Деньги не пахнут 9

Глава 5

С самого начала было ясно, кто рискнёт поставить свои деньги на китайский рынок, а кто отвернётся. Все, кого мы могли заманить на это поле боя, уже стояли рядом — будто бойцы, выстроившиеся на узкой скользкой тропе, где каждый шаг сопровождается запахом раскалённого металла и тревожным звоном телефонных уведомлений.

И если капитал всё ещё не дотягивал до нужных размеров…

Оставалось только одно.

«Пора расширить поле игры.»

Через несколько дней наступило утро, в котором воздух будто загустел — в нём слышалось слишком синхронное шуршание газетных лент, сопровождаемое сладковатым запахом свежей типографской краски.

Крупные государственные медиа Китая одновременно выкатили материалы одинакового тона — тяжёлого, как давление перед грозой.

— Правительство Китая готовит особые чрезвычайные меры для стабилизации финансовых рынков…

В статье приводили слова высокопоставленного чиновника, от которых веяло металлом и холодом государственных кабинетов.

— Недавняя турбулентность на финансовых рынках — результат организованного вмешательства внешних спекулятивных сил. Это провокация, бросающая прямой вызов финансовому и экономическому суверенитету Китая… Мы расцениваем это как серьёзную угрозу финансовой безопасности и мобилизуем все ресурсы государства.

Появление выражений вроде «финансовая безопасность» и «суверенитет» означало, что вопрос поднят на уровень национальной угрозы. Почти пахло порохом.

— Мы задействуем все доступные ресурсы для сохранения стабильности рынка и строгого наказания тех, кто стоит за незаконными и аморальными действиями. Комплекс мер защиты финансовой системы будет обнародован в понедельник…

Это был не просто пресс-релиз. Это звучало как удар кулаком по столу. Ультиматум.

Посыл был прозрачным: если мы сами не уйдём до понедельника, последствия будут беспощадными.

Отступать, конечно же, не собирался.

Но мои планы — не планы всей команды.

В офисе Pareto Innovation стояла такая давящая тишина, что слышно было, как у кофемашины щёлкает реле. Несколько дней подряд сотрудники ходили, будто по краю крыши — лица бледные, пальцы подрагивают, пахнет страхом и холодным потом.

Шёпот тревожных голосов резал тишину:

— Шон, так нельзя…

— Ты же не собираешься идти до конца? Мы ещё можем всё остановить…

На меня смотрели глаза, полные тяжёлой тревоги.

— Это статья — фактически предупреждение войной. Если сейчас уйти, можно хотя бы избежать худшего…

— Нет, всё наоборот. Если мы отступим сейчас — последствия будут куда хуже.

— Я сейчас говорю не о доходности фонда!..

— И я не о деньгах. Если мы свернёмся на полпути, ситуацию уже не сдержать.

Комната затихла. Но тишина не приносила облегчения — лишь сгущала напряжение.

Все понимали: мы зашли слишком далеко. Оскорбили слишком сильно. Вернуться обратно — значит подставить шею.

— Подумайте сами: если драку разрывают на середине, остаётся только ненависть. А если уж сцепились — надо дойти до конца. Иначе конфликт не исчерпан…

Не успел ещё даже продолжить, как в воздухе раздалось:

— Тебя убьют.

Голос Добби прозвучал резко, хлёстко, словно он разбил стекло.

— Будь я на их месте — просто бы убрал тебя и всё. Быстро и эффективно.

Несколько человек молча кивнули. И вот Добби, почувствовав поддержку, поднял голос ещё выше:

— И дело не только в тебе лично. Они могут ударить шире — показать другим, что бывает с теми, кто бросает им вызов. Мы можем оказаться в центре какого-нибудь «случайной утечки газа» в нашем офисе! А ведь здесь нет газа…

— И это ещё не самое страшное. Биологическое воздействие — куда вероятнее…

Он говорил без намёка на шутку. Никто не воспринимал это как преувеличение. От этих слов пахнуло холодом, каким пахнут лабораторные коридоры в фильмах-катастрофах.

Мы уже давно перешли в режим военного положения. Каждое утро нанятая элитная охранная фирма прочёсывала офис — от вентиляции до сортировочных коробок. На входе теперь стояли бывшие спецназовцы — широкоплечие, молчаливые, с выражением лиц, которое убивало любые попытки пошутить.

Несмотря на это, некоторые сотрудники боялись показываться в здании, и нам пришлось срочно организовать удалённый режим.

Но и это было не всё.

Ребята тихонько сбросились и купили мне бронежилет — не рекламную игрушку, а настоящий, тяжёлый, пропитанный запахом армейской ткани.

А Гонсалес пошёл ещё дальше…

Он протянул мне в ладонь холодный, матовый на ощупь предмет и негромко сказал:

— Возьми. Пригодится.

Естественно посмотрел вниз — на столе лежал шлем. Тяжёлый, плотный, будто вобравший в себя запах машинного масла и прохладного металла.

— Шлем? — переспросил, не понимая.

— Да, — кивнул он, проводя пальцем по своей лбу. — Будь я на месте Китая, то целился не куда-то в бок. Я бы бил сразу в точку.

Он слегка улыбнулся, но в этой улыбке слышался сухой хруст тревоги.

— Это противоударный, пулестойкий шлем. Класс NIJ IIIA — держит 9 мм и даже.44 Magnum. Но вот винтовку, увы, не остановит…

Слово «винтовка» прозвучало так, будто воздух в комнате стал плотнее. Я машинально поднял шлем — он тянул руку вниз, тяжёлый, как неуместная мысль.

Носить его, конечно же, не собирался. А аккуратно поставил его обратно. Пах он странно: смесью резины, тёплого пластика и чего-то, напоминающего порох.

— Я публичная фигура. Китай не станет настолько безрассудным, — сказал ему, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Но внутри меня скреблось другое знание: рядом со мной постоянно шли телохранители, а машины давно были заменены на бронированные. Всё же проводил черту — шлем пока надевать не собирался.

И всё-таки решение было принято.

— Мы не оставляем наши позиции в Китае, — произнёс тихо, словно ставя печать.

В переводе это означало лишь одно: их ультиматум мы собирались проигнорировать.

Неделя отсрочки истекла. Наступил понедельник.

Едва рассвело, как Китай включил в действие свои заранее объявленные «чрезвычайные меры» — но их масштаб оказался таким, что у многих на мгновение перехватило дыхание.

Новости обрушились, как град по железной крыше:

— Гонконгские брокеры поднимают планку заемного плеча с 20% до 50%

— Объёмы секьюритизации стремительно падают — стоимость шортов взлетела

— Все иностранные инвесторы обязаны раскрыть позиции

Те, кто не имел прямого доступа к внутренним биржам Китая, обычно заходили через Гонконг. Но за одну ночь там всё перевернули с ног на голову.

Финансовые улицы старого города будто наполнились густым запахом озона — запахом сломанной стабильности.

Раньше Китай вмешивался в свой внутренний рынок, и это считалось делом, которое касается лишь местных. Но сейчас удар пришёлся по всем — по миру, по иностранным фондам, по репутации самого Гонконга, который долгие годы жил образом «тихой гавани».

И это было только вступление.

— Госуправление валютного контроля Китая ужесточает проверки зарубежных переводов

Официально — «временные технические трудности». А по сути — замок на двери. Холодный, тяжёлый, навесной.

— То, что ты заработал в Китае, теперь не покинет Китай без их разрешения.

Поскольку инвесторы уже обязаны были раскрыть каждую свою ставку, Пекину теперь было прекрасно видно, кто играет против китайского рынка.

И, разумеется, никому не позволили бы вывести капитал. Деньги, которые ты вроде бы «заработал», превращались в цифры, нарисованные мелом на асфальте перед тем, как пойдёт дождь.

Эффект не заставил себя ждать — словно кто-то дёрнул общий рубильник:

— Глобальные фонды начинают массовый выход с китайского рынка.

Доходность? Какая разница, если вывести её всё равно невозможно.

Хедж–фонды начали закрываться, спешно и нервно, словно пытаясь успеть захлопнуть дверь до того, как дунет сквозняк беды.

Китайское правительство ответило мгновенно, как человек, который заранее держал в рукаве заготовленную карту:

— Первый транш государственных стабилизационных фондов — 350 млрд юаней

Рынок дрогнул. Воздух в торговых залах стал плотным, горячим и пахнущим резиной новых кабелей, которые не успевали остывать от перегрева.

И было ясно: это только начало большого сражения.

Толчок пришёл сверху — глухо, властно, как удар массивного молота по железной плите. Государственные банки, инвестиционные фонды, пенсионные резервы — все эти огромные, пахнущие бумагой, металлом и чиновничьей краской механизмы вдруг разом двинулись вперёд, ринулись скупать активы по приказу правительства. Казалось, что сама земля под ногами гудит от тяжёлых потоков денег, словно где-то глубоко под городом включили гигантскую турбину.

И китайские власти, будто смакуя эффект, раз за разом подчёркивали слово «первый» — первый этап, первая волна, первый шаг. Намек был настолько прозрачным, что от него веяло ледяным ветром: дальше будет ещё, много, и куда жёстче.

Рынок отреагировал так, будто его ударили током. Шанхайский индекс, который ещё недавно едва держался у отметки 2800, взвился к 3200, словно его подхватил вихрь, пропитанный горячим запахом перегретого воздуха и тревоги. Через пару дней он уже жадно тянулся к 3500 — как будто хотел ухватиться за любую надежду, лишь бы не рухнуть.

А те, кто ставил на падение, смотрели на это с мучительным стоном — будто им под ногти загоняли тонкие холодные иглы.

— Ну здравствуй, маржин-колл! — посмеивались брокеры, но смех этот звучал дребезжаще, нервно, как сорвавшаяся струна.

Счетам инвесторов становилось тесно от красных цифр — они словно истекали кровью, капля за каплей. И надо было решать: выйти сейчас, зафиксировав боль, или стоять, упрямо цепляясь за надежду, как обезьяна за ветку в шторм.

Но чем громче гремели эти экстренные меры, тем сильнее в людях зрела мысль: если дом действительно крепкий, не будут же хозяева носиться вокруг него с молотками, крича на всю округу. Запах паники чувствовался даже через экраны мониторов — терпкий, металлический.

И всё же ожидание обвала и попытка заработать на этом — не одно и то же. Инвесторы метались, нервно постукивая пальцами по столам, оставляя на дереве едва слышный ритм тревоги.

— Когда выходить?

— А вообще выйдём ли? Они же буквально заявляют, что не дадут проводить сделки.

— И сколько мы выдержим, если они поднимут маржу ещё?

— Да рухнет этот дом, конечно рухнет… но когда?

С каждым днём затраты на удержание позиций росли, как снег на крыше перед обвалом. И чем дольше ждали — тем дороже обходилось это упрямство.

Разговоры распадались, мнения сталкивались, как волны о волнорез, но все взгляды неизменно тянулись к единственной фигуре.

К Сергею Платонову.

Экран вспыхнул заголовками:

— Эксклюзив! Сергей Платонов: «Предвидел жёсткую реакцию Китая!»

И в видео он спокойно, почти лениво, как человек, уже заранее собравший пазл, объяснял: да, Китай может пойти дальше — поднять стоимость сделок для иностранцев, усложнить им каждый шаг.

Толпа взорвалась радостными возгласами. Если он предсказал всё до деталей — значит, знает и развязку! Значит, есть путь, выход, спасение!

Но видео внезапно обрывалось, будто кто-то ножницами срезал самое ценное место.

— Они что, серьёзно? Сейчас взяли и выключили? — раздавались возмущённые крики.

В этот момент картинка сменилась. Студия. Строгий свет. И за столом — сам Сергей Платонов, спокойно сидящий, словно перед бурей дышит ровнее, чем все вокруг.

Это было его первое за долгое время живое выступление.

И едва он успел устроиться, как на него со всех сторон посыпались вопросы, словно град — резкий, ледяной, обидный. Особенно старался китайско-американский профессор экономики: тон у него был, как у человека, который заранее выбрал виноватого.

— Многие инвесторы, поверившие вашим прогнозам, сейчас тонут в убытках, — бросил он, будто плюнул словами в лицо.

— Вы прекрасно знали, что произойдёт. Вы вышли из позиций. А они — нет.

Он хотел его прижать к стене. Хотел, чтобы Платонов выглядел как человек, кинувший толпу в яму.

Но Сергей лишь чуть улыбнулся — горько, мягко, с той усталой вежливостью, которая появляется у людей, вынужденных оправдываться за то, в чём они не виноваты.

— Да, мне очень жаль, — тихо сказал он. Голос его звучал ровно, но под ним чувствовалось напряжение, будто натянутая тетива. — Я хотел предупредить людей. Хотел заранее дать сигнал…

Он опустил глаза, будто на секунду позволил себе сожаление.

— Но если скажу хоть слово о будущем рынке — это расценят как манипуляцию. Меня прямо заставили молчать. Таковы правила. Не мои — государственные.

И это была чистая правда. Правда, пахнущая холодом официальных кабинетов и тяжёлыми дверями, которые закрываются изнутри.

За кулисами студии висел плотный, чуть горьковатый запах перегретой техники — словно воздух прогоняли через раскалённые металлические решётки. Свет от софитов бил в глаза жёстко, до рези, и под этим светом каждое движение ощущалось как под прожектором допросной комнаты. А в голове у меня всё ещё висел сухой, неприятный звон от последних слов: расследование комиссии по ценным бумагам плотно дышало в затылок, и любое неверное слово могло обернуться удавкой.

— С этими проверками от SEC мне нельзя сделать ни единого неверного шага, — произнёс, чувствуя, как под пальцами холодеет металлический край стола.

Мои слова улетали в зал вместе с тёплым воздухом студии, пахнущим пылью и озоном.

Потом тихо выдохнул и продолжил:

— И честно говоря, даже не думал, что всё зайдёт так далеко. То, что называют моими «предсказаниями», было всего лишь одной из возможных развилок… Так-то и представить не мог, что именно она воплотится.

Но китайско-американский профессор, сидевший напротив, был похож на человека, которого подогрели перед эфиром — глаза у него блестели, словно у кота, заметившего добычу.

— То есть вы утверждаете, что Pareto не делало ставок, опираясь на эти ваши прогнозы? — спросил он, словно хотел проколоть меня взглядом.

Какой же он приставучий… голоса других участников растекались в зале, но его звучал резко, металлически, будто лезвие по стеклу.

— Мы лишь подстраховались, — ответил ему, спокойно перебирая ладонью холодный гладкий пластик на столешнице. — Как люди покупают страховку от пожара: платят, конечно… но когда дом действительно вспыхивает, всё равно оказываются в шоке.

— Тогда скажите, — профессор наклонился вперёд, запах его одеколона будто резко вспыхнул, — вы успели выйти до того, как этот «пожар» охватил рынок?

Он хотел нарисовать картинку, где Pareto уцелела, а розничные инвесторы — сгорели заживо. Хотел сделать меня лицом чьей-то беды.

Но номер у него не прошёл.

— Нет. Мы продолжаем удерживать наши позиции.

— Что? — профессор дёрнулся, будто его ударили током. Воздух в студии на секунду застыл, как перед грозой.

Ведущий сразу подался вперёд:

— То есть вы по-прежнему уверены, что китайский рынок рухнет?

— Да.

— И когда это, по вашему мнению, произойдёт?

— Пара недель. Максимум несколько.

По студии прошла волна недоверия — как будто кто-то незаметно понизил температуру, и стало зябко. Панелисты переглянулись, ведущий тоже нахмурился.

Профессор снова взял слово, теперь уже со смесью раздражения и превосходства:

— Это абсурд. Да, рынок Китая потряхивает, но при тех усилиях, что сейчас предпринимает правительство, обвала в течение месяца точно не будет. К тому же… — он бросил на меня взгляд ядовито-вежливый, — после такой спекулятивной активности почти никому не хватает маржи, чтобы продолжать атаки. В отличие от вас.

Он был прав в одном: пузырь не лопается сам по себе. Нужны толпы шорт-селлеров, масса игроков, готовых добить рынок. Но Китай выжег для них все мосты, выгнал, как дымом выгоняют осиное гнездо.

И всё же сказал в ответ спокойно, твёрдо:

— Именно поэтому на это уйдёт около месяца. Из-за тех, кто ушёл.

— Что вы имеете в виду?

Чуть подался вперёд, чувствуя, как прохладный стол приятно отдаёт в кожу кистей.

— Рынок держится на спросе и предложении. Сейчас спрос горячий, как раскалённый уголь в горне. Но вот предложение… его просто перекрыли.

Шорт-продавцы не ушли из-за сомнений в падении.

Напротив — их уверенность только окрепла, превратилась в упругую, злую пружину. Но путь для неё заперли.

— Китай закрыл каналы и требует за каждый обход неподъёмные пошлины. Но такие вмешательства всегда работают как плохой клапан: давление растёт.

Ведущий посмотрел на меня, прося объяснить проще — для тех, кто по другую сторону экрана. Сразу ощутил лёгкий запах студийного кофе, напомнивший о ночах без сна, и привёл образ:

— Китай решил, что может остановить реку. Пока воды мало — плотина стоит. Но когда река разольётся…

И оставил фразу висеть. Даже сильнейшая дамба превращается в беспомощную доску. И вода, тяжёлая, мутно-зелёная, пахнущая сыростью и силой, всегда пробьёт себе путь.

— Поток найдёт обход.

— То есть… вы считаете, что инвесторы просто уйдут в обходные структуры? — спросил профессор, голос его дрогнул.

— Именно. Китай может перекрыть фондовый рынок. Но тех, кто хочет поставить против него, сейчас очень много. А если главный путь закрыт… остаётся только один, который Китай не в силах запереть.

И кивнул, чувствуя, как на секунду стихает студийный шум.

— К валютному рынку.

У профессора побледнело лицо, будто кто-то резко выключил в нём свет.

Напряжение в студии сгущалось так плотно, будто воздух стал густым и тёплым, как перед грозой. Казалось, вот-вот что-то треснет, ударит, взорвётся. Все понимали: разговор идёт уже не о простых биржевых играх. Рядом с гудением аппаратуры, шипением микрофонов и лёгким запахом разогретого пластика витало осознание — сравнивать рынок акций с рынком юаня всё равно что сопоставлять пруд во дворе с бушующим океаном.

Подумать только: что больше — тех, кто крутится вокруг китайских акций, или тех, кто так или иначе зависим от юаня? И речь ведь не о хищных валютных спекулянтах с быстрыми пальцами, а о куда более тяжёлом весе. О государствах, суверенных фондах, пенсионных гигантах, которым нужна диверсификация. О странах, что торгуют с Китаем и ежедневно используют юань как привычный инструмент расчётов. Все эти невидимые, но мощные финансовые реки, текущие между континентами, пахли металлом, чернилами свежих контрактов и нервной тревогой.

И что случится, если юань резко рухнет? Грохот такого обвала заглушил бы любой биржевой кризис. Это был бы не обвал стены, а падение целой горы.

Ведущий наконец осторожно нарушил тишину, будто боялся спугнуть опасную мысль:

— Сергей Платонов… вы хотите сказать, что и это вы предвидели? Тогда… Pareto Innovations…?

На это лишь мягко улыбнулся, чувствуя, как в груди расправляется холодный ветер уверенности.

— Да. Месяц назад Pareto открыла короткую позицию против юаня на миллиард долларов.

В тот момент прежняя игра на фондовом рынке превратилась в войну валют.

После моего заявления на Уолл-стрит словно приглушили свет — или наоборот, вспыхнула паника. Люди застывали с телефоном в руке, воздух наполнялся запахом разогретого кофе и едва уловимого страха.

— Он шортит юань?

— Он что, с ума сошёл?..

Даже матерые трейдеры, пережившие десятки финансовых бурь, притихли. Их дыхание звучало громче клавиатур. Все понимали: шаг был безумным… или гениальным.

Причина, по которой Сергей Платонов ударил именно по валюте, была прозрачной. Управлять биржей внутри страны просто: власти могли запретить шорты, закрыть краны капитала, а при необходимости и вовсе выключить биржу. Запах чиновничьих кабинетов, тяжёлые столы, сухие приказы — всё это работало на Китай.

Но валютный рынок? Это уже арена мира. Юань покупали и продавали в Гонконге, Лондоне, Нью-Йорке — и перекрыть эти каналы было невозможно, как невозможно поймать ветер руками.

Трейдеры шептались, и их шёпот звенел, как стекло:

— В валютную войну? Он пытается подражать Соросу?

— Да Сорос не делал ничего настолько безрассудного! Кто вообще сунется в драку с Китаем?

Но ситуация была куда масштабнее, чем история с британским фунтом в 1992 году. Тогда Британия была утомлённым островом с локальной проблемой. А Китай — один из двух экономических титанов планеты, мировой цех, мотор глобальной торговли. Стоит юаню дрогнуть — и вибрации пройдут по всей планете: США, Европа, Япония, Азия, развивающиеся рынки, международные корпорации — все почувствуют удар.

На фоне хрупкого политического равновесия между США и Китаем такой шаг мог стать искрой, падающей прямиком в бочку с бензином. И понятное дело это прекрасно понимал, чувствуя запах этой виртуальной смеси — холодный, металлический, смертельно опасный.

— Он что делает? Это же невозможно просчитать!

— Зачем он это…

Когда политика начинает рулить экономикой, здравый смысл превращается в пепел. Война — будь то валютная или любая другая — вбирает в себя гордость, упрямство и слепую решимость. Это уже не стратегия, а костёр, который разгорается на ветру.

— Ему вообще нужен повод? Он просто безумец.

— Это уже не азартная игра… Даже назвать это трудно.

— Это поджог. Настоящий поджог.

И где-то глубоко в этом грохоте страха и восхищения слышал, как внутри огромного мира что-то скрипнуло — словно гигантская шестерёнка начала поворачиваться в ином направлении.

Но первый шок быстро растаял, словно холодный пар над раскалённой плитой. Мир хедж-фондов, привыкший к внезапным ударам судьбы, вздохнул поглубже, с хрустом костяшек взялся за калькуляторы и начал методично перебирать цифры. Где-то стучали клавиши, где-то тихо шуршали бумаги, пахло кофе, озоном от мониторов и напряжением.

— На всякий случай… — бросал кто-то, машинально чертя столбики цифр.

Любое другое подобное действие они бы тут же отметали, выбрасывали из головы, как очередную выходку сумасшедших. Но Сергей Платонов был особенным. О нём шептались, будто у него есть нечто вроде «Алгоритма Чёрного Лебедя» — почти мифическая вещь, от которой веяло загадкой и страхом. Смешно? Возможно. Но результаты говорили сами за себя.

История с Theranos? Он предсказал крах раньше всех. Вспышка Эбола? Он видел её приближение, когда мир ещё смеялся. Столкновение с Herbalife? Казалось безумием — а он стал победителем.

Каждый раз — события невероятные, словно вырванные из кошмара статистика. И каждый раз он выходил сухим из воды. Как тут отмахнёшься?

Так вскоре офисы хедж-фондов по всему миру превратились в гудящие ульи — рой аналитиков, запах бумаги, горячий воздух серверных. И довольно быстро Уолл-стрит раскололась пополам — на тех, кто верил в поражение Платонова, и тех, кто ставил на его победу.

Скептики выступили первыми, громко и уверенно.

— Китай не одолеть. Китай — это не Британия.

И действительно, некоторые параллели с Британией прошлого века напрашивались сами собой: обе страны переживали экономическое торможение. Китай, привыкший хвастаться двузначным ростом, вдруг опустился до 6–7%. А когда экономика пошатывается, валюта обычно идёт вслед за ней вниз.

Но и Лондон, и Пекин всеми силами держали свои валюты на плаву, словно подпирали гниющую стену толстенными балками.

И всё же… этим сходства и заканчивались.

— Золотовалютные резервы Китая — это даже не уровень Британии. Их просто нельзя сравнивать.

Во времена краха фунта у британцев было жалких $30 миллиардов резервов — вот почему атака Сороса и компании на $10 миллиардов уложила их на лопатки за один день. Слишком мало пороха для сопротивления.

А Китай? У Китая на руках был самый большой заначенный запас валюты на планете: $3,84 триллиона на июнь. Сумма, превышающая объединённые резервы Японии, США, Великобритании, Швейцарии, России и Саудовской Аравии.

И против этого могучего ледяного айсберга Сергей Платонов бросил всего $1 миллиард. Горсть камешков против каменной стены. Большинство уверяло — не поцарапать, не оставить даже трещинки.

— И выносливость у них нечеловеческая, и, главное, у Китая гигантская свобода манёвра в политике.

Британия тогда была скована рамками ERM и не могла даже поднять ставку без разрешения. Китай же мог менять процентные ставки так же легко, как чиновник поворачивает кран с водой. Было в этом что-то тяжёлое, авторитарное, пахнущее кабинетами власти, лакированным деревом и потаённой силой.

Но сторонники Платонова видели картину иначе.

— В обычное время Китай действительно непоколебим. Но только не сейчас. Сейчас — чрезвычайная ситуация.

Внутренний рынок шатался, словно палуба корабля на штормовом море. Кризис, вызванный действиями Сергея, расшатал доверие инвесторов, и иностранный капитал ринулся к выходу, будто из горящего здания. С каждым днём пахло всё сильнее: страхом, отчаянием, злостью.

Средний класс, вдохновлённый пустыми правительственными обещаниями, вдруг понял, что его сбережения могут исчезнуть. Они кипели изнутри, как чайник на пределе кипения, и были готовы взорваться.

— В такой обстановке Китай не может просто так взять и поднять ставки. И даже если у них много резервов, они не могут сжигать их бесконечно.

Формально инструменты у них были, но пользоваться ими свободно — совсем другое дело.

И ещё кое-что.

— И против кого они выступают? Против Сергея Платонова. Да розничные инвесторы уже обезумели!

У Платонова была целая армия поклонников — неукротимая, шумная толпа, которая считала его пророком. Их онлайн-сообщества уже превращались в бурлящий котёл, откуда вылетали искры, крики, угрозы, восторги — настоящий хаос, пахнущий горящим пластиком клавиатур и адреналином.

Так начиналась новая глава этой безумной битвы.

На кухне пахло жареным луком и горячим маслом, и из-за двери раздался домашний крик, полный нетерпения:

— Еда на столе!

— А, я, минутку! — отозвался, приглушая голос и вжимаясь в кресло, где свет монитора резал глаза. — Я тут, понимаешь, один на один с Народным банком Китая рублюсь…

В сети же тем временем кипела совсем другая жизнь. Короткие, смешные, иногда отчаянные посты гремели словно петарды:

— Как шортить юань?

И кто-то, не моргнув, выкладывал мини-инструкцию для тех, кто ещё боялся заходить на жестокую территорию валютных войн:

— Зарегистрируйтесь в IB.

— Напишите, будто у вас 5+ лет опыта, никто не проверяет.

— Включите опционы и форекс.

— Откройте портфель с маржинальными возможностями.

— И бахните по полной — шорт CNH-фьючерсов до звона в ушах.

А дальше начиналась настоящая комедия, пахнущая безумием и дешёвым энергетиком:

Правила риск-менеджмента для новичков:

1. Стоп-лоссы — для слабаков.

2. Маржин-колл — это просто вежливое напоминание.

3. Если сомневаешься — удвой ставку.

4. Держи кредитку пустой — пригодится, когда брокер позвонит.

Пока одни сочиняли такие пособия, старожилы из WSB уже строили хоровые марши боевого духа:

— Объяснил терапевту, что такое плечо 50х. Он взял бессрочный отпуск.

— Народный банк Китая, у вас $3 триллиона, а мы выросли на ежедневных маржин-коллах!

— Посмотрим, кто кого. Подпись: команда WSB 50х.

— Мне сказали, что студкредиты нужно тратить на образование. А разве обучение валютным спекуляциям — не образование?

— План жизни: шорт юаня с плечом 50х — купить Великую китайскую стену — брать плату с туристов.

Они верили Сергею Платонову безоговорочно, чуть ли не религиозно. Но ставка на падение китайского фондового рынка… была скучновата. Плечо там — жалкие 2–3. А вот валютный рынок… ах, это уже совсем другой запах — острый, металлический, пахнущий огромными деньгами и нервами.

Это была вселенная абсолютной ликвидности, рай для тех, кто любит ощущать на кончиках пальцев дрожь от сверхриска. Форекс-маржа, фьючерсы, опционы — инструменты, сияющие как острые ножи. Плечо — 50х, 100х, а кое-где и выше.

WSB всегда тянуло к разрушительным ставкам — туда, где дрожит воздух, где истерический смех смешивается с отчаянием. И сейчас им выпал шанс, который бывает раз в жизни.

— Если миллионы рядовых трейдеров, следующих за Сергеем Платоновым, вложат хотя бы по $3000 с плечом 10х, получится бомба на $450 миллиардов."

Да, Китай, обладающий триллионами резервов, выдержит удар. Но ранить его — ещё как можно. И именно это твердили сторонники Платонова.

Скептики же стояли насмерть:

— Да они CDS толком открыть не умеют, не говоря уже о NDF. Китай всё равно победит.

— Сейчас умеют. Уронить здоровенного гиганта трудно, но вот пошатнувшегося — можно ткнуть пальцем, и он упадёт.

— Китай не настолько слаб, чтобы падать от пальца. Тут нужен удар покрепче. Если хедж-фонды навалятся, как во времена краха фунта… тогда, может быть…

— Ну… это уже ближе к реалистичному.

Даже те, кто ясно видел проблемы Пекина, признавали: одних розничных игроков мало. Нужны институционалы. Причём не один–два, а целая стая.

И пока кто-то считал дни, пока другие хмыкали и крутили головой, пришла новость, словно гроза разорвала ясное небо:

«Soros покупает шорт юаня на $1 миллиард… Начинается вторая валютная война?»

Трейдеры замерли.

— А это что, тот самый Сорос?

Тот, кто обрушил фунт. Тот, кто стал легендой первой валютной войны. Он сам, лично, ступил на поле битвы.

Да, он не собирался следовать за Сергеем Платоновым — озвучил собственные причины:

— Долг Китая неустойчив. Жёсткая посадка неизбежна…

Но кого волнуют мотивы? Гораздо важнее, что теперь он — на той же стороне.

И следом, словно рой огненных искр, посыпались ещё более громкие заголовки:

«Bridgewater открывает шорт юаня на $1,5 млрд — вступает в валютную войну»

«Пол Тюдор Джонс: „Жёсткая посадка Китая неизбежна“ — входит с позицией в $2 млрд»

В торговом зале пахло горячим пластиком от перегретых системных блоков и терпким кофе, который давно остыл, но всё ещё стоял на каждом столе. Мониторы тихо потрескивали, словно нервничали вместе с трейдерами. Эти ребята, ещё вчера бледные как стены и дрожащие от страха возможного покушения, теперь вдруг будто опьянели собственной смелостью. Кто-то взволнованно постукивал ручкой по клавиатуре, кто-то вжимал в ухо телефон, а кто-то просто стоял, расправив плечи, с какой-то отчаянной готовностью ко всему.

И каждый раз, как только в новостных лентах вспыхивало очередное предупреждение от финансовых титанов… бе-бе-бе-бе!

По офису пронзительно резал воздух свисток. Гонсалес, сияя как человек, нашедший смысл жизни в самых странных местах, взбирался на свой стол, балансируя на нём так, будто родился там, и с диким удовольствием выдувал новый сигнал. Толпа встречала это восторженным ревом, хлопками, свистом — будто это не трейдинг, а футбольный стадион на последней минуте финала.

— Мы идём тропой великих шорт-селлеров! — орали они, топая ногами, гремя стульями и ударяя ладонями по столешницам.

— Мы идём тропой великих шорт-селлеров!

Кто именно придумал этот странный боевой клич, уже никто не помнил. Он просто родился где-то в недрах офиса и пророс в сознание каждого сотрудника, словно сорняк, который невозможно вырвать.

А сам в этот момент смотрел на них и думал: ну всё, эти готовы умереть счастливыми. Совсем свихнулись. Но, по правде говоря, нормальные уже давно ушли — ещё после истории с Herbalife. Те, кто остался, были либо слишком смелыми, либо безнадёжно безрассудными.

— За нашими спинами стоят Сорос! Пол Тюдор Джонс! Далио! Теппер! — кричал кто-то, и толпа взрывалась новой волной восторга.

— Верьте в Pareto и следуйте за нами!

Их глаза сияли так, будто сами легенды Уолл-стрит явились к ним, положили руки им на плечи и сказали: «Мы с вами, ребята». Чувствовалось электричество — густое, липкое, как воздух перед грозой. Это было похоже на объявление войны, после которого вдруг выясняется, что рядом стоят Наполеон и Александр Македонский, и они почему-то готовы сражаться под твоими знаменами.

Но я-то знал правду.

Эти гиганты вовсе не следовали за мной. Они давно наблюдали за Китаем, за его валютой, за утечкой капитала, как охотники, замершие перед кустами, в которых шуршит добыча. Просто первым дернул за нитку, и теперь вся конструкция заскрипела. В обычной ситуации они бы дождались следующего года, но, в данном случае, ускорил их планы, и вот они уже в игре. Не по моему приказу — по своей логике.

Но сотрудникам Pareto этого было не объяснить. Они стояли, дрожали от азарта, будто им на ладони упал билет в бессмертие.

— В Pareto нет слова «невозможно»! Это оправдание для трусов! — кричали они.

— Мы ничего не боимся! Мы уверены, что возможно всё!

Только Крейн, наш невозмутимый операционный директор, как всегда оставалась ледяной. Её голос тихий, ровный, почти шёлковый — но в нём было больше разума, чем во всей визжащей толпе вместе взятой.

— Позволит ли Китай юаню упасть? — спросила она, глядя на меня так пристально, что казалось, она слышит не только мои слова, но и мои мысли.

Китайский режим держал фиксированный валютный коридор. Каждое утро власти устанавливали курс, словно крепили новый замок на двери, позволяя колебаться всего на 2%. Чтобы наш план сработал, Пекину пришлось бы самому сорвать этот замок и признать всему миру: мы сдаёмся.

Но это означало бы потерю лица, доверия, политического веса — и огромный экономический урон. Такая резкая перемена грозила разрушить ту хрупкую иллюзию стабильности, которую Китай выстраивал годами. Именно поэтому большинство экспертов считало, что Пекин будет держаться за свой курс до последнего вдоха.

И всё же в воздухе витал едва уловимый запах грядущих перемен — как металлический привкус перед штормом.