Деревенская околица. Рассказы о деревне

1

Прошло много лет. За это время много было хорошего и плохого. Гришук вырос, женился на Наталье Беспаловой и у них уже рос парнишка, Павлик. Умер Гаврила Михеич, а в начале сорок первого началась война. Всех мужиков забрали на фронт. Григорий Гаврилович попал в танкисты, механиком-водителем.

Свою винокуровскую гармонь он оставил сынишке Павлику, тому уже шёл седьмой год, но играл он хорошо, пошёл в отца. Так случилось, что Григорий Гаврилович в какой-то разбомбленной деревушке случайно наткнулся на гармонь, и старушка-хозяйка её почти даром отдала, а ещё сказала:

— Не до музыки сейчас, солдатик. Бери её за так.

Выложил он ей банку тушёнки, ещё кусок мыла да коробок спичек, всё, какая ни есть, а плата. И заговорила, запела гармонь, и незнакомые люди, случайно собранные войной со всех уголков страны, потянулись к ним в отделение. Чуть какая передышка, Григорий Гаврилович уже сидит на броне и растягивает меха. Весёлый и какой-то солнечный был человек. Где он, там всегда табунится народ. Музыка, смех, а там, глядишь, уже и — пляшут.

Но не миновала горькая участь Григория Гавриловича, видать, ему было так написано на роду. Обычно в таких случаях говорят, что Господь забирает лучших, но это страшно, когда в расцвете лет погибают люди. В бою их танк был подбит, и из всего экипажа в живых остался только он, но был в ужасном состоянии. Как в насмешку над гармонистом, кроме того, что разворотило живот, ещё и раздробило правую руку.

Когда в санбате пришёл в себя, то понял — не жилец. Попросил медсестру и продиктовал письмо, попросил отправить его в далёкую Сибирь, если с ним случится беда. В письме он не жаловался на судьбу. Наоборот, как поговорил пред смертью с каждым. Попрощался с матерью, женой Натальей и сынишкой. Каждому нашёл слово утешения. Наказ сыну был простой: беречь бабушку и мать, не бросать гармонь и заменить его в поле, растить хлебушко. Просил не убиваться, горю это не поможет, жить надо.

Ещё упросил санитара разыскать его земляка Никиту Месяцева, чтоб тот принёс его гармошку. Что интересно, танк разворотило, экипаж погиб, а она уцелела, только закоптилась!

Никита заявился, и был он здесь единственный земляк из самой Медведки, ходил по одной земле, а это уже родная душа.

— Позвал я тебя, Никитушка, чтоб попрощаться.

Никита стал успокаивать, подбадривать: не такое бывало и то обходилось, а сам видит, дело-то плохо. И лицом спал, и нос заострился. И как же тебя угораздило, друг ты мой сердешный!

— Брось, не надо. Я же сам чувствую, мне конец. Плохо мне и давай о другом, а то я не успею. Если уцелеешь, навести наших, подбодри их, скажи где схоронят. И ещё. Там, в вещмешке у меня лежит хлеб, мой солдатский паёк. Передай его нашим, скажи, что я держал его в руках. Это, как привет, от меня, самый дорогой мой гостинец с войны. Последний. Сохрани его, места много не займёт. Гармонь отдай любому. Сейчас поставь её со мной рядом, я с ней прощусь. — Погладил левой рукой, нажал на баса, а они глухо застонали, как от боли. Потом с горечью говорит: «Всё. Я своё отыграл. Эх, мало мне намерено пожить на свете».

Сказал спокойно, а у самого по впалым щекам текли слёзы…

Схоронили лучшего гармониста полка в братской могиле в приволжских степях под Сталинградом, а треугольное письмо понесло в далёкую сибирскую деревню горькую весть. И остались от него на земле добрая память, скромный общий солдатский обелиск, да винокуровская гармонь, завещанная сыну.

***

Идёт время. Оно неумолимо, пусть даже залечивает раны, но всё-равно на сердце рубцы от них остаются на всю жизнь. И вот снова стучат колёса вагонов, и везут они уже Пашу Щербакова на воинскую службу, подошёл и его черёд служить Родине. Хоть и был он, как и отец, трактористом, но служить довелось в пехоте.

До армии Паша никогда не видел железной дороги, самый большой кирпичный дом для него был райком в райцентре. Когда увидел паровоз, огромные составы и пятиэтажные дома, то сам себе показался таким маленьким перед этим огромным миром, в котором ему предстояло жить. Мелькали станции, и всё дальше уезжал он от дома. Но любой дороге бывает конец.

Потом была баня, солдатское обмундирование. Потом: казарма, первый ужин, первое построение, первые занятия, конец «учебки» и «карантина». Наконец присяга и назначение в часть.

И вот в роту новобранцев пришёл капитан Нечаев, замполит.

— Товарищи солдаты, — обратился он к строю, — служить нам вместе долго и было бы хорошо, если мы сами организуем свой досуг и быт. Наверняка, среди вас есть хорошие спортсмены, кто-то хорошо рисует, танцует, играет на музыкальных инструментах и хорошо поёт. У нас есть спортзал, занимайтесь. Имеется полковой клуб, можно организовать художественную самодеятельность. Итак, кто на чём играет? Прошу говорите.

И конечно, нашлись спортсмены и художники, певцы и танцоры, и музыканты, и неплохие, которые дома играли и пели. А чего удивляяться, тут были ребята собраны, как говорят, с бору по сосёнке. Когда шум стих, а всех желающих капитан Нечаев переписал в сой блокнот, вдруг раздаётся несмелый голос Паши:

— Товарищ капитан, а я играю на гармошке.

Взрыв хохота. Надо же! Нашёл чем хвастаться. Гармошка уже своё отыграла, сейчас наступило время оркестров, на худой конец, аккордеона или баяна, а эта старина осталась в прошлом.

На другой день всех «артистов» привели в полковой клуб на прослушивание. Капитан Нечаев в одном лице и жюри, и судья, и зритель. Тактично «снимал» со сцены скромные творческие дарования и помаленьку находил таланты, а они, конечно, были.

Когда закончили и стали расходиться, Нечаев вспомнил:

— Постойте, постойте! У нас же ещё есть и гармонист. Давайте его послушаем, а то будет нечестно. Он вас всех слушал, а его нет. Прошу, товарищ рядовой. Берите гармонь.

Все опять смеются, знают же, как в деревне играют пьяным бабам? В ходу только одна «Барыня», да ещё страдания. Выходит Паша, берёт гармонь, и тут случилось чудо, как у Твардовского:

И, действительно, пальцы у него бегали сверху вниз и снизу вверх, а музыка журчала ручейком, звонкая, чистая и красивая. Все оторопели, наступила тишина, только неслись переливы, переборы, да какие! Мама родная! Стали возвращаться те, кто поспешил уйти, и тихо спрашивали: «Неужели это гармошка? Стали подходить офицеры, которых было трудно чем-либо удивить в солдатском репертуаре. Слушали, качали головами. Да-а.

На армейском смотре в дивизии Паша один защищал честь полка. По началу, когда полковник Огарёв узнал об этом, то даже обиделся: «Да вы что, капитан, обалдели? Что у нас плохой оркестр или мало певцов-танцоров? Нужна массовость, а не солдат-одиночка с этой рухлядью! Нас же все засмеют!»

Капитан Нечаев был настырный, и к тому же психолог. Он знал, что спорить бесполезно, а потому зашёл с другой стороны.

— Товарищ полковник, разрешите пояснить?

— Что тут объяснять, и так всё понятно.

— Это же самородок. — Говорит Нечаев. — Я много слышал хороших музыкантов, но такую игру слышу впервые. Я с вами полностью согласен: начнём готовить новую программу, но прошу об одном — всё-таки, послушайте его. Это же гордость полка.

И полковник Огарёв согласился. А как послушал, сам сказал:

— Пусть едет один. Если и места не займём, зато всех удивим. Нет, это чёрте что, никогда бы не подумал, что из такой коробки с пуговичками можно такое выжать. Этот солдат и, правда, какой-то необычный. Ты, вот что, переведи его к себе в клуб.

И Паша не подвёл, занял на смотре первое место, даже играл на «бис» на заключительном концерте в Доме офицеров. А за это, в порядке поощрения, впервые надел часы, — подарок.

Капитан Нечаев забрал его к себе в клуб на какую-то должность, и покатилась его служба не служба, но труд был великий. Сдружились. Капитан даже несколько раз приглашал его к себе домой. Всё допытывался, откуда у парня из глухой таёжной деревушки такие музыкальные задатки и способности.

— Это у меня наследственное. Отец хорошо играл, ему по случаю наш сибирский купец Винокуров в семь лет подарил гармонь. А я в семь лет уже играл на деревенских свадьбах. Отец погиб под Сталинградом, а без мужика в семье жить трудно. Вот тогда всю нашу семью иногда и выручала гармошка.

— Неужели ходил на заработки в семь лет?

— Да, ходил. Правда, мать стеснялась, зато бабушка водила меня на эти заработки. Меня приглашали потому, что я играл все деревенские песни и плясовые лучше других гармонистов. К тому же у меня был очень важный плюс — я не напивался как они, а доигрывал свадьбу до конца. Денег в деревне тогда было мало, всю работу в колхозе мерили «палочками» -трудоднями, и бабушка брала за игру хлебом, пшеном, одеждой, иногда перепадало и сало. Стыдно говорить, но голодно тогда было в деревне.

Через месяц капитан спрашивает у Паши.

— А не пробовали вы всерьёз научиться играть на баяне?

— Желание было и есть, да вот только беда, — нет баяна и негде учиться. Ещё знаю, что ноты великая сила, как самоучитель.

— Так учитесь.

— Где? Здесь, в армии? Да разве это можно?

— Да, можно. Есть заочные курсы в Москве. Для дурака это блажь, а вот если кто с желанием берётся, то лучшего и не надо.

И через год Паша окончил курсы при московском Доме народного творчества имени Надежды Крупской. Даже получил свидетельство. Но главное, по нотам научился хорошо играть. Он обладал идеальным слухом и навыками виртуоза-гармониста, и быстро освоил баян. Тем более, что против гармошки баян имел преимущества: полный звукоряд и несколько октав.

Капитан Нечаев был человек доброй души, и Паша мог днями и вечерами просиживать за баяном. Обзавёлся нотными сборниками классиков и репетировал, репетировал. К третьему году службы он уже был настоящим баянистом, занимался хором.

На праздники, особенно на Новый год, он был нарасхват. Надо отыграть концерт в клубе, на детском утреннике, ещё ждали в подшефном детском доме. А концерты ещё и готовить надо.

Это сейчас — хормейстеры, концертмейстеры и дирижёры. А тогда баянист был один на один с любой компанией. Надо чем-то «задеть», заинтересовать слушателя. Хорошо работать со знакомыми, знаешь, что они любят: вступление, а дальше всё идёт по накатанной дорожке, одна мелодия цепляется за другую. А с незнакомой публикой иногда приходится не одну мелодию начинать и бросать, причём, надо не комкать, а заканчивать красиво. Хороший баянист всегда расшевелит любую компанию.

По третьему году его уже часто просили организации подготовить концерт то на хлебозаводе, то ко Дню строителя или ко Дню медика. Приходилось заниматься репертуаром, листать музыкальные сборники. Капитан Нечаев предупредил его сразу:

— Будут вам за работу предлагать деньги, берите, это честные деньги. Но вы на службе, поэтому будет лучше, чтобы вы нигде не расписывались. И ещё — не наглейте. У вас есть талант, но он голый. Вот и копите деньги на хороший баян, он вас прокормит.

Видит Паша, что от музыки ему теперь уже не отвязаться, а хороший баян ему нужен как хлеб. И запала ему в голову думка, чтобы заработать денежки и вернуться домой с заказным баяном-кормильцем. Если сейчас это не сделает, то дома, вряд ли получится. С ним вместе увольнялся в запас дружок, Костя Дягилев, и этот Костя был как раз родом из Тулы. Он и присоветовал ему:

— Паша, давай со мной в Тулу. Там купишь хороший баян.

— А деньги? Ты знаешь, сколько стоит заказной баян?

— Что деньги? Пойдёшь со мной на стройку, где я до армии работал. Первое время поживёшь у меня, а потом можешь и в общагу перебраться. Заработки у нас хорошие, можешь ещё вечерами в самодеятельности подрабатывать. А как ты хотел? Запомни, капитан Нечаев тебя всю жизнь за ручку водить не будет.

— Вообще-то, заманчиво. Только что я домой сообщу, ведь они меня ждут, дни считают. Как объяснить?

— Так и объяснишь. Заработаешь жильё, перевози мать, а не хочешь, бери баян и здравствуй, родная Сибирь! Что скажешь?

— Ой, Костик, однако ты обо мне заботишься неспроста.

— Если честно, скажу, почему я такой заботливый. У меня к тебе интерес: я после службы сразу женюсь. Теперь понятно? Хочу, чтобы у меня на свадьбе был лучший баянист и лучший армейский друг. Ну, как? Будет у меня на свадьбе такая музыка?

— Будет! — Решился Паша.

2

На другой же день по приезде в Тулу Паша спозаранку помчался на музыкальную фабрику. Ему растолковали: это на улице Восьмого марта и объяснили, как туда добраться. Разыскал. Вот она — колыбель русской музыки, знаменитых гармоний и баянов! Но эта колыбель как-то несолидно выглядела и скорее напоминала мастерские МТС. Тут прокатилась война, развалины виднелись ещё до сих пор, но уже отстраивались новые корпуса.

На крыльях надежды влетел Паша в отдел реализации, а там ему эти крылья-то и пообдёргали. Даже удивляются:

— Нет! Это несерьёзно. Неужели вы не знали, что в городе, где есть знаменитая фабрика, в магазинах не найти нашего простого баяна, а вам сразу давай заказной! Нашу продукцию делят по стране штуками, и только по детским музыкальным школам.

Пошёл к начальнику отдела сбыта. И там впустую.

— Молодой человек, похвально, что вы из самой Сибири, но помочь не можем. На заказные баяны очередь на три года вперёд. И потом, как вы думаете, сколько стоит такая роскошь?

— Не знаю… понятно, что дорого.

И начальник выдал такую цифру, что Паша аж присвистнул.

— Что же мне делать?

— Единственное, что я могу для вас сделать, это помочь баяном с увеличенным резонатором. Баян хороший, концертный.

— Планки медные?

— Нет. Дюраль, а язычок стальной. Да вы не воротите нос. Это я вам, как солдату-сибиряку из Тьмутаракани хочу помочь. А так — у нас за простыми баянами большая очередь.

— Нет. Не надо. Спасибо, хоть растолковали, что к чему.

— Ещё есть один вариант, но это на удачу. Вы походите по рынку. Там на толкучке иногда продают хорошие инструменты.

Погоревал Паша, а что делать? Костя подбадривает:

— Образуется. Раз уж приехал, то используй все шансы. Дежурь по субботам-воскресеньям на толкучке. Купишь. Что ты переживаешь? Жить есть где, с работой я уже договорился, так что, всё по путю. И потом наш уговор, впереди свадьба. Не отпущу.

Так и сделал. Городской рынок, или толкучка, его поразил. Война закончилась недавно, многого не хватало и всё решали эти толкучки. И чего только тут не было! Одежда, обувь, всякая житейская утварь, самодельная мебель, бочки и кадушки, губная помада и гуталин, гвозди и пряники. Визжат поросята и горланят петухи. Но вот и торговый ряд, где продавались гармони и баяны, аккордеоны и патефоны. Это было место, где высокое Искусство пыталось подняться посредством этого «музыкального» ряда.

Было много тех, кому что-то надо купить, но больше тех, кому было интересно, как торгуются, пробуют играть, рядятся и спорят. Вдруг среди визга гармошек, басовых пробных переборов и незатейливых мелодий, как звонкий ручеёк зазвенит-заиграет умелец что-нибудь знакомое, родное и к нему начинает стекаться народ. А умелец стоит, отвернув голову в сторону, тянет меха и чутко прислушивается к звуку инструмента, потом говорит:

— Хорошая вещь! — Ставит инструмент и уходит.

Зачем тогда играл? А кто его знает, может, это просто веление души, а для зевак — развлечение, да и приятно. Удивительную игру тогда можно было услышать не только на концертах. Расходятся с сожалением, переговариваются: «Ну и мастак!»

Но хорошие музыканты на барахолках редкость, это только такие, как бедолага Паша. Как бы-то ни было, а он в свой первый «базарный выход» заработал сорок рублей, а это по тем временам половина средней месячной зарплаты. И случилось это так.

Прошёлся он по толкучке, ознакомился, огляделся. Продаётся много разной музыки, но не то, что надо. И что интересно, все, кто что-то продаёт, сами не умеют играть или чуть пиликают.

Какая-то баба бестолково рядилась и «рекламировала» баян:

— Бери, дядька! Чего морду воротишь? Знаешь, какой он крепкий? Мужик по пьянке об пол грохнул и хоть бы что.

Много перепробовал Паша баянов, но все его не устраивали. Попался один с медными планками, но уж слишком старый, да и просили за него дорого. И тут какой-то мужик окликнул его:

— Слушай, солдат. Спытай мой струмент. Сыграй на ём. Покажи, на что он способный. Сам-то я не умею, Бог таланту не дал.

И Паша показал. Так выдал попурри на русские темы, что когда закончил, вокруг него плотным кольцом стояла толпа, и даже зааплодировали. Во как!

— Хорош баян, — говорит Паша, — кто возьмёт, не пожалеет.

Вот и вся реклама. К баяну сразу кинулись покупатели, рвут его друг у друга. Видишь, как он может звучать! Ценная вещь.

— Слышь, земляк, — окликнул Пашу мужик в вельветовой куртке, — а на гармозе ты сможешь так же сыграть?

— А почему нет? Ну-ка, давай.

На Пашу как нашло: играл так, как будто хотел раззадорить не только туляков, но и себя. А гармонь была хороша. Пела чисто, звонко, задорно, как выговаривала. И что интересно, её купил цыган, купил, не торгуясь. Видать, толк в гармонях знал. Потом, этот, в вельветовой куртке, попросил сыграть на баяне. Сыграл.

А когда шёл к трамвайной остановке, его опять нагнал этот мужик. Говорит: «Сержант, ты не торопись, давай покурим».

— Да я не курю. Но и не тороплюсь.

— Вот твои сорок рублей. Бери, бери. Я и не ожидал продать их за такие деньги. Ну, ты и молодец! Приходи ещё завтра. У моего друга есть баян и гармонь, тоже решил продать, а как, не знает. От отца остались, помоги. Придёшь?

— Я завтра и так собирался сюда. Ищу себе хороший баян.

— Ну и ладушки. И себе что подберёшь. Зовут-то тебя как?

— Павел.

— А меня Михаил. Михаил Сидоркин, я работаю на музыкальной фабрике. Это на «Восьмое марта». В сборочном цеху.

Про друга, у которого есть баян и гармошка «от отца», Мишка Сидоркин, конечно, соврал. Это Паша понял уже на второй день. Тут был особый организованный «музыкальный» бизнес. Сейчас про это говорят — мафия. Ну, не в чистом виде, со стрельбой и трупами, но всё-таки, жёсткая и цепкая. И денежная. Она состояла из «продавцов», «покупателей» и «мастеров».

В группу входило много людей, и у каждого была своя роль. В базарные дни «покупатели» появлялись на толкучке, брали на учёт все гармони и баяны и, пользуясь тем, что продающие плохо или совсем не разбирались в инструменте, по очереди подходили и пробовали играть. И, конечно, «находили» изъяны. Пусть они пустяшные, скажем, западает кнопка, дыра в мехах, рваные ремни и так далее. Ругали инструмент и сбивали цену, но как!

— И сколько просишь за эту рухлядь?

— Сто рублей.

— Что?! Да за него красная цена сорок, ну сорок пять рублей.

Через время подходил другой «покупатель» из своих, всё повторялось и опять называлась та же цена. И так до тех пор, пока обескураженный продавец не отдавал им, вообще-то, неплохой инструмент за полцены. А скупали они почти всё стоящее.

Затем за дело принимались «мастера» музыкальной фабрики. С работы тащили все комплектующие детали, вплоть до ремней, корпусов, грифов, мехов и даже футляров. Это было не сложно.

За неделю скупленные за бесценок инструменты ремонтировали. Менялись планки со сломанными язычками, настраивались. При необходимости менялись меха, ремни. Само собой, покраска, лакировка, и вот он уже новый баян или гармонь. Если удавалось купить по дешёвке баян с медными планками, то из него делали такую вещь, что перепродавали в два-три раза дороже.

Дальше наступала пора «продавцов», им опять так же подыгрывали «покупатели». Только теперь действовали по другому сценарию. «Случайно» подходили, играли и нахваливали:

— Хороший инструмент. И сколько ты за него просишь?

— Сто двадцать, — робко просил «продавец».

— Стоит. Таких денег не жалко.

В итоге за день почти все отремонтированные инструменты продавались и одновременно, за бесценок, закупалась новая партия. За день каждому из них набегала приличная сумма. Узким местом в этой музыкальной карусели было отсутствие настоящего музыканта-универсала. Тут им и подвернулся Паша.

Он устроился на стройку, работал с Костей и уже жил в общежитии, но каждую субботу-воскресенье обходил рынок. Всё искал себе стоящий баян и «случайно» помогал им, за что Мишка регулярно отстёгивал ему сороковик. Потом, когда все «продавцы» и «покупатели» примелькались, он понял, что угодил в барыги. Что делать? Стал советоваться с Костей. Тот говорит:

— Завязывай с этим, пока не поздно.

Но Паша рассудил по-своему: решил через них же достать заказной баян. И достал. Но тут, как говорится, надо передохнуть и сделать небольшое интересное отступление от темы.

***

Настоящие Мастера по баянам и гармоням даже сейчас на музыкальной фабрике не работают. Они только по договору числились в штате, но работали дома. Получали заказ, материалы и делали инструменты на совесть. Простой баян — это коллективный труд, это поток, конвейер. Один делает меха, другой — корпус, третий ладит клавиатуру, в сборочном цехе собирают или, как шутили Мастера, «копнят». Заказной же баян — это произведение музыкального искусства одного Мастера. Это труд в традициях Сизова, Белобородова, Стерлигова. И, действительно, это был штучный товар, и поэтому были свои семейные секреты, но главное, неограниченное время, а зарплата шла по итогу.

Заказные баяны отличались особым качеством. Удобная клавиатура работала мягко и бесшумно, так как подкладка у клавиш была не из байки, а замши. Уголки мехов, сами меха и прочные «борины» из особого материала давали удивительную герметичность. Основой баяна считается гармония мелодического звукоряда правой клавиатуры и басами, а проще — идеальная звуковая система. Тембр (окраска звука) бархатный, оно и понятно, планки медные, а язычки серебряные. Корпус из особой северной сосны.

Но это полдела. Собрав баян, Мастер его долго разыгрывал. Обычно они брали на постой студентов музыкальных училищ и школ, и те вместо оплаты за жильё должны были днями по очереди на нём играть. Через два-три месяца Мастер разбирал баян, «доводил его до ума», настраивал, переклёпывал язычки.

Про отделку и говорить не стоит, это особая статья. Отличительной чертой заказных: по белой пуговке-клавише чёрный ободок и наоборот. Мастера не торопились и делали на совесть, и честь свою берегли. Конечный атрибут, личное клеймо Мастера.

Хоть и зарабатывали они по тем временам неплохо, но до Страдивари, Амати и Гварнери им было далеко, но по мастерству они не уступали. То, что им платила фабрика, было жалкой подачкой, поэтому каждый из них хитрил. За отведённый срок делали не один, а пару баянов. Но сделать такой баян полдела, труднее сбыть. Всех Мастеров денно и нощно пасли «стукачи». Но это не беда. Через третьих лиц искали состоятельных покупателей, которые тоже были не в накладе, так как цена у Мастера была намного ниже — он обходил фабрику-нахлебницу.

***

Паша попытался сам выйти на Мастера, да не тут-то было. Пришлось обратиться к Мишке Сидоркину, уж он-то знал, где, что и как. Для Мастеров он был свой человек, а за посредничество имел свой процент. За риск. Ясно, что своих покупателей он долго проверял, наводил справки, чтоб не налететь на «подсадную утку», и даже убедившись, что всё чисто, тайно челночил между Мастером и покупателем. И при любом сомнении, проворачивал через третье подставное лицо, выдавая его за Мастера.

Когда Паша обратился к нему, он напрямую спросил:

— Ясно. Я тебе помогаю, а ты потом слиняешь, так?

И так же напрямую ему ответил Паша:

— А как ты думаешь? Неужели я столько учился, чтобы ошиваться на толкучке? Я сейчас вкалываю на стройке, только чтобы меня из общаги не выкинули, а это значит, моим пальцам скоро будет хана. И ещё я вечерами подрабатываю на мебельной фабрике баянистом и худруком. Верчусь. Мне нужен заказной баян.

Мишка стал что-то плести о сложностях, но Паша перебил:

— Да ты не темни. Лучше помоги. Даю слово: я ещё три месяца буду работать, даже если достану баян. Чтобы домой уехать, нужны деньги. Но свою долю я с тебя три месяца брать не буду.

Тогда Паша решил ускорить события и особо не мудрил. Он просто перестал ходить на толкучку и «случайно» играть на «коммерческой» музыке. И рассчитал очень точно. В первые же базарные дни половина инструментов была не продана. В понедельник Мишка сам разыскал его. Всё решилось — согласился.

— Чёрт с тобой. Завтра идём к Мастеру. Но помни наш уговор: сам сказал, что три месяца играешь «за так». Идёт?

И вот настал день, когда они поехали в старую часть города к Мастеру Николаю Фомичу. Паша даже попал в святая святых, в мастерскую. Оборудована она была основательно, наподобие маленького цеха при заводе. Сверлильные и шлифовальные станочки, тисочки и игрушечные наковаленки, как у Левши. Даже была небольшая муфельная печь для плавки цветного металла. Целая стена выдвижных ящиков, где лежали заготовки, детали и материал. Фабрика держала марку, поставляла по высшему разряду, вплоть до серебра, позолоты, всё это в особых стальных сейфах.

Инструмента всякого и разного — глаза разбегаются. Мастерская просторная, светлая и безукоризненно чистая. На полках лежат начатые заготовки будущих баянов и гармоний. Сушатся, выдерживают свой срок. Тут даже воздух пропитан необыкновенными запахами краски, лака, кожи и дерева.

Заказной баян паша купил, заплатил даже не торгуясь, а через три месяца поехал в родную Медведку к бабушке и мамане.

***

Погостил дома после Тулы, одарил подарками мамку и дорогую бабушку Катю и подался в город, искать своё счастье. А счастье — это же, как лотерейный билет. Куда ни сунется, требуют документы. Что окончил? Какой стаж? А что он может предъявить, своё жиденькое свидетельство курсов имени Крупской, да и то заочных. Кадровики его в упор не видят. Проходи, дорогой!

Помыкался, время идёт, деньги на исходе. Ехать домой, в Медведку, стыдно. Жил он на квартире у хороших знакомых, нахлебником быть не хотелось, и решил удариться по ресторанам.

3

Решил работать в ресторане. А это особый мир высокого парения тела, души и фантазии. Здесь человек на время чувствует себя счастливым, богатым и красивым. На его крыльце заканчиваются некоторые условности, запреты и нормы. Тут всё разрешено, хоть стоять на голове, были бы деньги. Есть — гуляй! А музыка для ресторана, это магнит, это его визитная карточка.

В городе было пять ресторанов. Директором ресторана, куда он пришёл, был мужик битый, он сразу согласился его принять. Даже документы не стал смотреть, а зачем? Там будет видно: приживёшься, оставайся, а нет, так и нечего канителиться. Принял его временно, без оформления. Пашу это устраивало. Но было одно условие, нужен аккордеонист, и пришлось ему носить свой заказной и играть на регистре аккордеона. Стал «лабухом».

В оркестре было пять музыкантов и два солиста. Директор держал постоянно в штате только двух оркестрантов: саксофониста-трубача Костю и музыканта на все руки Тараса Григорьевича Шевченко. Он же был и руководителем оркестра. Ещё на нём «висели» все музыкальные инструменты. Он с Костей каждый день ещё играл на похоронах. Всегда были навеселе, при деньгах.

Паша влился в их коллектив быстро и без сложностей. Тарас Григорьевич ни себя, ни коллектив репетициями не обременял и считал это дело лишним. Всё он сводил к тому, что крутил магнитофон и говорил два раза. Первый: «Учи свою партию!», а второй раз гагаринское: «Поехали!» Его терпимость и демократия были поразительными. Единственное, за что он наказывал оркестрантов, если они за вечер фальшивили более пяти раз, или не являлся на работу, не предупредив его заранее. Тогда он говорил: «Хлеб надо зарабатывать!» и удерживал из зарплаты штраф.

Честно сказать, оркестр в ресторане играл паршиво. Вроде, и музыканты неплохие, но какая-то несыгранность, несобранность. Поначалу он ему напоминал трогающийся товарный поезд, в котором всё скрипит, лязгает и дёргается. Нет ни ритма, ни стройности. Только, когда наберёт ход, появляется такт, ритмично застучат на стыках колёса, выравниваются звуки. Слушать можно.

Единой униформы, стиля или причёски в оркестре не было и не признавалось, — каждый полагался на себя и свой вкус. Молодежь переживала период протеста и самовыражения. «Стиляги» щеголяли в узких брюках-«дудочках» и в туфлях на высокой платформе, чем-то напоминая гоголевских чертей на копытцах.

Репертуар оркестра был, как и во всех ресторанах. Модные шлягеры, песни, что на слуху, немножко развязного, полублатного, томного, душещипательного с цыганским надрывом. Это обычно было в начале, а потом, когда зал уже угорит и выйдут на уровень всеобщего кайфа и куража, то лезли на эстраду, трясли мятыми пятёрками-десятками и просили играть на заказ.

В оркестре для Паши были и свои особенности. Когда играли вместе, то не нужен был его басовый аккомпанемент, так как ударная установка делала своё дело лучше: Вася лихо гремел тарелками и лупил в барабаны. Во-вторых, — не надо было увлекаться аккордами, они через микрофон искажались, создавался гул. Больше требовалось импровизации, под джаз Эдди Рознера.

Кроме всего, он солировал. Особенно публике нравилось танго, тогда оно было в моде, и Паша выдавал его в лучших традициях Латинской Америки. Его «Аргентинское танго» приходили слушать даже повара из кухни, а у публики блестели глаза от восторга и слёз. Что делает! Как играет! Э-эх!

Конечно же, каждый вечер не обходился без пляски. Какая же русская душа утерпит и не покажет свою удаль? Он так заводил и раскачивал зал, что стёкла звенели от топота.

Шло время, постепенно ресторан стал заполняться. Всё чаще швейцар Фадеич кричал у парадного: «Осади назад! Куда прёшь? Мест нет!» Но у него всегда местечка два были «заначены», и не бескорыстно. А в один прекрасный день весь состав оркестра явился в великолепных эстрадных костюмах с бабочками, а солистка Надя — в шикарном платье! Публика была шокирована. Красиво жить не запретишь! А всё просто, — план ресторана попёр!

Директор всё чаще отзывал Пашу в сторонку, совал в кулак десятку-другую сверх подёнщины. Хлопал по плечу и говорил:

— Молодец! Оформляйся на постоянно.

Но Паша не хотел, чтоб в его трудовой книжке была запись с ресторанной печатью. Да и сама такая работа ему не нравилась. Эти раскрашенные девочки, которых Фадеич услужливо пихал в зал, а Изабелла Юрьевна, администратор зала, усаживала их за столики к подвыпившим мужикам с кобелиным блеском в глазах.

— У вас не занято? Вы разрешите?

Со стороны выглядело пристойно, культурно, хотя этот кобелиный заказ богатых мужиков уже был оговорён и проплачен.

Особо его коробило, когда от своих щедрот силой тащили за столы, угощали и требовали выпить: «Ты меня уважаешь?» Даже не понимали: человека угощают, а он отказывается. Как-то даже обидно! Некоторые всерьёз сердились.

В ресторане чего только не насмотришься. Часто тут были драки, и угоревшие пьяные посетители перед «дамами сердца» сатанели, дрались в кровь с диким азартом и аппетитом.

Прошло больше года. Работа Паше не нравилась, но только вдруг стал замечать — стал привыкать! Полуночный образ жизни имел и плюсы. Деньги, еда, восторженные отзывы о его игре — это немало. Уже не стыдно было брать мятые потные десятки, не краснел и не обижался, когда пьяные хари обращались с ним, как с уличным музыкантом. Поймал себя на мысли, что пропадает.

Но среди всего этого кабацкого загула, при всех его минусах, он приобрёл одно очень ценное качество: стал музыкантом на заказ, причём, музыкантом высокого класса, с обширным репертуаром и умением импровизации. А это редкость. Подражая Тарасу Григорьевичу, он, хоть и механически, с магнитофона, разучил его восточный репертуар и пошёл дальше: выучил и пел на аглицком даже репертуар «битлов». Вы бы посмотрели только, что творилось в зале, когда он играл и пел: «Yes to day…»

Неизвестно, чем бы всё это закончилось, но спасла его бабушка Катя. Мать прислала телеграмму, что она — при смерти. Он всё бросил и поехал, успел с ней попрощаться. Бабушка умирала спокойно, и даже своей смертью старалась не доставлять лишних хлопот. Говорила тихо, с трудом, но здраво и без слёз. Только тяжело дышала и всё просила пить. Он кинулся к ней, вот тут она немножко всплакнула. Гладила его, водила рукой по лицу, как бы стараясь навсегда запомнить, и сквозь слёзы говорила:

— Приехал… Слава Господи! Об одном прошу Господи, оборони и спаси его душу… Живи, внучек, счастливо… А я вот, видишь… Благословляю тебя, мать береги… Живите, Бог с вами…

К вечеру затихла.

Паша как застыл. На людях он не плакал и не страдал, больше молчал, вот только лицо набрякло нездоровым цветом, да ещё заледенели глаза. Даже мать переполошилась.

— Ты, сынок, хоть водки бы выпил, может, отпустит. Что же ты совсем затаился, нельзя же так. Конечно, жалко бабушку, но и пожила она на свете, дай, Бог, каждому.

А Паша закроет глаза и сами собой появляются картины прошлого. Вот они после войны идут на свадьбу к Хомутовым. Бабушка идёт впереди и тащит санки с гармошкой, он — следом. Она его подбадривает:— Не робей, Паша! Главное, ты шибче играй. Вот увидишь, заработаем тебе сёдни на штаны. Эт точно. Я им сказала про штаны. Обещали. И наедимся до отвала.

Или вот другое. Ещё громыхала война. Было душное лето. Мать с темна до темна на работе в поле, а они с бабушкой в бору собирают сучки и шишки. Хотя и шла война, тогда разрешали только их собирать. Жара, комары, пот градом, а ей хоть бы что.

— Ничего, внучек! Потерпи маленько. Зато зимой в лютую стужу, мы как натопим печку, и мороз нам не страшен.

Нагрузят тележку и по песку тащат в деревню. И так в день надо успеть не меньше пяти раз, так как впереди лютая зима..

Похоронили её рядом с Гаврилой Михеичем. Народу было мало, оно и понятно, осень, идёт уборка — до старушки ли тут. Пришли соседи, знакомые, родственники. И вот уже охлопали лопатами земляной холмик. Попрощались, сказали последние слова и тихо пошли в деревню, помянуть по русскому обычаю

Когда умер дедушка Гаврила, Паше было чуть за шесть лет. Он не плакал, был ещё мал и плохо понимал, и только когда уже возвращались с кладбища, спросил у бабушки:

— Баба, а зачем деду зарыли в землю?

И она ему всё растолковала так, что помнит это до сих пор:

— Так, внучек, положено. Всё идёт своим чередом. Люди живут, чтобы у них родились дети, внуки и правнуки. Потом старые умирают и их хоронят на кладбище в землю. Это обычай такой.

— И их уже никогда-никогда не будет? Неужели от нашего деды ничего больше не останется на этом свете?

— Почему не останется? Он и сейчас живёт в тебе, в твоём папке, будет жить в твоих детях. Не будь его, не было бы и тебя.

— Как это может быть?

— Ну, как тебе объяснить? — Бабушка поправила на голове чёрный платок и огляделась вокруг, как бы ища убедительное доказательство. И нашла. — Вот, смотри, видишь дерево? Чтобы оно росло, ему нужны корни — они в земле. Так и наш род Щербаковых, мы все пошли от одного корня. А твои мамка и папка сейчас, как ствол этого дерева, на них всё держится. Ты на этом дереве веточка, а вот твои будущие дети — это листочки. Понял?

— Понял. А дальше?

— Каждый год вокруг этого дерева появляется молодая поросль, на смену старым. Вот так и растёт лес и ему не страшен ветер, даже ураган, а потому перевода ему не будет. Так и у людей. Поэтому мы всегда должны знать, где наши корни и не забывать их, поддерживать друг друга и не разбредаться по свету.

— А если в лесу листочков и веточек не будет?

— Тогда лес засохнет. И не дай Бог, если не будет у тебя детей, то и наш род Щербаковых на этом свете переведётся.

Уже с середины дороги Паша вдруг резко повернул назад. Он торопился, как будто боялся не успеть. Сперва ухватился за крест, потом упал коленками на свежую землю и заплакал. Плакал, как никогда, навзрыд, взахлёб, по-детски. Тихо подошла мать. Не торопила его. Потом взяла его голову и привлекла к себе, и он покорно прижался к ней. Постепенно затих.

— Нас теперь из Щербаковых только двое осталось, сынок. Жениться тебе надо. Бабушка не дождалась правнуков, так хоть бы мне на старости довелось понянчить внуков. Чтоб нас на земле помнили, приходили иногда сюда.

А потом опять был ресторан с плясками и гиканьем, вечным праздником и никому не было дела, что у него на душе. Как это не вязалось с тем, что он пережил. И в Медведке никто не знал, где он работает в этом чёртовом городе. Отвечал, что худруком на заводе, а поди разберись, на каком, там их сотни.

И вот однажды ночью как-то он видит удивительный сон. Приснился отец, и как будто он только что вернулся с фронта.

— Пойдём, — говорит, — сынок в поле. Посмотрим, как спеет пшеница. Как же я по ней стосковался. Хорошо, что хоть ты у меня остался на земле. — И пошёл. Хочет Паша окликнуть его, что-то объяснить, да не может. Голос пропал, нет у него голоса.

Проснулся в холодном поту. Мысленно представил: а что бы отец сказал, если бы увидел его в ресторане? И сам ужаснулся.

4

Не стал Паша унижаться и делать обход кадровиков по второму разу, а потому пошёл в городской отдел культуры. Был приёмный день. Занял очередь. Рядом примостился солидный мужчина. Незаметно разговорились. Тот как-то участливо выслушал рассказ Паши о его мытарствах с работой. А его как прорвало, хотелось выговориться, чтобы хоть душу отвести.

— Всё дело в бумажке, за ней человека не видят. Хвастаться не буду, но я уже в семь лет играл на свадьбах. Причём, на гармошке. И неужели я в двадцать пять не смогу организовать концерт? Временную халтуру предлагают, а постоянной работы нет. Из документов у меня всего лишь свидетельство об окончании заочных курсов, а им подавай консерваторию. Обиднее всего, что они даже не слышали, как я играю и что могу как музыкант.

— Скажите, — интересуется солидный мужчина, — а вам когда ни будь приходилось работать с хором?

— Конечно, приходилось. Я в армии с ним занимался, и ещё в нескольких коллективах с гражданскими. Дело знакомое.

— А за какое время вы бы смогли разучить песню с хором?

— Это зависит от многого. Во-первых, — что за песня, на сколько голосов надо разложить. Главное, какой хор, готовый или только что созданный. В принципе за дней десять-двадцать двух, трёхголосый хор может запеть. Только запеть. А чтобы он зазвучал по-настоящему, иногда бывает месяца мало, а то и года. Всё зависит от людей. Хор надо создавать, выпестовать.

— Вы это серьёзно?

— Вполне. В музыке свои законы.

Мужчина молча встал и прошёл к заведующей. Очередники стали возмущаться, но секретарь как-то странно улыбнулась и всех успокоила: «Не волнуйтесь. Ему можно, это свой человек».

Немного погодя вызывают Пашу. Вне очереди. Заходит. За столом сидит строгая женщина в очках, а за её спиной «свой человек», и что-то ей фамильярно доказывает:

— И что мы теряем? Или ты мне можешь что-то другое предложить? Давай попробуем, чего ты боишься?

— Покажите ваши документы. — Просит заведующая. Смотрела, смотрела, потом ему и говорит. — Небогато. Ладно. Вот Николай Сергеевич просит за вас. Кстати, он директор аграрного института. Скоро городской смотр хоровых коллективов. Подготовьте несколько номеров, выступите удачно — считайте, что с работой решили. Только сразу предупреждаю, жилья у нас нет и не предвидится. А если уж начистоту, вы для нас — кот в мешке.

В институте училось мало девушек, лишь бухгалтера, в основном парни, но Паше было не до жира, надо с чего-то начинать. Стал благодарить Николая Сергеевича, а тот ему говорит:

— Павел Григорьевич, лучшей для меня благодарностью будет, если мы успеем подготовиться к смотру и хоть как-то выступить. Дело в том, что зав. отделом культуры моя супруга. А у меня нет ни худрука, ни баяниста, и если мы не участвуем в смотре, то у неё неприятности. Ну, вы должны меня понять: других она заставляет, а у мужа, выходит, семейная льгота. Это неприятно.

Николай Сергеевич видел много музыкантов, хормейстеров, но Паша его удивил. Обычно хор собирали с трудом, и это была проблема. То, что предложил Паша, его удивило. Он предложил собрать всех студентов в спортзале между первой и второй сменой. Попросил принести туда три классные доски и мел, написать текст песен. По опыту он уже знал, что хористы не любят учить тексты песен, обещают выучить, но всё идёт вялым самотёком.

Когда все собрались в спортзале, Николай Сергеевич представил Пашу и тот взял всё в свои руки. И очень оригинально:

— Времени у нас в обрез, но мы успеем. И не просто успеем, но мы должны занять одно из трёх призовых мест. А ещё будем петь на заключительном концерте. — В зале наступило оживление, послышался смех. Паша выждал, когда все успокоятся, и продолжал. Хотите сказать, что лишь у других может получиться? Я узнал, кто в прошлом году стал победителем, — такие же, как и вы, студенты. Я в своём деле — мастер, и сейчас вам это покажу, чтоб вы поверили, а потом мне надо будет вам поверить.

Надел свой заказной и понеслась мелодия «Чардаша» Монти, сперва раздольная, сочная, с мощными аккордами, а затем… затем зал замер и во все глаза смотрел на необычного музыканта. В настежь открытые двери спортзала напирали опоздавшие студенты и слушали. Когда он закончил, раздались оглушительные аплодисменты, и Паша понял, лёд тронулся.

— Теперь давайте знакомиться. Будем создавать коллектив. Запомните — хор, это не сборище людей, а семья. Я сейчас с каждым пообщаюсь, но только с голосом. Пройду и послушаю.

Директор не мог взять в толк — как это? Тут собрано около двухсот человек! А Паша уже идёт, играет тихонько и каждый должен ему спеть только одну музыкальную фразу: «Ты навеки нам стала близкою, величавая Ангара!» Редко кого дослушивал до конца, сразу же обрывал и говорил: «Первый», «Второй» или «Одиннадцатый». Почему «Одиннадцатый»? Никто не знает, а он минут за двадцать и управился. «Первых» отправил в правый угол, «вторых» — в левый, а «одиннадцатым» тактично объяснил:

— Вы можете быть свободны и здесь не появляться. Музыкальный слух у вас, конечно же, есть, только его надо долго развивать, а времени у нас в обрез. Так что, извините и досвидания.

Потом стал «вторые» голоса ещё делить, выбирать «третьи», затем всех направил к доскам учить текст…

Николай Сергеевич сидел у себя в кабинете и слышал, как начал распеваться хор, потом стали разучиваться партии на голоса, нудно и долго. Порой Паша комкал вроде бы слаженную канву мелодии, что-то говорил, убеждал, баяном как бы обозначал музыкальную дорожку, по которой надо идти и — всё по новой. И, как ни странно, но к концу отведённого времени из спортзала донеслось что-то похожее на хоровую песню. Как ему показалось, даже слаженно и красиво. И это с первого раза! Не может быть!

— Может, — говорит Паша, — голоса великолепные, было из кого выбирать, даже с запасом. Только не надо их мучить долгими вечерними репетициями. Давайте так и будем между сменами заниматься. Поверьте, они сами будут ходить без нажима. И ещё. Вы не особо радуйтесь. Завтра они будут петь хуже, и это закономерно, здесь есть свои музыкальные заморочьки, не надо торопиться. И, Боже упаси, их ругать. Всё идёт своим чередом.

Действительно, участники хора без напоминаний сами приходили на занятия. Подумаешь, какой-то час в перерыве, зато стали находить в этом даже удовольствие. Им все завидовали.

Дело в том, что новый руководитель всё делал как-то по-другому, необычно. Он вообще обходился без помощи кураторов групп. В этом не было необходимости, но студенты из «одиннадцатых» и преподаватели приходили сами. Послушать. Первые пять минут Паша всегда играл классику по заявкам, и как играл!

И только пять минут. Всё. Потом всех посторонних гнали взашей, начиналась распевка и повторение нудного одноголосья. И сводить он их не торопился, закреплял до автоматизма. Тут свои сложности. Первый голос обычно ведёт мелодию и поэтому ему легче, а вот другим посложнее. Так и норовят вильнуть со своей дорожки, на накатанную первым голосом, а тут Паша: «Стоп, вы куда?» И баяном, и голосом опять тропит их дорожку-мелодию. «Запомните и научитесь слышать лишь свою партию».

Это, конечно, поначалу тяжело и сложно. В море звуков и в мире цвета и красок есть что-то общее. У хорошего художника, когда он рисует, вблизи видать только хаотичные мазки и не понять, что нарисовано. Но стоит только отойти и вот она, красота! Так же голоса в хоре. По отдельности партии звучат блёкло, невыразительно, а когда зазвучат вместе слаженным аккордом, тогда и рождается Мелодия. Хор — это чарующая Гармония звуков.

У Паши было времени в обрез, готовил на смотр три вещи и даже отошёл от общепринятого: в качестве солистов для песни «Комсомольцы-добровольцы» взял группу мальчиков, детей сотрудников техникума. Вообще-то это было рискованно, готовил он их в школе №8, а свёл с хором уже на последних репетициях.

И вот она — генеральная репетиция. Солидный хор из шестидесяти человек, девушки — в сиреневых платьях, у ребят строгие чёрные костюмы, белые рубашки и галстуки-бабочки. Кроме песни Марка Фрадкина, были песни Вано Мурадели «Бухенвальдский набат» и «Ангара». Директор только руками развёл:

— У меня от вас голова идёт кругом. Будь, что будет. Ни пуха вам, ни пера! — И по традиции разрешил послать к чёрту.

Смотр проходил во Дворце культуры железнодорожников. Так уж сложилось, на этих смотрах были свои фавориты и слабые коллективы, и жюри было трудно чем-то удивить. Но на этот раз всё пошло по-другому. Аграрный институт среди двенадцати институтов и техникумов города раньше ничем не отличался, а тут вдруг преподнёс сюрприз. В придачу ему выпало выступать предпоследним, а это много значит. Ясно, что все волнуются. Когда уже хор построился, Паша, хотя и сам очень волновался, но стал всех подбадривать и, как всегда, по-своему.

— Ребята, забыли все горести и печали. Сейчас мы — одна семья, а поём мы для себя и зрителей. Про жюри забудьте, его не существует. Поём, как можем, а можем лучше всех. Согласны?

Он говорит, а все напружинились и глядят испуганно. Оно и понятно, коллектив только создан и, как говорят, ещё «не обкатан на зрителе». С таким настроением выступать трудно

— Да вы что? Расслабьтесь. Запомните, про это выступление вы ещё будете внучатам рассказывать, как были молодые и весь город поставили на уши. Ну, поглядите друг на друга. Улыбнитесь! Да не так. Ну, тогда хоть ущипните соседа, вот так!

— Павел Григорьевич, — говорит староста хора, — сегодня день неудачный. Понедельник, а ещё тринадцатое число.

— И это говорит комсомол! А для других хоров понедельник и чёртова дюжина отменяются? Это же предрассудки!

И только хотел сказать «Занавес!», как вдруг из-за левой кулисы появляется нахальная чёрная кошка-приживалка и, задрав хвост, не спеша идёт вдоль занавеса перед хором. Паша прямо обалдел, видит эту народную примету, чуть не в голос кричит:

— Откуда эта сволочь? Она всё испортит! — Да как затопал на неё ногами, присогнулся с баяном как рахит, и погнался за ней.

Весь хор покатился со смеху. И тут дали занавес. Когда створки плавно разъехались по сторонам, то все увидели Пашу, который пытался схватить за шиворот кошку, а та выгнула спину, шипела и норовила тяпнуть его лапой. А на сцене шестьдесят человек, которые от души хохотали и не могли успокоиться, всё всхлипывал от смеха. Всем мерещились эти далёкие внуки (Господи, когда ещё будет!), а перед глазами Паша воевал с кошкой.

Это всех как-то взбодрило и ребята успокоились. Это передалось и залу, который увидел такое необычное начало и загремел аплодисментами. Обычно не профессиональные певцы очень волнуются, потому стоят, как проглотили по аршину, испуганно таращатся в зал, а тут ещё эта нахальная кошка, и стоят красивые и, главное, весёлые ребята. Смотреть и то приятно. А для артистов аплодисменты в начале выступления, это хорошая примета.

А когда запели, разом преобразились, и полилась мелодия… Это перевоплощение и резкий контраст между весёлым появлением хора и тем, о чём они пели, было поразительно. Зал замер. Хор чеканил слова, как раскачивал огромный колокол над прахом замученных узников Бухенвальда, бил изо всех сил в набат:

Мороз шёл по коже. Когда песня окончилась, то наступила звенящая тишина. Тишина нереальная, все как оцепенели и соображали, что это было? А был жуткий рассказ о прошлом и возможным жутким будущем. Но как рассказано! Потом зал, как очнулся, взорвался, и долго не давал продолжать программу. Но вот вышли шесть серьёзных мальчиков одинакового росточка, в одинаковых строгих костюмах и чистыми, как горный родник, голосами запели дискантом ещё малоизвестную песню:

Хор подхватил:

По общепринятым правилам всех конкурсов на «бис» песни не повторяются, но после исполнения «Ангары» зал не отпускал артистов, а ведущую просто «захлопывали». Тогда председатель жюри показал Паше два пальца и тот понял. Ещё раз спели первый и последний куплет, и опять шквал аплодисментов.

Сейчас может показаться наивным такая активность зрителей, но в начале шестидесятых телевидение только вставало на ноги, и народ ещё не был избалован концертами. Такие смотры-конкурсы шли «на ура». Ещё такая реакция объяснялась тем, что Марк Фрадкин и Вано Мурадели были в зените своего творчества, эти песни только что появились и не были «заиграны». И, конечно же, великолепное исполнение. Тут уж ничего не скажешь.

Жюри смущало вольное поведение баяниста, который кочевал по сцене и мелодией не давал 2-м и 3-м голосам сбиваться со своей партии, но понимали и другое: он совмещал в одном лице и дирижёра, и аккомпаниатора. Ещё было замечание насчёт мальчиков, которые были ещё не комсомольского возраста. Но куда денешься, если такой успех и зал гремит. Если честно признаться, то пели они действительно, здорово. Давно такого не было.

Короче. Хор будущих агрономов и животноводов был признан лучшим. Особо было отмечено исполнительское мастерство, музыкальная культура и отлично подобранный репертуар.

В результате Паша со своим «несолидным» свидетельством о музыкальном образовании оказался преподавателем средней школы №8 и худруком аграрного техникума. После этого ему были солидные предложения от тех организаций, где ему когда-то дали от ворот поворот. Что ж, такое иногда в музыке бывает.

Николай Сергеевич выделил ему комнатёнку в студенческом общежитии, в подъезде для малосемейных преподавателей.

***

Прошло двенадцать лет. За это время у Паши произошли только два важных события: он женился и у него было двое детей. Заочно окончил консерваторию по классу композиции. А остальное время работал. И писал музыку. И неплохую музыку.

Вроде, и удалась судьба у Паши, но что-то всегда беспокоило его душу. Не шёл тот сон из головы, когда отец сказал: «Пойдём в поле, сынок. Поглядим, как спеет пшеница. Как же я по ней стосковался. Хорошо, что хоть ты у меня остался на земле». А он топтал асфальт, от чего горели не столько подошвы, как душа.

5

По первости, когда выходят на уровень мастерства, то музыканты играют даже дома, а когда это уже профессия, вообще не подходит к инструменту. Для профессионала-музыканта есть, как бы точнее выразиться, предел насыщенности звуками, и он его придерживается. Так было и с ним. Баян на работе — дома покой. Правда, чуть зародилась какая мелодия, он сразу за баян, за ноты. Ещё если готовиться к концерту, то часами репетировал, вспоминал забытое. Короче, играл, только чтобы «держать форму».

Но была у Паши какая-то мальчишеская, куражливая черта, а проявлялась она неожиданно, когда долго не играл на баяне, обычно в отпуске или на отдыхе. Сам же Паша эти поступки называл по-разному: хождение в народ, отпустить душу погулять или необычными музыкальными моментами жизни.

А они порой были курьёзные и занятные. Его баян не раз мирил драки, однажды выручил экскурсовода-затейника на круизном теплоходе по Волге, когда баянист опоздал на рейс. Один случай запомнился. Как-то он в составе краевой делегации попал на съезд учителей в столицу. На заключительном банкете в ресторане «Россия» так завёл и раскачал публику, что оркестр обиделся и демонстративно покинул эстраду: «Развлекайтесь сами!»

Пришлось Паше вспомнить своё ресторанное прошлое. Поднялся на эстраду, со своим «заказным» и ностальгически томно и прекрасно звучало «Аргентинское танго», «битловское» Yes to day, «Вальc цветов» Чайковского и зажигательная «Цыганочка» с выходом. Уже их и из ресторана попросили, но вся гостиница в фойе гудела до полуночи! Не поверите, сам министр народного образования плясал! Потом коллеги долго шутили: «Кого Павлу Григорьевичу бояться, если сам министр пляшет под его дудку».

Да мало ли было случаев, всех и не упомнишь. Но вот об одном «музыкальном беспределе» стоит рассказать поподробней. Всё началось с того, что стала у него побаливать спина. Как-никак, а почти каждый день нянчил баян, а его «заказной» весит о-го-го! Жена подсуетилась через местком и достала путёвку на курорт в Белокуриху. Поехал он подлечить спину.

Два дня ходил и наслаждался покоем и красотами, но вдруг зарядили дожди. Пришлось толкаться в корпусе, и как-то случаем попал он на танцы. Заезд новый, все жмутся к стенкам, приглядываются друг к другу. Массовик пытается их расшевелить, но ещё рано, не пообвыкли. Больше орёт магнитофон, и все шуршат подошвами. Какая-то бойкая бабёнка кричит массовику:

— У вас что, не поют и не пляшут? Это что же за отдых? Да у нас в деревне в клубе, и то веселей чем тут у вас.

Массовик зовёт баяниста. Появляется родной, сам пьяный как зюзя. Начал что-то играть, пели не дружно, даже противно. Эта бабёнка навалилась на музыканта, кричит, что он дармоед, и не умеет играть. Тот обозвал её «зубатой кобылой» и сообщил, что он выпускник консерватории, и не позволит оскорблять высокое искусство. С такими придурками, как она, хрен споёшься.

— Ох и мужики пошли, — шумит гром-баба, — не сыграть, не спеть, ещё и лается. Одна пьянка на уме. Только штанами трясут.

И это задело Пашу, он встрял в эту шутейную разборку:

— Но-но, почтеннейшая! Вы осторожней про всех мужиков. Мы вам не какие-нибудь, а потому что!

Надел баян и…

В общем, в тот вечер, мало того, что не включали больше магнитофон, так ещё еле-еле разошлись по палатам. Весь санаторий горохом сыпанул в танцевальный зал. Там творилось что-то невероятное. Незнакомые люди разом перезнакомились и стоят огромным живым кольцом, а в центре чудит Паша. Что пели и плясали — это не в счёт. На него нашла какая-то шутейная блажь.

— На спор. Прошу заявки, и если я что-то не сыграю, то ставлю бутылку шампанского, но если я за весь вечер отыграю все заявки, то вы сообща ставите мне коньяк. Идёт?

Что тут началось, а он их ещё и просвещает по репертуару.

— Чтобы вам облегчить задачу, давайте сгруппируем по тематике песен: блатные, патриотические, лирические, романсы, эротические, солдатские, жалостливые, цыганские и так далее. Технические вещи и классику сейчас не трогаем. Идёт? Поехали!

И началось! Заявка, и Паша, как на компьютере выхватывает из памяти то, что как раз к месту. Проигрыш и зал поёт, гудит. Поют по одному куплету, экономят время. А народ всё прибывает и прибывает. «Кто играет? Откуда артисты? Дайте пройти!»

— А теперь усложним задачу, поём о профессиях.

— Как это?

— А так. Вот вы кем работаете?

— Я? Я шахтёр из Кузбасса.

Проигрыш и Паша поёт из «шахтёров», а все подхватывают:

Пели про врачей, монтажников, шоферов и даже про оленеводов: «А олени лучше!» Вечер удался. Паша выиграл коньяк и к удивлению многих, отдал его мужикам. Все расходились с неохотой, зато удовольствие получили огромное.

Хорошо играют многие, но редко дар музыканта сочетается с даром певца и импровизатора-затейника. Это особый дар, чтобы держать в напряжении публику два-три часа. Из тысячи мелодий сходу «выхватить» самую-самую, что сегодня на слуху и к месту. Любой вопрос, реплику или слово заставить «работать» на слушателя. Причём, тактично, доброжелательно и с юмором. Ой, как это непросто! На эстраде и в программах телевидения это всё на сто рядов отрепетировано и опробовано, а тут всё в первый раз.

По неписаным законам курорта сразу образовалась своя компания, которая кочевала из корпуса в корпус, собирались у кого ни будь в комнате и там всегда было шумно и весело. Часто нахально открывалась дверь, и из коридора требовали:

— Это уж совсем свинство! Что вы прячетесь? Посмотрите, сколько народа, крадучись, слушают. Выходите, чего, ломаетесь?

Паша выходил, не отказывал. Играл. И даже раз получил небольшой урок. Вот как было. Публика случайная, считают, что чем громче поют, тем лучше. Однажды в фойе собралось много народу, так распелись, стёкла звенят. И вдруг ехидный голосок:

— Товарищ музыкант, а вы могли бы так настроить своих певцов, чтобы они не орали, а пели? Ведь в ушах звенит.

Ещё не успели обидеться, а Паша уже делает проигрыш, и вот он поплыл знаменитый морозовский «Малиновый звон».

Все подхватили. Песня тихо, немножко грустно обволакивала сознание, виделась пыльная дорога, по которой каждый когда-то уходил надолго из родного дома. Звенят в траве кузнечики, а ещё где-то далеко светятся окна материнского дома, а в небесах умиротворённо, неспешно раздаётся звук колокола. Это благовест, и созывает он на молитву… Песня идёт от сердца, от души, без усилий и напряжения. Сама собой. Эта не песня, а молитва.

И вот песня кончилась. Не хотелось балагурить, острить. Просто хотелось немного помолчать и подумать о себе, детях, родительском доме. И та женщина, что задела за живое всех своим вопросом, встала и тихо сказала Паше: «Спасибо вам всем».

Были случаи откровения. Как-то заходит его врач и говорит:

— Павел Григорьевич, просьба. Вы сегодня не ходите на обед. У нас небольшой юбилей. У диетсестры, Марии Карповны, круглая дата, — полтинник. Ждём вас к трём часам. Я от профсоюза отвечаю за это мероприятие. Подарки, поздравления и сюрпризы — за нами. За вами — баян и музыка. Не подведите.

И Паша не подвёл. Для него провести такой юбилей — дело обычное, сколько он их в ресторане отыграл, да и тут публика подобралась заводная. И вот что интересно, с музыкой время летит незаметно, все трезвые, поют, пляшут, ну, как семейный праздник. Уже надо кормить отдыхающих ужином, а тут — дым коромыслом, хохот, топот да песни. Пришлось всей компанией откочевать к юбилярше домой, и там ещё гудели до полуночи.

На другой день рано утром пришёл его лечащий врач. Господи, на него смотреть больно. Всего корёжит и знобит. Говорит:

— Я за тобой. Пошли. Баян не надо, только прихвати санаторную книжку. Коллектив желает на тебя посмотреть трезвыми глазами. Что ты с ними вчера сделал? Все как взбесились.

Пошли. В кабинете диетсестры сидят человек десять. На столе: кофе, чай, выпивка и закуска на выбор. Ясно же, что это диетсестра курорта, а не технолог гвоздильного завода.

С интересом глядят на Пашу, хвалят, угощают, кокетничают, ну, как всегда. Паша для демократии тоже выкушал стопочку и с удовольствием закусил какой-то вкуснятиной. И тут начинается самое интересное. Администраторша переглянулась с диетсестрой, и у них начался непонятный разговор, как на «эсперанто»:

— Ну что, Карповна, достоин такой мужик? Может, выведем его в люди? Ты как на это смотришь?

— Тань, я за свои пятьдесят лет, первый раз так справляла день рождения. Ну, молодец мужик, честное слово. Думаю, достоин. Пусть и он хоть немножко порадуется. — Паша не понял.

А администраторша берёт его санаторно-курортную книжку, в углу пришлёпнула какую-то печать, расписалась и говорит:

— Поздравляю вас, Павел Григорьевич! Наш трудовой коллектив присвоил вам звание Героя Соцтруда. Правда, на период действия путёвки, но и это немало. Пользуйтесь льготами.

Глядит, а в углу книжки красуется звезда, какой-то шифр, роспись, дата. Спрашивает: «А если начнут документы трясти?»

Танюша его успокоила: «За время моей долгой работы ещё ни разу у „Героев“ документы не спрашивали. Тут гипноз».

Вот так Пашу и угораздило стать «Героем Соцтруда». Его не столько занимали льготы, сколько поведение людей при виде его документа. Быть Героем оказалось очень даже хорошо. Всё разом изменилось! Вроде, тот же человек, но какая разница. Только вчера на него смотрели в прострел, буркнут: «ждите!» и всё. И ждал, сколько надо. Со звездой в книжке стали твориться чудеса, как у Али-бабы: «Сим-сим, открой дверь!» Тащат без очереди к любой двери: «Просим Вас!» и ещё что-то шепнут тётке, что сидит со шлангом, мол, выдай, как следует свой душ Шарко.

Паша всё удивлялся, как это бабы могут среди одинаковых голых мужиков опознать Героя? По каким признакам? И ведь ни разу не перепутали: выдернут из таких же голых и к стенке. С таким усердием хлещут из шланга, ноги подкашиваются, и он всё берёг от струи своё мужское достоинство, в прямом смысле.

Так же и в радоновых ваннах, на любой процедуре — он первый. Особенно его поразил и заставил задуматься один случай, когда он уже «на посошок» решил злоупотребить геройством.

Заболел зуб. Его отремонтировали без очереди и без боли, даже потом три раза покрывали специальным лаком. Паша всё удивлялся и воевал со своей совестью. Это хорошо, что без очереди, а вот если разобраться по-человечески: ну чем зубная боль Героя отличается от боли простого шофёра или тракториста? У нас, оказывается, отличается. Но это уже высокие материи.

И ещё запомнился ему случай с музыкой. В воскресенье все процедуры отменяются — выходной. Однажды его компания решила сделать вылазку на природу. Но не просто так, а с шашлыками. Нашлись спецы и сделали всё, как надо. И в кураже решили: среди гор к неорганизованной природе добавить ещё и голос баяна. Паша не возражал, только попросил помочь нести баян.

Забрались в горы, под самые облака и ещё шутили, что их мероприятие проходит на самом высоком уровне. Было хорошо и весело. Горит костёр, искры, полумрак, где-то ухает филин, а тут живая музыка, песни, смех и веселье. Проканителились до темноты. Наконец, угомонились и стали спускаться.

Чтобы понять дальнейшее, нужно небольшое отступление.

***

Как раз было время, когда в угольном крае на одной из шахт рванул метан, и под обвалом оказались заживо погребены шахтёры. В санатории «Россия» обычно отдыхали шахтёры, и конечно, переживали за собратьев. Некоторые были даже с той шахты, где случилась, только они сейчас на курорте, а те — под землёй.

И вот Паша с компанией спускаются с гор и решили сделать подарок шахтёрам, спели сперва, как в забой отправился парень молодой, потом, по какому-то наитию, Паша заиграл старую шахтёрскую песню про коногона, а все подхватили:

Кто сочинил музыку к этой песне, никто не знает, но написана она сердцем, Паша играет, а вся компания поёт про несчастного молодого парня-коногона, которого завалило в шахте:

И вот тут начинается самое необычное. Сперва остановилась группа мужчин, по всему видать, шахтёры. Потом из корпуса потянулись другие, и всё подходят и подходят. Пашу вытолкнули в круг, оцепили плотным живым кольцом, конечно, появилась водка, и добровольцы пошли по кругу со стаканами. В центр вышел пожилой шахтёр, которого все уважительно звали Петропалыч, вот он-то и стал всем рулить. Налил Паше стакан водки, говорит:

— Выпей, сынок, за помин души наших братьев. Подняли их сегодня наверх. Тридцать две шахтёрские души. И нам их надо всех помянуть, может, кому-то из нас тоже уготовлена такая же страшная судьбина. А теперь споём и песней помянем ребят.

И запел. Паша и не знал, что в этой песне-былине более двадцати куплетов! Петропалыч знал всё. Он запевал две первые строки, за ним подхватывали и пели с повтором многоголосым хором. Пели все. Пели зло, как реквием по погибшим товарищам, которые приняли жуткую смерть под многомиллионной тяжестью… И пока не спели всю песню до конца, никто не тронулся с места. Наоборот, люди всё подходили и подходили.

Паша сам писал музыку, не раз был членом жюри, но такое исполнение довелось видеть и слышать впервые. Пели настоящие мужественные люди, работа которых — глубоко под землёй, между угольными пластами. И за этот уголь причитается жуткая плата, цена которой — человеческая жизнь. Даже есть статистика: на сколько-то добытых тонн угля положена эта страшная плата. А они пели. Без аплодисментов. И мороз шёл по коже.

Паша часто ездил в деревню к матери. Ему давно дали квартиру, и он уговаривал её переехать жить в город. Она наотрез:

— Та ты что, сынок! Как же я своих-то брошу? Тут все наши лежат и моё место здесь. Как можно!

— Тяжело тебе одной, да и скучно.

— Нет-нет, сынок. Я привыкла. Перестань я толкошиться, ещё хуже будет. Да и что мне делать на твоём седьмом этаже? Смерти дожидаться? Упаси, Господи. Тут мне каждая былинка родная, каждую берёзку-сосёнку в лицо знаю. Да и как я своих деревенских знакомых и соседей всех брошу? Что ты!

Как-то приехал с семьёй, в аккурат на Родительский день, и пошли на кладбище. Оно на краю бора, между соснами, красивое и ухоженное. Поправили что надо, подкрасили и подновили. Может показаться странным и нелепым, но Паша любил здесь иногда посидеть. И чтоб не торопиться и не суетиться. Подумать, вспомнить отца, бабушку, и без страха понять, что все здесь будем, вот только дорожки у всех разные, и каждому свой срок.

Тихо и умиротворённо. И думается здесь легко. Кладбище — это не только место, где хоронят умерших, это ещё и место памяти. А память — это, ой, как не просто. Когда видишь неухоженные могилки, гнилые оградки и покосившиеся кресты, так и знай, сбродная деревня. И ещё бессовестная, с непутёвыми людишками, у которых за душой нет ничего святого.

***

Посидели. Отдохнули. Помянули.

Рядом на могилке своих стариков копошились соседи Хабаровы. К ним в гости приехала из города старшая дочь Надежда. С зятем. Паша Надежду знал хорошо, они вместе учились в школе. Поздоровались. Она познакомила его с мужем.

— Это мой благоверный, Николай Васильевич Князев, и заметь, Паша, поэт. Вы бы как-то сгоношились и сочинили песню про нашу Медведку. Подумайте. Потом мне ещё спасибо скажете, такую тему вам подкинула. Коль, а ведь Паша и взаправду лучший гармонист края. На баян он уже в армии переучился. Ты бы послушал, как он играет. Одно слово — профессионал.

Мать пристыдила Надежду:

— Постыдись. Нашла о чём толковать на могилках. Ты ещё запой или пляску затей. Бесстыдница.

— Ну ты, маманя, и скажешь. Я к тому, что лучше нашей Медведки нет места в мире. Сколько живу в городе, а всё тянет в родную деревеньку. А тебя, как Паша, тянет на родину?

— Ещё как тянет. Но что делать, если я повязан с музыкой.

Вроде встреча случайная, а с неё всё и началось. Сдружились семьями. Без потуг и усилий, а узелок завязался крепко. Николай Васильевич работал в краевом музее искусства и литературы и уже был членом Союза писателей. Паша два раза написал музыку на его стихи, и школьный хор великолепно исполнил эти песни.

Проходит время. Одно в их общении было плохо: музыканты и причастные к искусству — особые люди, они все красные дни календаря поют, играют, веселят и организовывают праздники для других. Тут уж не до себя, это издержки профессии.

И тут случай. На «Старый» Новый год собрались семьями у Паши. Погуляли от души. Не без того, выпили, но больше угощались и всё говорили и говорили. Вспомнили детство. Николай Васильевич тоже был деревенский, так что тема появилась сама собой. Начали, вроде, с мелочи, а забрались в такие дебри, что сами удивились. Вспоминали, как ловили рыбу, ставили силки на зайцев, как по осени копали картошку и пекли её в золе…

И вот вспоминают они деревню, а Надя опять за своё:

— Напишите песню про нашу Медведку!

Тут и Паша завёлся:

— А что? Давай, Коля, попробуем, а? Тема знакомая, родная, выстраданная. Должно получиться. Ты посиди и подумай, а за мной дело не станет. Мне нужен толчок, чтобы как-то зацепило.

И верно. Не прошло и недели, вдруг звонок Князева.

— Паша, приезжай. Это по нашему разговору насчет песни.

Поехал Паша, а сам всё думает: что же он сам-то не приехал? В таких случаях на крыльях летят к соавтору. Но когда зашёл к Князевым, то понял почему. Надя спорила с мужем. Ей втемяшилось одно: хоть умри, а чтоб обязательно песня было о Медведке.

— Да пойми ты, — доказывала она мужу, — это только чеховский Ванька Жуков писал на деревню дедушке без адреса этой деревни. Над ним до сих пор смеются, а до тебя всё не доходит?

Паша прочитал стихи, и они его сразу поразили своей простотой и искренностью. Он тоже стал выговаривать Наде:

— Ты, вот что землячка, не спорь, правильно он говорит. Это только каждый кулик хвалит своё болото. Я люблю Медведку, и Коля болеет за свои Ракиты. Ты не волнуйся, он написал так, что каждый человек в этой песне узнает именно свою деревню.

Итак, слова есть, нужна музыка, и вся её прелесть в мелодии. Надо чтобы слова с музыкой шли от чистого сердца и стали едиными по смыслу, как бы дополняя чем-то необычным друг друга. Это бывает редко, но если такое случается, вот тогда и рождается всеми любимая песня. Паша вынашивал в подсознании мелодию, её ритм, но всё как-то «не вытанцовывалось», хотя её отголоски робко доносились далёким эхом. А Князев всё ждал, но вот телефонный звонок, и Паша просто говорит: «Приезжай».

Чуть свет по звонку примчался Князев и не мог поверить своим ушам, — его стихи зазвучали по-другому. Немножко грустно, тихо и просто. И объёмно. Как исповедь перед самим собой.

Паша вел только мелодию, как говорят, «начерно», без аккордов и мелизмов. Но сразу стало понятно, — песня будет жить.

Николай Васильевич не узнавал своих слов, вроде, это он их написал, только музыка вдохнула в них какой-то совсем новый смысл, объёмность, весомость. И ещё значимость.

Потом была работа по аранжировке и, как всегда, — бесконечные репетиции, репетиции с хором аграрного института.

Стоит сказать, что книга у писателя, стихи у поэта, картина у художника и новая песня композитора, — что это? Никому, кроме них не дано испытать это необъяснимое чувство. Из нематериального, только из их фантазии, но осознанной и выстраданной, вдруг по непонятным законам, рождаются образы и начинают самостоятельно жить! Это ли не чудо! Но тут наступает самое главное: надо, чтобы и другие их приняла, а для этого есть единственный момент истины, момент признания. Для всех авторов ясно, — их детище шедевр! А для людей? Как они его воспримут?

Для Паши премьера новой песни была кошмаром, страшно переживал. А зря. «Деревеньку» приняли восторженно.

Без всякой рекламы она сразу шагнула на радио и телевидение, причём, зазвучала в разной аранжировке, а это уже признание и коллегами-музыкантами. Её запела вся страна и поет до сих пор. За неё Паша был удостоен звания «Заслуженного работника культуры» и диплома победителя конкурса «Лучшая песня года».

А через время Николай Васильевич принёс ему свои новые стихи. Что было странно, — пришёл какой-то сам не свой, и какой-то торжественный. Долго молчал, потом тихо говорит:

— Ты только не смейся, ладно? Мне кажется, что это лучшее, что я когда-то написал. Тут про нас, детей войны, и про хлеб. Помнишь, ты мне рассказывал про отцовский солдатский паёк? Только тут всё без выкрутасов и высокого изящного стиля. Ты посмотри стихи, и только не торопись сейчас что-то говорить.

С первых же строк у Паши запершило в горле, комок подкатил к горлу, а когда закончил читать, то защемило сердце.

— Да, брат… удивил ты меня. Теперь очередь за мной. Дай мне время. Только не торопи, тут есть над чем подумать.

Шло время, а он в сотый раз перечитывал стихи и всё настраивался на необычную творческую волну. Вечерами ходил из угла в угол. Иногда садился за баян и брал несколько аккордов, выбирая из мира звуков, свои. Выверял и настраивался на тональность. И снова ходил и думал. Это было мучительное, но вместе с тем, сладостное ощущение. Твёрдо верил, что будет мелодия, её робкие отголоски, как бы доносились откуда-то издалека. Но что удивительно — к мелодии он шёл своей памятью.

Перед глазами стояла родная деревня, его нечастые туда поездки, состарившаяся мамка. Как она провожала его в армию и со слезами просила: «Пашенька, сыночек! Только возвращайся живой!» А ему было стыдно перед ребятами за неё, что она плакала.

— Ты что, мам? Войны нет, куда я денусь? Чё ты плачешь?

Потом, когда вернулся домой и насмотрелся, как живут люди, какой же убогой и жалкой показалась ему родная Медведка. А он из Тулы заявился с такими надеждами, да ещё с таких заработков. И что, со своим заказным опять на трактор? Решил ехать в город, а она не пускает, хоть и понимала материнским сердцем, что ему судьбу со своим талантом надо искать на стороне. И снова провожала. Он уже сидел в кузове грузовика, а она всё стояла на дороге, такая маленькая и такая одинокая. Потом уткнулась лицом в ствол берёзы и у неё затряслись худенькие плечи…

Это было больно, но ещё больнее ему досадил дед Пахом Бражников. Он тоже ехал в город, в больницу, и сидел рядом. Молча наблюдал и сопел. Потом, как ударил Пашу наотмашь.

— И ты бежишь? Гнушаешься, значит, деревней? Поглядел бы сейчас на тебя, поганца, покойный батька Григорий. Лучше тебя играл, а музыку и землю не променял на этот город. Корни же подрубаешь. Да что с тобой говорить! Эх ты, перекати-поле.

Как только немножко наладились дела, стал регулярно высылать матери деньги. Потом стал ездить, правда, редко, но это были для бабушки и матери праздники. Обязательно ставили квашню с тестом, ночь колготились, и это им было в радость. Господи, как же нашим родным мало надо! Сынок приехал! В доме пахло далёким детством. Когда вынимал хлеб из печи, то всегда отламывали кусочек, пробовали, давали ему попробовать.

— Ну, как он, сыночек, пропёкся?

— Да когда же он у вас не удавался?

— Да я это уж так, — соглашались они, — по привычке. Хлеб испортить — грех. Батя серчал, если видел испорченный хлеб.

Вспомнил, как сам перед армией первый раз выехал пахать на тракторе. Мать перекрестила его, всплакнула, потом поманила из кабины, развязала узелочек и достала сухой ссохшийся кусочек чёрного хлеба. Того самого, солдатского пайка. С войны. Столько лет хранила, а теперь передала Паше.

— Сынок, это хлеб нашего батьки. Возьми его с собой. Это он сегодня должен был провожать тебя в поле на твою первую борозду, да, как видишь, не довелось. А как бы он порадовался! И ещё, сынок запомни, отец всегда говорил, что никогда нельзя со злом начинать работать на земле. Земля — она живая и всё чувствует. Как ты к ней, так и она тебе ответит. Ой, страшно мне за тебя. Сынок, а мотор-то у тебя не заглохнет?

А народу собралось! Шутка ли, выезд в поле на пахоту…

Разбередил себе душу Паша. Но странное дело, как-то само собой всё стало на свои места. Помаленьку, как в потёмках долго шарил по стенке, всё искал выключатель, наконец, нашёл и только — щёлк! И вдруг всё стало ясно и понятно. Основа мелодия как бы выплеснулась из хаоса звуков. Но это была только канва, мотив, пусть даже и не совсем чёткий. Мелодия шла из глубины души всё ясней, чётче, и он пытался в музыкальных образах выразить то далёкое, что всплыло в памяти. Всё закрепил на нотах.

Целую ночь не мог уснуть. Он то ходил, то ложился, потом подхватывался и шёл к столу и всё что-то подправлял, пока мелодия не зазвучала непринуждённо и красиво. К утру тонюсенький листок беззвучной нотной бумаги лежал на столе, и никто не знал, что в эти пять линеечек он вложил часть своей жизни.

А потом были долгие репетиции, и, наконец, премьера новой песни о хлебе. Осенью, когда отшумела на полях осенняя страда, по случаю Дня работника сельского хозяйства, хор аграрного института исполнял песню на сцене краевого драмтеатра. Эта песня исполнялась первый раз перед лучшими людьми деревни.

Никогда раньше Паша так не волновался, его подбадривали:

— Павел Григорьевич, что вы переживаете? Вот увидите, примут даже лучше, чем нашу «Деревеньку».

И вот, наконец, делается проигрыш и вступает хор:

И тут вступали мужские, за ними эхом — женские голоса:

Песня завораживала, зал притих и замер. Что-то знакомое и родное лилось со сцены в полумрак зала. Рассказывалось про деревенского мужика, который пашет землю, и если надо, то с оружием в руках идёт её защищать. Но как рассказывалось!

Кому-кому, а деревне война запомнилась, туда «похоронки» шли густо, и не было дня, чтобы они не метили чёрными крестами дворы, а их обитателей начинали навеличивать вдовами и сиротами. Но жизнь не останавливается, на смену одному пахарю приходит другой, и так будет вечно. Об этом и пелось:

Простая и пронзительная музыка шла от самого сердца. Понятные и незамысловатые слова за какие-то минуты рассказали балладу из крестьянского быта нескольких поколений. Хлеборобам по славе далеко до звёзд космонавтов, эстрады и генералов.

У них звёзды бывают лишь на бункерах комбайнов. За ними не гоняются репортёры и не одолевают поклонники, но именно ими стоит наша матушка-Россия. Их миллионы, а имя им — хлебороб! Немудрёные, но правильные слова: «Хлеб всему голова!» Ещё давно сказано нашими предками: «Будет хлеб, будет и песня». И это было рассказано со сцены за считанные минуты.

И случилось невероятное. В начале зал начал потихоньку аплодировать, как бы осознавая суть, потом — всё громче и громче. Затем встал седой старик, весь в орденах и медалях. У него по морщинистым щекам бисером текли слёзы, но он их не замечал. За ним стали подниматься другие, и скоро весь огромный зал драмтеатра аплодировал стоя! Аплодировал песне!

Потом Паша и Князев стояли перед хором и кланялись растроганному залу. С пятого ряда Наталья глядела на сына и сквозь слёзы шептала: «Пашенька, сыночек… Пашенька, сыночек…».

Песню повторили ещё раз.

Через месяц она прочно и надолго вошла в репертуар всех хоровых коллективов страны, включая и хор гостелерадио. В сельских клубах её считали своей, деревенской.

***

А в далёкой Медведке к Щербаковым зачастили гости. Приходили знакомые и незнакомые. Заходили просто: поговорить, посидеть. Наталья поила всех чаем с малиновым вареньем и была счастлива. Как-то теплело на душе, и она даже помолодела.

Как всегда, просили посмотреть на «винокуровскую» гармонь или даже на ней поиграть. Никому не отказывала. Играйте, пожалуйста, светлой памяти Григория Гавриловича.

Одно время Паша заегозился взять гармонь в город, иногда она была нужна для работы. Но мать не дала, как отрезала:

— Сынок, я тебе никогда ни в чём не отказывала. Что хошь проси, а её из деревни не трожь. Это моя память о Грише.

Гармонь уже была старая, меха прохудились, и выпирали пузырём. Паша возил её в город. Отремонтировали. Поставили новые меха, заменили ремни, покрасили и покрыли лаком. А вот нутро осталось такое же звонкое, голосистое и чистое. Это уж, как и у человека, — ряди его хоть в какие наряды, не поможет. Всё зависит от того, что у него внутри.

Да и не говорила Наталья сыну всю правду. Тут дело было совсем в другом. Для неё голос этой гармони был голосом её далёкой юности. И это всё, что от неё осталось…