировать ситуацию! — крики летали по кабинетам, как испуганные птицы.

В сентябре ждали визита китайского лидера. Всё готовили: улыбки, рукопожатия, прессу, атмосферу примирения… А теперь всё рушилось. Хуже того — могла начаться настоящая цепная реакция.

— Китай держит огромный объём казначейских облигаций США. Если они бросят их на рынок…

— Они могут ввести ограничения для американских компаний на своей территории.

— Это ещё не самое страшное! Главный стратегический ресурс сейчас — редкоземельные элементы. А Китай почти монополист. Если они решат перекрыть нам экспорт…

Чиновники в зале извивались, как люди, оказавшиеся в комнате, где пожар уже подбирается к дверям. Пахло тревогой, горячим пластиком и чем-то металлическим, словно воздух стал тяжёлым от ржавчины.

Правительство металось, словно человек, который пытается схватить дым голыми руками. Они звонили и звонили Сергею Платонову, но в ответ раз за разом слышали ровный, ледяной голос его секретарши — ни дрожи, ни сомнения, будто у неё под кожей не кровь, а прозрачный ледяной поток.

— Разве правительство не заявляло, что придерживается принципа невмешательства в финансовый рынок? — спокойно напоминала она. — В таком случае генеральный директор не видит причин обсуждать свои инвестиционные решения.

Слова её звучали как тихий звон стекла — холодно, твердо, без единой трещинки.

— Но ситуация критическая! — голоса чиновников звенели от напряжения, как ржавый металл, который гнут через силу.

— Сейчас, — продолжала секретарша уже почти устало, — даже если Сергей Платонов отступит, это уже мало что изменит.

И это была правда. Маленький снежок, который он пустил с вершины, теперь мчался вниз как громадный ревущий лавинный вал — одна только мысль о нём вызывала чувство холодка в спине. Даже если он бы попытался остановиться, толпа инвесторов, вцепившихся в шорт, уже не собиралась отступать — они чувствовали кровь в воздухе.

— Мы не пытаемся вмешиваться в инвестиции, — оправдывались чиновники, и от их голоса пахло отчаяньем, кислым, как холодный пот. — Речь идёт о национальной безопасности, о международных отношениях!

Секретарша будто на секунду смягчилась, в голосе появился едва заметный оттенок сочувствия.

— Вы, должно быть, хотите услышать прогноз глобальной экономики. Тогда вам нужно обращаться в Институт Делфи. Pareto занимается инвестициями — политикой занимается Делфи.

И вскоре растерянных представителей правительства провели в кабинет Патриции, директора Института. В комнате пахло бумагой, спокойствием и чем-то едва уловимым — будто теплым молоком с корицей, которое подают тем, кого хотят успокоить.

— Нам нужен прогноз, — едва ли не выкрикнули они. — И меры! Что делать, чтобы это не взорвалось дальше?

Патриция улыбнулась так мягко, что напряжение в комнате на миг растворилось.

— Прошу, не волнуйтесь. Всё разрешится мирно.

— Как?..

Она выждала паузу — такую тяжелую, что за окнами даже ветер, казалось, приглушил дыхание.

— Мы можем предоставить исход. Но детали — только для клиентов. Если вам нужна глубокая консультация, подайте запрос официально.

Она говорила тихо, но в её голосе слышалась уверенность человека, для которого хаос — лишь ещё одна форма порядка. На секунду создавалось ощущение, что она видит то, что скрыто за плотным туманом будущего.

— Если мы подадим запрос, — спросили чиновники, — когда получим результаты?

— Это зависит от сложности. И… желательно, чтобы мы могли поговорить с тем, кто принимает финальные решения. Так влияние нюансов будет минимальным.

Так Институт Делфи стал официальным аналитическим центром правительства, а Патриция — человеком, получившим право личных встреч с президентом.

Платонов сдержал своё слово. Он обещал сделать так, чтобы она стала главой организации, достаточно влиятельной, чтобы её принимали на уровне президента. Он сделал это.

И всё же… Патриция чувствовала странное послевкусие, словно съела что-то сладкое, но в глубине языка осталась горчинка.

— Почему же ощущение, будто он меня обвел вокруг пальца? — мелькнуло у неё.

Но нет — её никто не обманывал. Просто то, что она когда-то приняла за красивую метафору, стало буквально живым. Она превратилась в современную жрицу-оракула, чьи слова о грядущих бедствиях слушают мировые лидеры. И от этого у неё по коже пробежал легкий холодок — почти приятный.

Она только вздохнула, когда в кабинет вошёл её секретарь.

— Президент МВФ и Всемирного банка срочно просят о встрече…

— Хорошо", — ответила она, и её голос был ровным, как гладь тёплой воды.

Обе организации теперь тоже находились у Делфи на консультационном обслуживании. И сейчас они буквально утопали в собственных проблемах. Китай не ограничился дипломатическим протестом — он давил со всех сторон, как медленно сжимающиеся тиски.

— Что нам делать? — спросили представители международных структур.

Патриция, словно мудрая наставница, лишь мягко улыбнулась.

— Вы и так знаете.

Они знали. Просто хотели услышать подтверждение, как человек, который ищет знак в ночном небе.

— Оставайтесь верны своему предназначению, — сказала она спокойно. — Делайте то, ради чего вы созданы как международные организации.

И вскоре по миру разошлось их заявление:

— Мы уважаем принципы свободного рынка. Однако сейчас, как никогда, необходима координация между государствами для сохранения устойчивости мировой финансовой системы.

Слова эти легли на мировые биржи, как тяжёлый, но успокаивающий туман.

По сути это означало одно:

«У нас тоже нет чудесной пули. Мы не можем наказать государства, мы не можем заставить их что-то делать. Всё, на что мы способны, — попытаться хотя бы поговорить.»

И это было единственным, что могли выдавить из себя эти слабые, почти беспомощные международные организации.

Мир начал кипеть.

Страны за странами повышали голос, словно в огромном, пахнущем перегретым металлом зале кто-то сорвал тормоза и дал толпе свободу.

— Падение юаня станет катастрофой для всей Азии! Наши валюты посыплются вслед, как домино…

— Это же очевидная валютная манипуляция, откровенный демпинг! Наш экспорт рухнет!

— Почему вы вмешиваетесь в нашу денежно-кредитную политику⁈

Крики летали по миру, как осколки стекла, режущие слух.

Страны-экспортёры чувствовали приближение беды — им чудился запах дешёвого китайского товара, заполняющего их рынки, как затхлая вода, просачивающаяся под дверь. Те, кто займы брал в юанях, едва не плакали — в их голосах стояла солоноватая горечь страха.

Но сильнее всего всех давила неопределённость. Она расползалась, как холодный туман, покрывающий кожу липким инеем. Никто не понимал, где именно ударит следующий финансовый вал.

И вот в такую минуту… Если бы вдруг нашёлся кто-то, кто мог бы заглянуть за край тумана, увидеть то, что скрыто в завтрашнем дне… Или просто тихо, почти ласково, произнести: «Всё будет хорошо.»

И удобным образом такая дверь в будущее уже существовала.

— Да, Институт политики Делфи слушает.

Делфи превратился в тихий центр мировой нервной системы. Не только американские чиновники или международные структуры — даже лидеры зарубежных государств стали обращаться туда за предсказаниями, словно к древнему храму, где стены помнят шёпот веков.

Казалось, что их звёздный дебют подошёл к финалу.

Но Сергей Платонов лишь покачал головой, и от его слов словно повеяло сыроватым ветром.

— Рано. Нужно подождать ещё немного.

— Подождать? Но ведь главы ведущих держав уже сами приходят к нам…

— Нет. Скоро придут другие.

И ждать действительно пришлось недолго.

Посетители потянулись к Делфи снова — но на этот раз это были не президенты, не министры. Двери открывались, и внутрь врывался запах строгости, дорогих костюмов и перестраховки — пришли монстры финансового мира.

— Мы хотели бы получить консультацию по управлению рисками…

Эти люди не торговали политикой. Они управляли капиталом — огромным, тяжёлым, как океанская толща. Пенсионные фонды, суверенные фонды — массивные структуры, от чьих движений дрожали целые рынки.

— Мы не собираемся на этом зарабатывать, — оправдывались они. — Просто часть наших активов привязана к юаню, и нам нужно понять, стоит ли хеджироваться.

Их интерес был не в прибыли, а в сохранности. Они пахли осторожностью, как страховой агент, который всегда держит под рукой запасной план.

Громадные холдинги в юанях висели над ними тяжёлым грузом. Газеты ежедневно пестрели заголовками о падении китайской валюты — слова будто источали холод железа.

Патриция, та самая новая «оракул», выслушивала всех спокойно, её голос был мягким, как тёплый плед.

— Ситуация скоро стабилизируется. Но хедж — это инструмент, созданный именно на такие времена. Делайте то, что считаете нужным.

Хотя истина была проста — их решение уже было принято.

Хеджирование — это страховка. А тот, кто отвечает за триллионы, купит страховку даже тогда, когда ему скажут: «Пожара нет». Просто чтобы ночью спалось хоть немного спокойнее.

Они сбрасывали юаневые фьючерсы, переводили активы в доллары, приобретали пут-опционы, будто укрывались бронёй, каждый по-своему.

Результат не заставил себя ждать.

«Хеджирование юаневых рисков пенсионными фондами приближается к 2 трлн долларов…»

«Премия по CDS Китая выросла на 30 б. п… Давление на юань усиливается»

Падение юаня ускорилось. Хотя сами пенсионные фонды были вовсе не хищниками — наоборот, огромные и спокойные травоядные. Но иногда именно такие громады опаснее хищников: стоит им двинуться, и земля дрожит.

Дом Китая уже трещал под натиском муравьёв, гиен, львов и тигров. И вот теперь на крышу забрались и слоны, и бегемоты.

И лишь тогда Сергей Платонов тихо произнёс:

— Теперь этого достаточно.

— То есть… настал момент?

— Да. Пора начинать переговоры. Свяжитесь с китайским посольством.

Дебют Делфи состоялся полностью. За короткое время они превратили мировую элиту в своих благодарных клиентов.

Цель была достигнута.

И подошло время решать то, ради чего всё это затевалось.

В сердце политического Китая, там, где за высокими стенами смешиваются запах старого лака, холодного мрамора и напряжённого человеческого дыхания, кипела суета. Огромный зал, служивший одновременно домом и рабочим логовом высшего руководства страны, был набит чиновниками до отказа. Воздух вибрировал от приглушённых голосов и нервного шуршания бумаг.

Собрание вёл вице-премьер Лю Вэйган — человек, на плечи которого легла задача остановить бурю. Но его лицо, жёстко подсвеченное потолочными лампами, было будто высечено из камня тревоги: губы сжаты, брови сведены, пальцы то и дело нервно касались стакана с остывшим чаем.

— Мы больше не можем тянуть! — сорвался он голосом, в котором звенел металлический надлом. — Чем дольше ждём, тем быстрее разрастаются эти чёртовы короткие позиции. Они растут, как проклятый снежный ком!

Прошло около двух недель с тех пор, как Сергей Платонов объявил о своей массированной атаке. Сначала казалось, что эта игра — лишь развлечение крупных хедж-фондов. Но потом в движении начались тяжёлые шаги: институционалы, фонды, даже консервативные игроки. Масса ставок перевалила за 150 миллиардов — тяжёлый, давящий вес.

Народный банк Китая отчаянно скупал юань, пытаясь удержать курс, будто руками останавливая лавину.

— Мы уже спалили 250 миллиардов! — выкрикнул один из экономических советников, глаза его блестели от бессонных ночей. — Ещё немного, и половины наших резервов просто не станет!

Они тушили пожар, но стены всё равно трещали, и запах гари становился всё резче.

Дипломаты тоже приносили дурные вести.

— Давление растёт, — докладывал представитель МИДа, от волнения дыша так тяжело, будто он бежал сюда всю дорогу. — Торговые партнёры требуют заранее предупреждать, если мы собираемся девальвировать юань…

Китай уже использовал все каналы, проклиная публично «финансовый терроризм Сергея Платонова», но ни разу не сказал ни «да», ни «нет» о возможном снижении курса. Эта туманная тишина только разжигала огонь паники.

Даже союзники начали страховаться — продавали фьючерсы, покупали хедж, будто на всякий случай готовились к шторму. По сути, они тоже становились участниками давления на юань. Предательство? Нет — просто инстинкт самосохранения.

Лю Вэйган стиснул зубы так, что послышался едва уловимый хруст.

— Если бы мы начали раньше…

План Пекина был изначально прост и элегантен: добровольно ослабить юань. Но Платонов оказался быстрее. Теперь всё перевернулось с ног на голову.

— Если снизим курс сейчас… — сказал кто-то, голос дрожал от ярости, — это будет выглядеть так, будто мы прогнулись под западный капитал!

Если бы Китай сделал это первым — можно было бы подать всё, как «стратегическую корректировку ради экспорта». Красивый жест сильной державы.

Но теперь это выглядело бы как знак поражения.

— Мы снова склоняем голову? — гулко отозвался другой чиновник. — Как народ это примет⁈

Тут же, как тень, в воздух поднялось слово, от которого в Китае холодеют сердца: «век национального унижения». Опиумные войны. Навязанные договоры. Пинки колониальных держав. И вот теперь, когда страна наконец поднялась, запах того унижения вдруг снова ощутимо повис в воздухе.

Если бы Китай проиграл сейчас — виновными сделают правительство. И не просто правительство — саму идею силы.

— Так что же вы предлагаете? Держать курс любой ценой? — осторожно спросил заместитель министра финансов, чьи пальцы дрожали, когда он переворачивал страницу отчёта.

Он замолчал, а затем выдвинул главный аргумент — холодный, как сталь.

— Вы ведь не забыли, почему мы вообще заговорили о снижении курса?

В комнате стало так тихо, что было слышно, как гул кондиционера вибрирует в металлической решётке.

— На нас смотрит весь мир. И многие уже почувствовали присутствие «Тени». Если продолжат копать…

— Если раскроют истинную сути «Тени», — сказал кто-то, едва шепча, — рынок рухнет в панике. Нам нужно отвлечь внимание. Срочно.

В этом и заключалась главная причина возможной девальвации — увести взгляды, дать рынку другую цель для обсуждения.

— И потом, — добавили экономисты, — снижение курса — самый быстрый способ заткнуть дыру. Дешёвый юань принесёт валюту через экспорт. Быстрее любых реформ, быстрее любых обещаний.

Им нужно было собрать деньги. Много. Быстро. Чтобы погасить то, что скрывалось в тени.

Из груди Лю Вэйгана вырвался глубокий, глухой вздох, словно из него выкачали воздух.

— Значит… избежать этого нам не удастся…

Решение, казалось, висело в воздухе, густом и душном, словно спертый запах старой бумаги, разогретой настольными лампами. Заместитель министра, скосив глаза на разложенные перед ним папки, говорил твердо, почти сухо, будто стучал костяшками пальцев по деревянной столешнице:

— Если уж идти этим путем, надо хотя бы смягчить последствия.

Он провел ладонью по шероховатой бумаге документов, словно пытаясь стереть тревогу, въевшуюся в строки отчетов.

— Самое разумное сейчас — негласно выйти на переговоры с теми, кто играет на понижение. Договариваться, шаг за шагом опуская курс…

Но едва его голос стих, в воздухе взвилось раздраженное фырканье. Вице-премьер почувствовал, как поднимается жар в груди, и бросил взгляд, полный горькой усмешки:

— Переговоры? Ты забыл, с кем имеешь дело? С Сергеем Платоновым.

Имя прозвучало тяжело, гулко, словно удар по пустой металлической бочке. Разговор оборвался — заместитель министра нахмурился, не найдя слов.

Кто такой этот Сергей Платонов? Человек, который уже однажды смял их фондовый рынок и теперь разжёг валютную войну. Его в коридорах власти называли коротко и неприятно — «бешеная собака». И в этом определении не было преувеличения: кто еще способен наброситься на целую державу без малейшего повода?

Но всё же именно с этим человеком им предстояло бы вступать в переговоры. Представить себе разумный разговор с ним было так же трудно, как представить мирный рык волка, захлопнувшего пасть в сантиметре от лица.

В этот момент кто-то за столом тихо, но отчетливо произнес:

— А что если его просто убрать?

Эти слова проскользнули по комнате, как ледяной сквозняк. Заместитель министра иностранных дел вскочил так резко, что стул жалобно скрипнул по полу:

— Ты что несешь! Сергей Платонов сейчас под пристальным взглядом всего мира! Если он «исчезнет», все пальцем на нас укажут! Мы и так вот-вот входим в корзину СДР МВФ — и тут такое? Хочешь, чтобы на нас повесили ярлык страны, где любой, кто трогает курс, пропадает бесследно? Это будет пожар, который мы не потушим!

Военный, не моргнув, пожал плечами, словно обсуждал не судьбу человека, а неисправный механизм:

— Я не про ликвидацию. Скорее… социальная смерть.

Эти слова, наоборот, зазвучали мягко, почти ласково, но от этого только холоднее стало в комнате. Вице-премьер приподнял голову, и в глазах его мелькнул тонкий, опасный блеск.

Он повернулся к руководителю разведки:

— Ты ведь начал копать под него заранее. Говорил, что у Платонова есть следы хищений?

Вопрос был надеждой, протянутой как спасательная веревка.

Но разведчик тяжело выдохнул, будто нес на плечах каменный мешок:

— Нет… не хищения. Он тратил собственные деньги. Более того… всё ушло на оплату лечения людей без страховки, с редкими заболеваниями.

Комната будто сжалась. Несколько человек переглянулись — недоверие смешалось с растерянностью. В голове никак не укладывалось: человек, развязавший финансовую бурю, тратит миллионы на больных детей и взрослых, о которых никто не вспомнит?

— И это была внушительная сумма, да?

— Остальное, похоже, он вложил в исследования редких болезней. Он влил миллиард долларов в рискованный проект — разработку методов лечения с применением ИИ…

Молчание простерлось над столом, тяжелое, как туман перед грозой.

Нацсоветник первый нарушил его, тихо пробормотав:

— Хитрец.

Он постучал пальцами по столу, будто проверяя его прочность.

— Он специально заранее подготовил все эти «добрые дела». Понимал, что однажды его начнут копать. Это… предупреждение."

— Предупреждение?

— Да. Тихий намек: «Копайте сколько хотите, ничего не найдете».

— Ты уверен, что это предупреждение?

— Посмотрите на его поведение. Он никогда не реагировал пассивно. Только расчет, только инициативные удары. Человек, который первым объявляет валютную войну, — это же не тот, кто будет спокойно сидеть и ждать. Представьте, что он сделает с теми, кто полезет в его прошлое?

По комнате прошел едва уловимый толчок — страх, который никто не хотел показывать, но каждый почувствовал.

Потому что невозможно предсказать, как поведет себя бешеная собака, когда залезут в ее логово.

Кто-то осторожно предложил:

— Тогда… может, ударим по его алгоритму?

— По алгоритму?

— Ну да. Даже если он гений, он не мог построить систему в одиночку. Должны быть разработчики. Через них можно выяснить слабости. Если в системе есть брешь — можно обвинить его в дестабилизации рынка.

Но разведчик, словно уже знал конец этой истории, опустил голову:

— Разработчик умер.

— По крайней мере, удалось узнать, кто он?

— Да. В начале 2014 года Платонов купил ноутбук умершего программиста у семьи за 5 миллионов долларов. Сказал, что когда-то поручал ему важный проект и опасается утечки закрытых данных.

Слова прозвучали так ровно, что стало ясно — след тупиковый.

Разработчик, вероятнее всего, действительно создал этот алгоритм. Но теперь, когда он в земле, любые слабости системы похоронены вместе с ним.

И от этого в комнате снова стало душно, как будто воздух пропитался запахом ржавчины и безысходности.

Тяжелое, тягучее молчание заползало в комнату, будто сырой ночной туман, когда кто-то из сидящих процедил сквозь зубы:

— Черт побери… будь он жив, мы бы, может, и вытянули из него что-нибудь.

Фраза повисла в воздухе, как запах гари после взрыва. Стало еще мрачнее, будто лампы над столом начали тускнеть сами по себе.

И вдруг — резкий, сухой стук.

Кнок-кнок!

Дверь чуть дернулась, потом распахнулась, и на пороге показался молодой секретарь. Он словно привнес с собой порыв холодного воздуха, пахнувшего улицей и мокрым асфальтом.

— Прошу прощения, товарищ вице-премьер, из Вашингтона пришло срочное сообщение.

Лю будто ощутил, как раздражение буквально поднимается по позвоночнику горячей струей. Он отрезал, не поднимая глаз:

— Я же сказал — пускай сами разбираются с дипломатией. У нас сейчас дела есть поважнее…

Секретарь сглотнул, бумага в его руках тихо зашелестела.

— Это… Сергей Платонов из Pareto Innovation. Он связался с посольством.

Тишина упала, как если бы кто-то пустил в комнату тяжелый мешок с песком.

— … Что? Ты сказал… Сергей Платонов?

— Да, все верно.

— И чего же он хочет?

Секретарь выглядел так, будто говорил что-то невероятное:

— Он предлагает перемирие.

Слово «перемирие» будто оттолкнулось от стен и разнеслось эхом. Все лица вокруг мигом изменились — кто распахнул глаза, кто замер с приоткрытым ртом.

В вашингтонском офисе Pareto воздух был густой от запаха кофе, напряжения и работающих серверов. Секретарь по имени Николь пыталась как можно сдержаннее докладывать:

— Китайская сторона предложила и время, и место. В этот четверг, в их посольстве…

Но договорить ей не дали. Реплики посыпались, как горох по столу.

— В посольстве? Да вы что, с ума сошли!

— Ну ладно вам, что они там сделают? Если захотят что-то провернуть, они это сделают не там…

— Да вы подумайте! Они же его не отпустят! Шагнет туда — и всё, останется там навсегда!

— Сначала задержат, потом будут давить… возможно, и пытки…

Сотрудники Pareto фантазировали об ужасающих вещах с такой легкостью, будто обсуждали кино. Я — Сергей Платонов — не вмешивался в этот хор страха и нервов, а повернулся к Николь:

— Они хоть как-то давили? Звучали агрессивно?

— Нет. Наоборот. Гарантировали безопасность, и даже сказали, что готовы изменить место, если мы не уверены.

То есть — блефовали. Вызывали меня к себе, будто заманивали в логово, надеясь, что сам клюну на приманку.

Естественно, идти в «их» территорию даже и не собирался.

Посольство — вроде американская земля, но по факту их дом со своими законами. Если бы что-то произошло, они бы спокойно сказали: «По нашим законам это не преступление».

Нет уж.

— Тогда место выбираем мы.

Но в голове не вспыхнуло ни одной подходящей локации. Каждое место либо слишком публичное, либо слишком изолированное, либо слишком предсказуемое. Безопасность должна быть абсолютной, а встреча — тихой, без лишних глаз.

Я уже начал перебирать варианты, когда Гонсалес поднял голову:

— Могу заняться этим.

Честно говоря, напрягся. Интересы Гонсалеса в основном вращались вокруг выпивки, женщин и азартных игр. Трудно было ожидать, что его источник даст место, где тебя не похитят между вторым и третьим этажом.

Но…

— Есть агентство, которым моя семья всегда пользуется в Штатах.

Фраза прозвучала неожиданно солидно. Если уж состоятельная латиноамериканская семья кому-то доверяла вопросы безопасности, значит, люди там серьезные.

— Ладно. Поручаю это тебе.

Прошло несколько часов, прежде чем в офис вошел массивный мужчина. С порога чувствовалось, как его присутствие меняет воздух: пахло кожей, оружейным маслом и чем-то металлическим, едва уловимым. На руках — шрамы, выглядывающие из-под формы; на лице — спокойствие человека, который видел слишком много.

Гонсалес сиял, словно представлял суперзвезду:

— Тим Слэйер. Он будет отвечать за безопасность Сергея на всей встрече.

И принялся перечислять его боевую биографию — впечатляющую, как список подвигов из военной хроники.

Бывший боец спецназа США. Участвовал в операциях против южноамериканских картелей. Работал в частных армиях на Ближнем Востоке. Знал тактическую работу так же уверенно, как другие знают таблицу умножения.

Он стоял спокойно, выпрямившись, будто уже оценивал обстановку — вентиляцию, возможные укрытия, углы обзора.

И от этого запах опасности и профессионализма стал почти осязаемым.

Он вошёл так, будто вместе с ним в помещение прокатилась невидимая волна холода. Казалось, что воздух уплотнился, стал вязким, словно густой туман перед рассветом. В тот момент поймал себя на мысли: «Да он же сам ходячее оружие.» В нём ощущалась тишина хищника, который слишком хорошо знает, как выглядит последняя секунда на лице врага. Даже запах от него был особым — смесь металла, машинного масла и свежего кожаного снаряжения.

Слэйер молча развернул огромную карту; краешки её чуть поднялись, и едва слышно хрустнула плотная бумага. Свет лампы поблёскивал на её лаковом покрытии, будто на гладкой поверхности воды.

— Если мне скажут похитить вас в Нью-Йорке, — произнёс он тоном врача, ставящего диагноз, — скажу, что это возможно где угодно. Тут, — он стукнул пальцем по карте, — человек может исчезнуть в толпе, как капля дождя на мокром стекле. И никто не заметит.

По спине пробежал неприятный холодок, будто кто-то приложил к позвоночнику ледяную монету.

— В похищениях важно не предотвратить сам момент, — продолжил он, — а обеспечить возможность вытащить вас обратно. А для этого нужна абсолютная видимость. Представьте голую равнину, где нет ни одного дерева.

— И есть что-то похожее рядом с Нью-Йорком? — спросил его, хотя уже начинал догадываться.

— Есть аналоги.

Он ткнул в карту в сторону голубой, почти сияющей области.

— Море.

Через двое суток всё было готово.

Место встречи — океанская гладь, бескрайняя, пахнущая солью, водорослями и чем-то свежим, почти металлическим. Ветер срывал с волн белую пену, и она летела в воздухе, щекоча кожу.

По плану Слэйера процедура встречи была намеренно запутанной, как старинный шпионский ритуал.

Сначала яхта уходила ровно на ту точку, что была заранее согласована, и замирала там, покачиваясь на мягких волнах. Затем две группы — наша и китайская — подходили на отдельных катерах. Моторы гулко урчали, отдавая вибрацией в грудную клетку.

Обе команды безопасности поднимались на борт, будто врывались в стерильную лабораторию, и прочёсывали яхту от носа до кормы. Экипаж — проверенный, нервный, с запахом солнцезащитного крема и морской соли на одежде — пересаживали к нам.

И только затем я и китайские представители должны были ступить на яхту. Так, чтобы остались только мы — без свидетелей, без лишних ушей. Лишь шум волн о корпус и далёкий крик чаек.

От Китая приехали двое.

Первый — спокойный, словно утренний туман, мужчина с мягким голосом и аккуратными жестами. Второй — средних лет, с острым, цепким взглядом, будто он режет собеседника глазами.

Более приветливый мужчина протянул руку:

— Посол Ян Цингуй. А это…

— Знаю. Вице-премьер Лю Вэйган, верно?

То, что человек его уровня приехал лично, говорило одно: дело пахло политическим керосином.

— Хорошо. Значит, будут полномочия решать на месте.

Это было даже выгодно мне: сегодня мне предстояло не только убедить их, но и попросить кое о чём. Если бы пришёл один посол, ему пришлось бы писать наверх. А Лю решал судьбы быстрее, чем некоторые заполняют документы.

Я улыбнулся, протягивая руку:

— Рад познакомиться.

Но Лю даже не дрогнул. Его глаза были холодные, как стекло в мороз. Он резко бросил пару фраз на китайском, словно сматерился:

«…»

Посол тут же перевёл:

— Вице-премьер говорит, что раз встреча неприятная, он предлагает перейти сразу к делу.

— Неприятная? Значит, моё предложение вы поняли не до конца. Я ведь предложил перемирие.

Лю ответил ещё несколько резких слов.

Пока перевод шёл туда-сюда, внимательно следил за выражением его лица. Сначала скука. Потом, увидел это отчётливо, в глазах сверкнула лезвием настороженность.

— Он говорит, что перемирие предлагают только по двум причинам: когда поражение неизбежно или когда победа обеспечена. Но сейчас ни одно из этих условий не выполнено.

Посол чуть наклонился:

— Значит, остаётся третье объяснение. У вас есть козырь.

Конечно. Политики не дураки. Они всегда мыслят на два хода вперёд.

— Козырь… — повторил я, будто пробуя слово на вкус.

— Он спрашивает, есть ли он у вас.

— Есть нечто мощное. Но это не оружие. Не для атаки.

Посол начал переводить, но я резко поднял ладонь, останавливая его. Повернулся прямо к Лю, взгляд в взгляд, дыхание в дыхание.

— Дело в том, что знаю о Тени.

Каюта мгновенно наполнилась абсолютной тишиной. Даже шум волн будто приглушился.

На лице Лю дёрнулся едва заметный нерв. Я же ухмыльнулся уголком губ.

— Ты ведь понимаешь английский, верно?