Деревенская околица. Рассказы о деревне

ОБ ЭКСГУМАЦИИ И ПОМИНКАХ

Однажды нам посчастливилось раздобыть лицензию на отстрел лося и по первому снегу отправились в бор на охоту. Поскольку это была капля радости в океане житейской печали, то мы подготовились как надо. Одной водки взяли целых два ящика.

Лося мы, конечно, добыли, а поскольку все были люди городские, то никто из горе-охотников до этого лосей не разделывал. Не знали даже с какой стороны к нему подступиться.

На наше счастье с нами был известный в городе доктор, Артур Александрович Потехин, интеллигент в третьем поколении, вот он и выручил нас, — разделал лося за милую душу, одним ножом. Вечером у костра только и было разговоров об этом, хвалили доктора, стали расспрашивать — где он так ловко научился орудовать ножом, даже без топора разобрал тушу по суставам?

— Я же хирург, к тому же судмедэксперт, потому по роду своей работы мне часто приходится делать вскрытие трупов, чтобы установить причину смерти. Я ещё, будучи студентом, подрабатывал в морге, и так делают многие студенты. Должен сказать, что анатомия человека и животного схожи, ничего сложного нет.

От такой откровенности и жутких параллелей многих передёрнуло, но к счастью с нами был успокоитель — водка. Когда помянули лося, то расхрабрились и попросили его рассказать что нибудь из его мрачной практики. Блажь такая нашла, пощекотать нервы. Это как в детстве хочется послушать страшную сказку, — и дух захватывает от жути, а слушать хочется. Доктора все знали, как общительного и тактичного человека, но он нас предупредил:

— Вы действительно хотите такое услышать? Глядя на ночь?

— Валяй, что мы дети малые, — успокоили его.

— Хорошо. Тогда слушайте.

И он начал рассказывать. Всё что мы хотели, — получили с избытком. Особенно мне запомнились криминальные истории с эксгумацией, я их вспомню до сих пор, и всегда мороз по коже.

Для начала доктор спросил, знаем ли мы, что значит слово «эксгумация»? Оказалось, что толком про неё никто не знает.

— Для далёких от медицины, поясняю — это латынь. Слово состоит из двух производных: экс — бывший, гумос — земля. А всё переводится, как — возврат из преисподней. Обычно её проводят в морге, но иногда на кладбище. Как правило, это делают ночью, чтобы меньше любопытных и было пострашней. А теперь напрягите воображение: темнота, кладбище, следователь, медэксперт. За водку бомжи разрывают могилу. Светят в яму, и вот он гроб.

Вытаскивают, открывают крышку, а там полуразложившийся мертвец… брр… — Тут доктор перекосоротился, закатил глаза под лоб, и как вампир, заводил скрюченными пальцами, придушенно зашипел как змей, ха-а-а! И продолжает: — У мертвеца нос провалился, волосья на черепе висят клочьями, он поднимается из гроба и гнусавит: «Чего вам, суки, ещё от меня на-адо?»

Потом у него были утопленники, вытаянные по весне трупы-«подснежники», разбросанные по городским свалкам куски человеческой плоти — «расчленёнка». И, конечно, медики в этом всём роются со скальпелем и устанавливают причину смерти, и срок гибели… До того, змей, запугал нас своими жуткими страшилками, что не поверите — взрослые мужики боялись отойти от костра по нужде! За каждым кустом мерещились жмурики в виде его скелетов, или «расчленёнки». Чтобы совсем нас не доконать, он рассказал нейтральную историю социальной направленности.

— Однажды, как обычно, к нам в морг на вскрытие привезли несколько трупов. Сделали мы свое чёрное дело, накатали заключения о смерти. Тут приезжают какие-то странные экстрималы — весёлые от горя родственники. Они как-то необычно радовались, и в то же время плакали пьяными слезами, заламывали от горя руки и голосили: «Да на кого же ты нас поки-инула?..»

Увезли они свою мамашу, а на другой день в морг приехали другие родственники, только трезвые. Стали искать свою усопшую мамашу, а найти не могут. Говорят: «По документам она значится за вашим моргом, — отдавайте». Стали мы всем моргом искать — без пользы! И тут кто-то высказал бредовую мысль:

— Слушайте, а может забрали вашу матушку те пьяные родственники. Запросто могли. Они по пьяни могли всё перепутать. И ещё подозрительно, что от услуг: обмыть, переодеть, они по жадности отказались. Вот адрес, съездите к ним и разберитесь.

Но родственники попались настырные, грамотные. Говорят:

— У вас что, покойники на выбор? Ну, уж нет! Что хотите делайте, а верните нашу покойную, иначе вам мало не покажется.

Поехали сотрудники морга к пьяным родственникам, а те по завещанию уже получили со сберкнижки «похоронные» деньги и давно гужуются. Стали сверяться по семейным фотографиям — точно! Ошибка вышла, они с пьяной радости залили шары и по запарке похоронили чужую мать. Представляете? И смех и грех.

Но в этой печальной истории была интересная деталь, как вели себя родственники покойных. Ясно, что пьяницы, люди деградированные, потому стали открещиваться от затрат. Заявили:

— Мы уже раз мать схоронили. Вышла промашка, с кем не бывает, но второй раз хоронить, — это перебор. Если мы схоронили чужую, то пусть теперь эти культурные сволочи хоронят нашу. Потом просто поменяемся могилками, и это дело «обмоем».

Но «культурные сволочи» отказались. Они нашли родную могилу, установили мраморный памятник с фотографией, простую оградку сменили на дорогую. Всё, свой долг исполнили.

Пришлось работникам морга самим исправлять допущенный производственный брак. Скинулись и похоронили по христиански мамашу этих алкашей. А деточки, как в песне: «И родные не узнают, где могилка моя», — даже не удосужились узнать, где мы похоронена их мать, которая дала жизнь таким непутёвым детям.

***

— Ребята, — вдруг говорит Семён Петрович, механик автобазы, — доктор нас застращал, и не гоже нам ложиться спать с таким мрачным настроением. Давайте выпьем за упокой души этих старушек, а я расскажу интересный случай, точнее — трагикомедию.

Это предложение всем понравилось и его поддержали, выпили по стакану, и Семён Петрович рассказал занятную историю.

— Лет тридцать назад мне кто-то рассказал, а возможно я и сам где-то прочитал в газете, уже не помню, но произошла аналогичная история. Тоже пришлось менять памятник, фото, оградку.

Наш слесарь авторемзавода, Николай Востриков, как и положено, получил зарплату. По традиции с мужиками её «обмыл», потом сделал небольшую заначку, а остальные деньги отдал супруге. Та их пересчитала, нашла недостачу и устроила разборку. Орала и визжала, обзывала всякими обидными и матерными словами, а в конце этой обязательной программы вдруг заявила:

— Или ты возвращаешь мне недостающие три сотни, или забирай эту жалкую подачку и уматывай на все четыре стороны. Короче — вали отсюда. Развод! — И швырнула ему в харю деньги.

Всего ожидал Николай, но чтобы его гнали из родного дома, как бездомную собаку — не ожидал. Даже протрезвел. Говорит ей:

— Ну что ж, бесценная вы моя Екатерина Матвеевна, всему есть предел, — развод, значит развод. Пока поживу на даче, а ты готовь документы. Сам оплачу все издержки по разводу. Прощай.

Взял ключи от дачного домика, понятное дело, дверьми так хдопнул, что штукатурка с потолка посыпалась. Поехал на дачу, а она за полсотни вёрст от города. Пока ждал электричку, случайно встретил старого знакомого, Костю Орлова. Тот давно нигде не работал, жена ушла, и он был свободной птицей. Вместе и махнули на дачу. Понятное дело, холостяки, у обоих жёны стервы, вот и гульнули на славу. Торопиться некуда, впереди было два выходных. Утром Николай пошёл за пивом.

Как всегда у пивного ларька народ набеглый, у всех, конечно, «трубы горят», и очередь за счастьем большая. А раз так, кое-кто лезет без очереди. Начались непонятки и случилась драка. Приехала милиция, напихала полный воронок, и Николай угодил в отделение. Дальше всё по порядку: переспал в «обезьяннике», скорый суд и припаяли ему пятнадцать суток. Пока он дрался и схлопотал срок, на даче случился пожар. Его случайный собутыльник уснул, а от непотушенной сигареты заполыхал домик, а вместе с ним сгорел его кореш Костя. Пожарные справились с огнём, нашли обгорелый труп, а кто сгорел, ясно — хозяин дачи.

Сообщили жене Екатерине Матвеевне, что её муж сгорел вместе с дачей. Она упала в обморок, потом пришла в себя, в слёзы ударилась, голосила и рвала на себе волосы. Разные слова собирала, какими всегда бабы по покойнику ревут. Всем говорила, что это она виновата. Короче — хоронила мужа в закрытом гробу.

А в это время её муж Коля подметал улицы сельского райцентра и территорию райотдела милиции. Как-то метёт, а шофёр с милицейским «уазика» не може завести двигатель и матерится. Николай помог. Покопался в моторе, и он заработал как часы.

— Слушай, откуда ты так хорошо разбираешься в движках, — спрашивает сержант-водитель, — ты кем работаешь?

— Слесарем на авторемзаводе, двигатели, как раз моя работа.

Об этом доложили начальнику милиции, подполковнику Стороженко. А тому давно был нужен хороший мастер по ремонту, вот он и сделал Николаю интересное предложение:

— Востриков, как ты посмотришь на то, чтобы отремонтировать мою «Волгу»? Не бойся, я хотя из милиции, но последнюю совесть ещё не потерял, в обиде не будешь. Твои условия?

— Хорошо. Сделаю — обижаться не будете. Сколь заплатите, на том спасибо, только ещё добавьте мне досрочную амнистию.

— По рукам! Всё сделаю, только чтобы ремонт на совесть.

В милицейском гараже Николай и начал ремонтировать его «Волгу». От обещанного стимула, на него старанье такое накатило, что работал ночами, зато сделал — любо-дорого смотреть.

А его родная жена, Екатерина Матвеевна (согласно свидетельству о смерти, — вдова), на «девять дней» стала проводить поминки. Собралась родня, пришли его друзья с авторемзавода. О покойнике все говорили только хорошее. Вдова тоже стала говорить, как они счастливо жили, и как с него пылинки сдувала.

— Вы не поверите, — говорит, — но мне всё кажется, что это сон, вот-вот откроется дверь и войдёт мой ненаглядный, Коля.

И тут как в сказке — открывается дверь и входит её «ненаглядный Коля», а в руках держит шикарный букет. И говорит:

— Милая, прости меня за те три сотни, из-за которых ты меня выгнала из дома, как паршивую собаку. Возвращаю тебе всю зарплату до копейки… Постой-постой, а это что у нас за сходка?

Но тут его Екатерина Матвеевна, (вдова по справке о смерти), второй раз грохнулась в обморок, а гости вначале онемели от страха, а потом… Даже страшно говорить, что было потом.

ФЕНОМЕН

Илья Семёнович работал трактористом, а по призванию был рыбак. Жил он потихоньку, и никто его, кроме своей Покровки не знал, даже в районе. Пашет он себе, и пашет, и плевать ему на известность. И вдруг о нём заговорили все, даже в городе, а наука только руками развела, мол, феномен, ну что тут скажешь?

А началось всё с того, что после уборки, когда уже вспахали зябь, поехал он в город, к детям в гости. Проведать, соскучился по внучатам. Приезжает. С вокзала — сразу на трамвай и подался на Черёмушки. А рядом с ним едет весёлая компания парней, видать, студенты. С ними симпатичная девчушечка в брючках, и они, как молоденькие кобельки, возле неё хороводятся. Ребята хорошие, никого не трогают, только всё балагурят и хохочат.

Вдруг на остановке садится бабка, пьяненькая и, видать, из бомжей. В руках — сетка с пустыми бутылками. Пока она телепалась по проходу, её сетка, возьми, и зацепись за какой-то шуруп сиденья, и ей нет хода ни туда, ни сюда. Она не поймёт, в чём дело, дёрг-дёрг сетку — никак. А тут эти парни разом, как заржут.

У них был свой разговор, с ними молоденькая, а бабка им до лампочки. Зато та обиделась. Думает, это они, черти драные, озоруют и её сетку тянут. А сейчас же демократия и свобода личности. Она и решила, что её гражданские права ущемляются. Ка-ак дёрнет, как ругнёт их по матушке, да ка-ак шарахнет этой сеткой по башке того, который сидел ближе к ней!

А это был как раз Илья Семёнович, который вообще деревенский и к городским обычаям, чтоб били сетками с бутылками, не привык. Что тут началось! Понятное дело, звон и осколки стекла, и ещё крик. Трамвай встал, а вот и она, родная милиция, на «синеглазке» подкатывает. Бабку повязали, да она и сама сообразила, что погорячилась. Парни мигом слиняли, им светиться в свидетелях не с руки. Что произошло, толком никто не знает.

— Кто вас так, папаша, приласкал? — Спрашивают его органы, и показывают на эту отчаянную бабку. — Неужели эта старушенция, что с битыми бутылками? Так мы её враз за решётку!

У Ильи Семёныча хоть и крыша раскрытая, уже и гуси на юг наладились, но пожалел старушку, успел ещё при памяти сказать:

— Нет, её не трогайте. Я сам случайно боднул сетку с бутылками. Я деревенский, а у нас все с причудами. — И отключился.

Очнулся в городской больнице с забинтованной головой. Что-то там у него случилось непонятное, по-простому — это сотрясение. Как механизатор он понял так, что какие-то там запчасти сдвинулись с места, и потому он стал заговариваться. Но через пару дней оклемался, и всё пришло в норму. Городскому бы тут сразу каюк, а деревенские они на голову крепкие.

Лежит. Стали навещать его дети и вы не поверите, притащилась эта бабка. Принесла богатую передачу и сказала, что все бомжи со свалки за его солидарность с простым народом, шлют горячий привет. Если только что понадобится, лекарство или что другое, их цыганский профсоюз всё махом раздобудет. Во как!

И врач попался хороший, Лев Абрамович. Говорит, придётся полежать с месяц. И тут затосковал Илья Семёнович. Полежал он, полежал, а как сняли повязку с головы, стал просить врача:

— Лев Абрамович, я рыбак. Можно я буду потихоньку сети вязать? Делать нечего, а работа не умственная. Я парочку сетей свяжу и оправдаю гусей и мясо, что у меня в трамвае дёрнули или милиция, или жадные горожане во время этой собачьей свадьбы, пока я лежал а отключке. И время быстрей пройдёт.

Лев Абрамович поначалу заартачился, начал выступать, мол, ты начнёшь сети плести, другой валенки катать и мебель строгать. И вообще, у вас с башкой ещё плохо, буровите всякую хреновину. Потом, когда нагнал жути, вдруг сам же и предлагает:

— Я могу разрешить, но только, если одна сеть будет моя.

Он и согласился. Бомжи со свалки где-то раздобыли капроновые нитки, дети привезли мерную планку и челнок. И стал он вязать сети. Целыми днями. Делать нечего, а его работа успокаивает, и дела на поправку пошли. Примет он процедуры и вяжет. Он при деле, а соседям скучно, всё шутят друг над другом.

И вот как-то Илья Семёнович сомлел и уснул среди дня. А эти черти взяли и ему между пальцами правой ноги засунули челнок с капроновой нитью, а размерную планку присобачили между пальцами левой ноги. Ждут, что будет. И дождались.

Вдруг открывается дверь и вот она — комиссия, во главе её научное светило, нейрохирург, профессор Погорелов. Все перед ним на задних лапках, говорят вполголоса, либезят: «Ти-ти-ти!» Он осмотрел больных, дал мудрые советы и к Илье Семёнычу.

А Льву Абрамычу не с руки будить его при таком рыбацком промысле, незаметно его ноги укрыл одеялом, хитро говорит:

— Этот тяжелобольной не спал две недели и вдруг задремал. Не надо будить. Я про него всё доложу, — и давай сыпать латынь. Стал пудрить профессору мозги. А тот всю жизнь с мозгами возится, ему ли не раскусить хитрющего сына Израилева.

Профессор был с юмором, догадался, что если Лев Абрамович суетится, жди чего-то необычного. И точно. Подходит к Илье Семёновичу, а в палате жарко было, тот сопрел и давай во сне брыкаться и сбрасывать одеяло. Профессор помог и вдруг остолбенел от изумления! У него самого глаза округлились, и рот открылся, как у дурочка, хоть он-то был учёный человек. Видит, Илья Семёнович сучит ногами, и как вяжет петли челноком! И уже метра три сеть связал. Представляете? И всё это во сне!

— Я, кажется, всякое видел, — говорит профессор, а сам всё трёт глаза, думает, что это ему всё померещилось, — но что бы больной с сотрясением головного мозга вязал сети во сне! Да ещё ногами! Это феномен!!! Надо будет сообщить в Академию наук.

Не знаем, сообщил или нет, но Илья Семёнович прославился. С ним теперь даже районный психиатр за руку здоровается.

КОМСОМОЛ — ЭТО СИЛА

Одно время в больнице у нас работала Клавдия Петровна Голубева. О ней ходили легенды. К ней даже из города приезжали лечиться. Любые сложные операции живой рукой делала. Кроме того, у неё была такая медицинская храбрость, что все диву давались. Бывало, при надобности, ночь-полночь, а она одна идёт в морг, и там среди покойников уточняет диагноз смерти бывшего больного. Она ничего не боялась.

Бывали такие случаи, что весной выловят из реки утопленника или вытает из снего труп «подснежник» — у милиции сразу вопросы: когда наступила смерть, сам умер или кто помог, поэтому скорей за Клавдией Петровной, чтоб сделала экспертизу. Сами не могут смотреть — отворачиваются, некоторых даже мутит, а ей хоть бы что, орудует скальпелем. Представляете?

А вот откуда такая смелость образовалась, стоит рассказать.

Сама она деревенская, а училась в городе на доктора. Но вот беда — по первости страшно боялась упокойников. Как придут на практику в морг, она так и хряснется в обморок. Её даже хотели отчислить, но вначале вызвали в комсомольский комитет факультета. Комсорг Вася Капустин строжился и стыдил: «Клава! Какой же ты медик, если боишься мёртвых? Ты же комсомолка. Прочитай ещё раз Устав ВЛКСМ!» И что вы думаете? Ещё раз прочитала Устав и осмелела. Правда, перед этим случай вышел.

После первого семестра поехала она на каникулы домой. Едет и думает, — надо посоветоваться, может, бросить к чёрту эту медицину? Родители как услышали, крик подняли, — учись!

— Мы надеялись, что выучишься на доктора, нас в старости будешь лечить, а ты что удумала? Боится она мёртвых! Надо же!

Одним словом — усовестили и отговорили. Поехала она опять в этот страшный институт. До своротка на станцию её подвезли, а надо ещё вёрст двадцать до станции на попутках. Ждала она, ждала, но как на зло, нет ни одной попутки. Оно и понятно — было воскресенье. Погода угодила студёная, она совсем замёрзла, а уже темнеет. В стороне какая-то деревушка, она и подалась туда. А там больше половины домов оказались заколоченными, в других уже спали. Стучит, никто даже двери не открывает. Видит, в одной хате окна светят, она туда. Раз свет горит, значит, кто-то должен быть. Это уже хорошо, её спасение.

И дорожка расчищена от снега, значит, живут люди. Толкнула калитку, зовёт хозяев — молчок, даже собака не лает. Она давай в дверь стучать, потом в окна — молчок. Что делать? Видит — в снегу прочищена дорожка к бане, и как дымок из трубы тянет, на светлом небе полоска виднеется. Делать нечего, пошла туда, шумит: «Есть кто?» Опять молчок. Что за деревня такая, думает.

А мороз уже до костей пробрал, ноги закоченели. Она потянула дверь, та открылась, и её обдало теплом из предбанника. Слава Богу, думает, хоть отогреюсь! Зашла, ещё пошумела — молчок. Нащупала в темноте дверь в парилку, открыла, там темень и тишина. Ладно, думает, малость обогреюсь, а потом буду решать, что делать. А самой боязно, люди говорят в бане в полночь черти орудуют. Но выбирать не приходилось. Примостилась на лавочке на каком-то тряпье, посидела маленько, отогрелась, и так её после мороза сморило, что незаметно уснула, как убитая.

Утром проснулась и не поймёт, где находится. Кое-как припомнила, смотрит в оконце, а там вовсю светает. Вот и славно, думает, можно уже идти на этот чёртов свороток, утром на станцию за грузом много машин идёт. Обязательно подвезут.

Выходит и видит — ей навстречу идёт какой-то бородатый мужик. Увидел её и прямо остолбенел. Спрашивает:

— Ты откуда такая красивая и смелая нарисовалась?

— Из бани, — говорит, — никто не пустил ночевать, вот мне и пришлось спать в бане.

Бородатый мужик покачал головой и говорит:

— Однако, ты смелая, если упокойника не забоялась.

— Какого ещё «упокойника»?

Мужик ей тогда и растолковал:

— В этой хате жил дед Прокопий, и вот уже дён шесть, как он помер. Свет горит, все думют, что живой, а когда хватились, он в нетопленой хате замёрз. Сообщили в сельсовет, те — в милицию. Попросили меня, чтоб истопил баню и его оттаял, они сейчас за ним приедут. В больнице будут делать какое-то «вскрытие».

Как услышала Клава про покойника, так про себя с перепугу и подумала: «Так вот ты какой, цветочек аленькáй!» Да как хватит к дороге, не помнит, как очутилась на своротке к станции. Это уже потом, в институте, на практике в морге всех удивила. Преподаватели и студенты по привычке за нашатырь, чтоб с ней отваживаться, а тут такое началось, что все просто обалдели.

Она хватает скальпель, и пошла пластать вдоль и поперёк, потом давай копаться в кишках. Никто в толк не возьмёт, что с ней случилось, откуда такая медицинская храбрость образовалась? Только комсорг, Вася Капустин догадывался, что это на неё так подействовал Устав ВЛКСМ. А она знай себе помалкивает, думает, — поспали бы в бане с покойником, а заодно с чертями, сразу бы осмелели, или окочурились со страху.

Хорошим врачём была наша Клавдия Петровна, только забрали её от нас в город. Это завсегда так, как только в деревне появится стоящий человек, так его сразу переманят в город, а то и в саму первопрестольную. Долго потом вся деревня горевала.

ГОЛАЯ ПРАВДА

Василий Егорович Горбатов обыкновенный слесарь сантехник, а работает он в грязелечебнице санатория (а вот какого, говорить не будем, так как эта история могла случиться в любом). Но хотя мы и сказали, что он «обыкновенный слесарь сантехник», но это не совсем так. Он очень уважаемый человек, и в день зарплаты весь медперсонал спрашивал друг друга: «А получил ли зарплату Василий Егорович?» И если он её получил, то и они смело идут в кассу. А всё потому, что в этом санатории недавно произошёл забавный и поучительный случай.

***

Василий Егорович русский, а родился и вырос в Прибалтике и с детства привык к дисциплине. Хотя и не имел высокого образования, но зато свою работу знал, главное, любил и уважал. И график работы установил себе сам. В санатории появлялся ровно в 7,30. Свежий, выбритый, всегда в чистой спецовке на лямочках. Просматривал журнал, и если были записи о неисправности с сантехникой, всё ладил живой рукой. К началу работы грязелечебницы у него все процедурные кабинеты были в исправности.

Когда его приняли на работу, то он первым делом сделал ревизию своему водному хозяйству, потом принёс главврачу список того, что надо менять срочно, а что может повременить. Ещё составил перечень того, что надо приобрести. Главврач говорит:

— Василий Егорович! Уважаемый! Вы у нас человек новый, из Прибалтики, а потому не знаете, что мы организация бюджетная. Где же мы сейчас для вас столько денег найдём? Вот вы в заявке пишите: «… 80 кранов, 160 „сгонов“, 50 „тройников“, газосварочный аппарат, и ещё пять тонн труб разного диаметра». Это уж слишком. Кой-какие запасы у нас есть, ими пока и обходитесь. Работал же до вас сантехник, и ничего, как-то жили.

— Поймите, вся система отопления и водоснабжения старая, проржавела и течёт. Всё на заплатках, «бондажах», а это аварийное состояние. Поверьте, как специалисту, что без капитального ремонта будет сложно поддерживать рабочее состояние.

— Ещё раз извините, но до вас сантехник помаленьку ремонтировал, и мы как-то жили. Вам всё подай сразу. Ну, нет денег.

— Я хочу, — говорит Василий Егорович, — чтобы мы жили не «как-то», а хорошо. Ладно, если нет денег, я буду делать капитальный ремонт из того, что есть. Только дайте мне в подсобники одного рабочего и постарайтесь помогать. Это же не мне надо, а санаторию. И согласитесь — без аварий вам спокойнее работать.

Главврач согласился, что сантехник рассуждает здраво. А если ещё сделает бесплатно ремонт, это здорово. Надо помогать.

И Василий Егорович тихой сапой стал приводить в порядок своё водяное хозяйство. Работал с темна до темна, прихватывал выходные, сам и за слесаря-сантехника и за сварщика. Раздобыл у друзей автоген и только шум стоит. Перебрал и отремонтировал все старые вентили, краны, задвижки. Кое-где вообще заменил проржавленные батареи отопления и трубы, которые постоянно текли. Но главное, — так спланировал работу, что не нарушался графика процедур больных. При этом он не ныл и не стонал, всё делал молча и не жаловался. Тут и главврач стал всерьёз помогать.

Через полгода вся система уже работала исправно, и медсёстры не могли нарадоваться. Если где-то и случалась поломка, то он мигом всё исправлял, а потом ещё несколько раз придёт, проверит, всё ли в порядке. Над плитой в кухне установил кран, и стоило только его повернуть, — вот тебе и холодная вода, не надо её вёдрами нянчить. А ещё к посудомойке подвёл горячую воду.

Шеф-повар, Ольга Тихоновна за это ему испекла пирог. Он смутился, говорил, что так бы поступил каждый сантехник, это его работа, ему за это платят зарплату. Но пирог всё же взял.

Вроде всё хорошо, но беда пришла с той стороны, откуда он и не ждал. Беда не с сантехникой, а его зарплатой. И вот почему.

Там, где руководитель размазня, или он плохо разбирается в финансовых вопросах, там всем заправляют главный бухгалтер с экономистом. Они решают: кому, когда и сколько платить.

Видят, что Василий Егорович человек простой, управился с ремонтом и как бы ничего не делает. С утра обойдёт своё хозяйство, а потом до вечера в своей мастерской в подвале смотрит старенький телевизор. Ему за это и срезали зарплату на 15%.

Пошёл он разбираться. Злющая экономист растолковала.

— До вас сантехник работал каждый день, что-то всё ремонтировал и всегда был нарасхват. А вы днями телевизор смотрите. Наглость потеряли, Горбатов. Вам этой зарплаты, во как заглаза.

— Я не пойму, — пытался разъяснить сантехник, — для вас что важнее, чтобы система всегда работала исправно, или чтобы она постоянно ломалась, а я работал и был у бухгалтерии на виду?

Не понимают. Плюнул он и не стал спорить. Подавитесь вы этими процентами, что бы у вас эти цыферки в горле застряли. Что интересно, главврач об этом всё знал, сам же подписывал приказ, но обидел человека. Одна отговорка — «Денег нет!»

А тут ещё пошли перебои с зарплатой. Приходит сантехник Горбатов в бухгалтерию, а ему: «Сегодня не ждите, приходите в среду». В среду говорят: «Приходите в понедельник, банк деньги не выдал». И так тянули больше недели, хотя бухгалтера, врачи и медсёстры зарплату получили в срок. А вот шоферам, электрику и сантехнику — подождите! Они, как бы люди второго сорта.

Василий Егорович спорить не стал. Только сказал:

— Уважаемые работники бухгалтерии, больше я к вам за зарплатой ходить не буду. Вы её мне в мастерскую сами принесёте. — И ещё добавил по-учёному, — «Считайте это не протестной акцией, а следствием оскорблённого достоинства». Допекли его бабы.

— Жаловаться будете? — ехидно и с гонором говорит самый главный бухгалтер. — Бесполезно. Денег нет. Ждите.

— Зачем жаловаться? Я — человек рабочий. Это у вас будут проблемы, а я спокойно буду ждать в мастерской. И зарплату мне принесёте лично вы. И ещё извинитесь за то, что меня как мальчишку гоняли за тем, что я честно заработал вот этими руками.

И вот что случилось на другой день.

Василий Егорович встретил грузчика дядю Сашу, который вёдрами таскал грязь из хранилища в лечебницу. Уточнил, когда принимают процедуры самые горластые деревенские женщины. И как только медсёстры их уложили на кушетки, вымазали грязью, укутали и упаковали, он во всём санатории отключил горячую и холодную воду. И всё. Что тут началось! Батюшки-светы!

Эти толстые, горластые бабы, как черти в грязи, а обмыться негде, в придачу ещё они все голые. Представляете? Все кинулись искать Василия Егоровича, а он в подвале запёрся, а на дверях мастерской записка: «Воду не дам, пока не получу зарплату».

Бегут к главврачу, — тот даже не поверил, но как только услышал рёв в грязелечебнице, сообразил — это не шутка, а беда. Рысью к ним, а там голые, грязные и разъярённые бабы! (Баба, это таже женщина, только сердитая и злющая). А тут таких баб больше десятка, все орут и такого ему наговорили — мама родная! Даже пригрозили, — если через десять минут не дадут воду, его повесят за то, что находится в мошонке! Представляете!

Но вы и их поймите. Все голые, грязные, как ведьмы из болота. На многих грязь уже подсыхает и берётся коростой. И это безобразие творят с прекрасной половиной человечества. Ужас!

Он рысью в мастерскую, стал убеждать Василия Егоровича, что это уже тянет на статью Уголовного кодекса о терроризме, с захватом в заложники голых женщин. Сравнивал его с Усамой Бенладеном из «Алькаиды». Тот молчит. Тогда главврач предлагает сменить место переговоров на кабинет или бухгалтерию. Не тут-то было. Сантехник громче врубил телевизор, а там как раз шёл детектив «Место встречи изменить нельзя!» В самую точку!

Главврач в бухгалтерию. Заполошно орёт:

— Срочно выдайте зарплату сантехнику Горбатову!

А, зараза, самый главный бухгалтер (да бухгалтера, они все такие!), ехидно говорит, как стыдит самого главврача:

— С каких это пор сантехники стали командовать санаторием? Денег нет. Завтра с обеда, может, и выплатим. И что вы с ним нянчитесь? Вызовите милицию, они ему ума сразу прибавят.

— Ага! — кричит главврач. — Бегу и спотыкаюсь. А в качестве состава преступления предъявлю им голых баб. Да? С понятыми поведу милицию к ним. Да? Потом суд ославит нас на всю Россию. Ты хоть маленько соображай своей тыквой, ведь у нас лечатся люди не только из России, но даже из Германии!

— Прикажите шоферам. Они знают эти краны и дадут воду.

Прибегает главврач в гараж, просит водителей дать хотя бы холодную воду. А те сами сидят без зарплаты, а потому не спорят, но из рабочей солидарности вежливо и культурно поясняют:

— Нет, мы не штрейкбрехеры, да и в сантехнике не разбираемся. Пусть Василий Егорович включает. Вдруг что взорвётся.

Тут ещё из кухни летит шеф-повар Ольга Тихоновна и блажит, что из-за воды обед срывается. Двести человек без обеда!

«Да мужик я или не мужик?» — думает главврач и кинулся в коллекторную. А там замок. Спилил дужку замка, открыл дверь, а там не понять, где какой кран. А сантехник мужик умный, он со всех вентилей и кранов ещё загодя снял и спрятал «барашки» и краны — нечем открыть-закрыть воду. И потом, — ещё надо знать какой вентиль крутить. Он к шоферам за ключами, а те жмут плечами и опять вежливо ему врут, что, как на грех — ни у кого нет ни мелких, ни разводных ключей. Такая жалость! Извините.

Тогда он рванул в бухгалтерию, а сам думает: «Да мужик я или кто?» Залетает, да ка-ак рявкнет, да ка-ак загнёт матюжищем. (Вот тебе и интеллигент в очках, а ещё с высшим медицинским!»

— (Трам-тарарам!) Срочно зарплату Василию Егоровичу! Хоть свои деньги выложите, но если сейчас же ему не выдадите — уволю всех к… такой-то матери (и опять сказал матерно). Весь санаторий стоит на ушах. Там бабы ревут в грязелечебнице. Вы хоть маленько соображайте своими тыквами. Вы где работаете!

И чтобы лучше дошло, для жути ещё раз матюкнулся.

И вы не поверите, — подействовало. Мигом из какого-то резерва нашлись деньги, и кассир с ведомостью побежала в подвал. Да не тут-то было. Сантехник Горбатов уже совсем выпрягся и стоит на своём. Говорит спокойно, но категорично:

— Зарплату пусть принесёт главный бухгалтер и извинится.

И вот момент истины. Принесла она зарплату, как миленькая, даже извинилась. А как иначе, если в бухгалтерию сбежались все белые халаты и такого наговорили «толстомясым нахлебникам», что они перетрусили, сразу рысью в мастерскую к Горбатову на поклон с его зарплатой.

Тут как раз по телевизору финальная сцена, когда Глеб Жиглов властно кричит в подвал бандитам из «Чёрной кошки»:

— А теперь выходи, Горбатый! Я сказал — Горбатый!

Самый главный бухгалтер несмело поскреблась в дверь, да без пользы, а главврач опять думает: «Мужик я или не мужик?», и тоже, как рявкнет в забаррикадированный подвал:

— А теперь выходи, Горбатов! Я сказал, Горбатов! Принесла главбух твои кровные, даже 15%, что зажулила. Снимай водную блокаду, а то меня голые бабы повесят за военное место!

Василий Егорович даже не злорадствовал, что одержал финансовую победу и заставил уважать рабочего человека. Расписался в ведомости, аккуратно пересчитал деньги, и сразу же дал долгожданную воду в грязелечебницу. Мойтесь, женщины.

И сразу все проблемы в санатории были сняты, главврач извинился перед женщинами-заложницами, и они даже не стали его вешать за… (это самое), понимают, — издержки производства.

Одно плохо, когда Василий Егорович разобрался с горячей и холодной водой и опять включил телевизор, то фильм уже окончился. Показывали Африку, а там всегда тепло, а потому настоящие сантехники там не в такой цене, как в Сибири.

О СУПРУЖЕСКОЙ ВЕРНОСТИ

Накануне перестройки и к нам в страну проник вирус свободы тела, а проще — видики с сексом. Но эту буржуазную заразу поначалу смотрели тайком. А вот с разгулом демократии в стране на сексуальном фронте всё стало проще. Все условности приличия у нас стали похожими на западный манер. Некоторые даже стали считать, что супружеская измена, это нормальное явление.

Тем более, когда это всё пристойно и супруги не афишируют свои похождения. Шло время и всё менялось. Даже находились люди, которые не верили, что чья-то супруга в жизни ни разу не изменила мужу. Только это не совсем так, потому что у нас есть ещё преданные супруги. Поэтому приведём наглядный пример.

***

Был месяц май, природа оживала, соловьи захлёбывались от счастья и любви, и в это время Ирине Васильевне удалось купить с большой скидкой «горящую» путёвку на курорт. А у нас всегда при одном слове «курорт» у всех глаза становятся блудливыми, а улыбки масляные. Её сослуживцы хихикали и делали пошлые намёки, зато родной муж, Виктор Степанович, по этому поводу слова худого не сказал, так как в своей жене был уверен.

И вот он — курорт с радоном и процедурами, музыкой, танцами и сотнями новых знакомых. Здесь все условности уходят на второй план, а на первом — курортные романы, на худой конец, лёгкий флирт. В общем, всё на босу ногу. Но только не для Ирины Васильевны. Она во всём держала дистанцию, хотя мужики к ней липли, как пчёлы на мёд. Лет ей было чуть за тридцать, фигурка спортивная, в меру общительная и недурна собой. От ухаживаний уклонялась и даже мысли не допускала об измене.

А вот соседка по комнате наоборот, говорила ей, что живём один раз и надо этой жизнью пользоваться на всю катушку. Когда в их комнатку набивались весёлые и блудливые гости, Ирина Васильевна уходила в фойе смотреть телевизор. Тут она и познакомилась с Михаилом Михалычем, шахтёром из Кемерово.

Он был чуть постарше её, серьёзный и трезвый, не любил шумных сборищ и эти ускоренные курортные романы. Она даже стала ему доверять, вместе ходили на прогулки, и он бережно держал её под ручку. Умел поддерживать разговор, беззлобно подшучивал над курортными интрижками, и к месту цитировал Пушкина и Тютчева: «И сердце бьётся в упоенье, и для него воскресли вновь…», «Я встретил вас, и всё былое в отжившем сердце ожило…» Но самое главное — никаких пошлых разговоров и намёков относительно Ирины Васильевны никогда не делал. Всё это, скорее, походило на потребность усталой души выплеснуть всё, что накопилось с годами. Иногда так в жизни бывает.

В воскресенье процедур не бывает, а потому они гуляли дольше обычного. И вдруг Михаил Михалыч ей и предлагает: «А что, Ирина Васильевна, не взять ли нам бутылочку шампанского и посидеть? Но вы ничего такого не подумайте, это от чистого сердца. Вы же сами видите, что я уже давно не мартовский кот».

А Ирину Васильевну как током дёрнуло и в жар бросило. Думает, это же он, кобель, меня соблазнить пытается! Ишь, котяра, как подкрадывался с Пушкиным и Тютчевым! В душе началась кутерьма, было жутко и вместе с тем приятно. Ведь ей уже скоро сорок стукнет, а что она кроме мужа видела, даже не знала, как это бывает? Что испытывала Ева, вкушая запретный плод? И потом, можно же далеко не заходить, это всего лишь лёгкий флирт, а он ни к чему не обязывает. Она подумала и согласилась, но только на шампанское. Так его загодя и предупредила.

До демократии на курорте вообще спиртным не торговали, а с её приходом магазины стали торговать алкоголем круглые сутки. На прилавках всё, вплоть до птичьего молока. Заходят они в торговый зал супермаркета. Михаил Михалыч берёт корзину для покупок, пошли по рядам. Берут фрукты (и это в мае!), всякую вкуснятину, потом стали выбирать напитки. Взяли шампанское, подошли к полке с коньяками, а там этого пойла — десятки сортов, в разных бутылках, от ста граммов до двух литров.

Михаил Михалыч был знаток коньяков, поэтому стал выбирать, чтоб не напороться на подделку. Расстегнул плащ, из кармана достаёт очки, и то их оденет, то снимет, всё разглядывает и разглядывает этикетки. Пошли к кассе. Рассчитались и только выходить, а охранник растопырил руки и тормозит.

— Мужчина, вы забыли рассчитаться за коньяк, который спрятали в карман вместе с очками. Придётся вам заплатить.

Стыд-то какой! Ирина Васильевна аж побледнела, а Михаил Михалыч наоборот, стал наливаться бурой краской. А как стал говорить, сразу стало понятно, что он знает не только Тютчева и Пушкина. Короче — он ещё был человеком из очень простого народа. Среди шахтеров много таких, кто цитирует классиков, но когда надо, то найдёт нужное и убедительное народное слово.

— Ты что козёл, совсем оборзел?! Чтоб я крысятничал! Да за этот базар я тебя так уработаю, что ты всю жизнь на таблетки будешь горбатиться. — Другие крепкие слова он тоже говорил.

А их уже окружили охранники, тут же и ротозеи курортники, которым интересно, как с коньяком залетели их собратья — сытые бездельники. Поднялся шум, крик, появился директор супермаркета. Вежливо так предлагает шахтёру:

— Гражданин, вы успокойтесь и не шумите. Разберёмся. А пока прошу пройти в досмотровую комнату.

Михаил Михалыч враз успокоился, но говорит по блатному:

— Ну, козлы! Ну, зафрахтованные фраера! Я вам после этого хипиша такое толковище устрою, мало не покажется! А сейчас требую, чтоб меня обшмонали. Но здесь же, и при всех.

— Нет, — говорит охрана, — мы не имеем права обыскивать, это дело милиции. Вы успокойтесь, она сейчас подъедет и всё сделает по закону. Мы её уже вызвали.

И правда, тут же завыла сирена, и на «синеглазке» подкатывает милицейский наряд. Выходят два мордастых мента.

— В чём дело? Что случилось?

И тут из Михаила Михалыча полезло, хотя перед органами опять стал говорить культурно, но — как попёр, мама родная!

— А случилось то, что оскорбили человека. Я с шахты Ильичёвской. У меня стаж работы под землёй более двадцати лет, и меня дважды в шахте заваливало. Нервы натянуты как струна, а меня тут ещё и позорят. А между прочим, я заслуженный шахтёр! Орденоносец! Вы верите, что я могу что-то украсть из магазина?

И уже милиция успокаивает его, как заслуженного шахтёра, а он выдаёт на гора монолог оскорблённого гражданина:

— Да у меня месячная зарплата больше, чем у этих придурков охранников, вместе взятых. Я лишь на мелкие расходы с собой взял семьдесят тысяч, — и давай из карманов вытаскивать тугие пачки денег, — и вы думаете, я позарюсь на дармовой паршивый коньяк! Ну, обыскивайте! Где тут видите ворованный коньяк?

От такого напора и кучи денег, где вперемешку с рублями были и доллары, все оторопели. Милиция берёт под козырёк:

— Ошибочка вышла. Думаем, у администрации хватит ума, чтобы извиниться перед вами. До свиданья!

Торговля застопорилась, народ вокруг стоит кольцом, такой спектакль редко когда увидишь, даже по телевизору.

В этой кутерьме все как-то забыли про Ирину Васильевну, а она стоит бледная как полотно. Только директор стал городить свои извинения, она бряк в обморок. Бабы-продавцы за пузырьки, давай нашатырём её к жизни возвращать.

Но тут уж Михаил Михалыч совсем озверел. Рядом стояла кадка с какой-то пальмой или фикусом, и это ещё счастье охраны, что её недавно полили. Он выдернул её, как редиску с грядки, размахнулся этой необычной булавой, да ка-ак трахнет бдительного охранника по башке. Тот с катушек долой и ноги задрал, а заодно уронил полку с водкой. Грохот, крик, вокруг осколки, водка сочится, комья грязи от пальмы. Опять вызвали органы, те опять нарисовались с сиреной. Разобрались. Милиция говорит:

— Ну вас к чёрту! Сами утрясайте конфликт, а не решите миром — всех повяжем и до утра запихаем в кутузку (в обезьянник).

Директор перетрусил и решил всё уладить миром. Подсчитали убытки. Водка с пальмой потянула на пять тысяч, но директор сделал скидку. Михаил Михалыч швырнул им в харю деньги, стал искать Ирину Васильевну, а её уже давно и след простыл.

Она прибежала в свой номер, закрылась на ключ и до конца срока нигде, кроме процедур, не показывалась. Даже в столовую ходила редко. Это для неё был такой душевный стресс!

Так, благодаря инциденту в магазине, Ирина Васильевна доказала, что у нас есть ещё верные жёны. А вы говорите, что такого не бывает. Тут вы господа-товарищи, ошибаетесь.

ЖАРЕНЫЙ ПЕТУХ

Неизвестно кем и когда, но был заведён такой порядок, — все доярки ежегодно должны проходить медосмотр. Тут Минздрав поступал правильно, — если ты работаешь с продуктами питания, то нужен постоянный контроль, чтобы не заразить людей.

Правильно-то правильно, но каждый год с этим медосмотром беда. Казалось бы, чего проще, — медики их ждут, сами доярки согласны, но всегда что-то мешает. То на утренней дойке их не кем подменить, то об этом медосмотре забудет председатель, а то просто из-за лени, — неохота канителиться.

Но что интересно — за срыв медосмотра отвечал не руководитель колхоза-совхоза, а главврач района, у него голова болела о доярках. В тот год вроде всё прошло нормально, только один колхоз «Большевик» не куёт и ни мелет, хоть ты тресни. Однажды в администрации проводили какое-то совещание, а главный врач больницы района, Леонид Васильевич решил выловить председателя колхоза, Бородкина Сергея Власыча и вздрючить.

И действительно, в перерыве встретились. А надо сказать, что этот Сергей Власыч был порядочная бестия, балагур, чудак и всё у него шуточки-прибауточки. Если он над кем не подшутит, то у него живот заболит. Как всегда, вокруг него мужики толпятся и зубами блестят. Леонид Васильевич на него и навалился с этими доярками и медосмотром, а тот подмигнул своим коллегам и давай анекдотами отшучиваться.

— Да привезу я их тебе, Леонид Васильевич. Не переживай. Ты только послушай, какой номер у меня корова Аврора выкинула. Запила доярка Зацепина, сидит под коровой, а доить сил нет, ну, пьяная в дыминушку. Аврора ей и говорит: «Ты, Маша, хоть за дойки держись, а я буду подпрыгивать, так и подоимся».

Смех! Аж визжат, а Леониду Васильевичу не до смеха, срывает сроки, а его за это медицинское начальство ругает.

— Сергей Власыч, смех-смехом, а чтобы в среду ты людей привёз, у меня отчёт срывается.

— Хорошо, хорошо, товарищ медицина. Сделаю. Только вот вы всё о доярках заботитесь, а кто о коровах подумает? Если бы только знали, что с ними вытворяют! — Мужики опять уши топорщат пенёчком, сейчас он пять что ни будь загнёт. И точно. — Приехал к нам из племенного отдела специалист и читает лекцию о пользе искусственного осеменения. И чисто это, и гигиенично, и практично, и нет яловости у коров. Всё хорошо. И тут доярка Федюнина, вы её все знаете — гром-баба, вот она и задаёт вопрос:

— Товарищ учёный, вот вы всё про науку да искусственное, а как жа ей, корове, натурально жить? Кормят её веточкой, доят в станках «ёлочкой», теперь ещё и осеменять стали пипеточкой, но она жа живая. Корова, это та же баба, только с рогами и копытьями, — а вот интересно, как у неё с ошшущениями?

Опять хохот! Леонид Васильевич про дело, а им всё балаган.

— Не серчай, — похлопал его по плечу Сергей Власыч, — бабы народ крепкий. В войну пахали, и сеяли, рожали в поле и ничего. А тут чуть её за титьку пощупал, она тут же падает в обморок.

И сам Сергей Власыч даже перекривился. Ну, что с него взять? Тут Леониду Васильевичу надоел этот цирк, он и говорит:

— Вот что. Это твои проблемы. Можешь хоть байки травить, хоть вообще не вози, но только одно запомни, — я к тебе в среду направляю санэпидстанцию. Если доярок не допустят до работы из-за просроченного медосмотра, обижайся на себя. О людях думать надо. В каких условиях работают: сырость, грязь, всё время с коровами, а они женщины, многим ещё и рожать. Вот и думай.

— Здоровые они у нас, не переживай. Привезу. Только не в среду, а в пятницу, у меня автобус сломался.

— Ремонтируй. Это твой вопрос.

— Ты же сам знаешь, что бензинм проблемы. Вот подвезут…

— Ищи. На то у тебя специалисты, да и у тебя голова есть.

И на всё у Сергея Власыча есть юморной ответ, а сам посмотрит на мужиков и сам балдеет от своих приколов. И вот тут Леонид Васильевич вспылил. Говорит ему:

— Хорошо! Если тебе на людей наплевать, пусть будет так. Но я тебя предупреждаю, — не дай бог что-то с тобой лично случится, так тебе сразу хана! Вот при всех говорю. А что? У меня тоже проблемы, да ещё больше чем у тебя. Скальпели сломались, нитки гнилые, медсёстры тоже пьяные, как твоя Зацепина. Да и мне некогда будет с тобой возиться. Вот тогда и погляжу, какие у тебя будут «ошшущения», когда без наркоза начну твой ливер потрошить и латать эту требуху. Ты у меня на столе загнёшься!

Тут закончился перерыв, и все разошлись.

И надо же такому случиться, что в эту же ночь доставили Сергея Власыча в больницу с острым приступом аппендицита. И как раз в эту ночь дежурным хирургом был Леонид Васильевич.

Как увидел его Сергей Власыч, так сразу и посерел, потом холодным покрылся, забеспокоился не на шутку. Тут и Леониду Васильевича дошла ситуация: днём собачились, грозился прикончить его на операционном столе. И операция пустяшная, но тут особый случай. Тут их трое: больной, хирург и болезнь, а вот с кем больной объединится, те и победят. Сразу видно, хирурга он боится, вон бедолагу как скрутило, и глаза квадратные, и под глазами синева как у покойника. В общем ситуация не простая.

Мало ли что, смалодушничает Сергей Власыч с перепугу, или сердчишко откажет на нервной почве, и тогда доказывай прокурору, что вчера при всех пошутил. Потому стало тревожно, что даже решил вызвать из дома хирурга Фёдорова, но оказалось, что тот уехал с ночёвкой на рыбалку. Стал успокаивать больного.

— Сергей Власыч, ты расслабься. Брось переживать. Мы тебя сейчас мигом прооперируем. Эта операция плёвая, сейчас с аппендицитом справляется любой студент-старшекурсник. А у меня, слава богу, уже двадцать лет практики. Самое главное сейчас, надо чтоб ты настроился на хорошее и позитивное. Сердце у тебя здоровое, да и мужик ты крепкий, так что не переживай.

А Сергей Власыч боится и не верит ему. Зарежет к чёртовой матери, думает, чтоб другим было неповадно отчётность с медосмотром срывать. Стал он за жизнь цепляться и торговаться:

— Скажи, Леонид Васильевич, а у тебя действительно все скальпели целые? Не врёшь?

— Целые, смотри, полный набор. Пошутил я. Не беспокойся.

— А нитки крепкие? Не гнилые?

— Конечно крепкие. Выдержат. Ты меня извини за глупость. Ты шутил и я шутил. Серёга! Ты же мне друг, не волнуйся, всё будет хорошо. Поверь. Ещё с тобой на рыбалку съездим.

— А наркоз дашь? Не забудешь? А то в меня крысиного или змеиного яда вкатите, и я не проснусь. А у меня свинарник ещё не достроенный и жена молодая. Нельзя мне умирать.

— И наркоз будет. Ну что ты, как ребёнок маленький. Я же за тебя отвечаю, это дело подсудное. И ещё тебя успокою, медсёстры у меня все трезвые. Сам посмотри, не шатаются.

— И последнее. А ножницы, тампоны или плоскогубцы ты у меня в брюхе не забудешь, чтобы их там не зашить? Говорят, что часто их там доктора забывают. Т ы уж постарайся.

Еле-еле успокоили. Прооперировали Сергея Власыча. На следующее утро он уже лежал в реанимации весёлый, улыбался и травил медсёстрам анекдоты про врачей. Все вчерашние ночные страхи были позади. Обошлось.

Утром Леонид Васильевич заглянул к нему, поглядели они друг на друга и засмеялись. Просто так, даже не разговаривают, а им всё понятно, вот и смеются. Сергею Власычу смеяться было больно, но он как то меленько хихикал и кривился одновременно.

Теперь как только в районе медосмотр доярок, из колхоза «Большевик» их везут всегда первыми. А если вдруг сломается автобус, то Сергей Власыч их везёт на своей «Волге» и ещё отбирает весь легковой транспорт у специалистов. Жить-то хочется.

И ещё всем мужикам руководителям он советует, не спорить с врачами. Не надо ждать, когда жареный петух клюнет.

ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

Председатель колхоза «Маяк», Иван Иванович Ветров заболел, что-то сердце стало беспокоить, и его положили в больницу. На утреннем обходе его увидал главврач и предложил отдельную палату, но Иван Иванович отказался. Он где-то слышал, что в Раю хорошо, но а Аду коллектив лучше, вот потому он коллектив любил. Несмотря, что в общей палате много больных, жили они дружно. К тому же у врачей отношение ко всем было одинаковое. Иван Иванович решил лечиться как все, — без привилегий.

В то время уже отменили арестантскую одежду для больных, все носили свою одежду, у кого что было. Ели как арестанты, — вилок больным не полагалось. Кормили очень даже скромно, поскольку в стране начинался рынок и денег не хватало. Тут ещё со склада кто-то украл мясо, а месячный лимит был исчерпан, то всем объявили недельный пост. Если бы родственники не таскали больным сумки с провизией, то они бы замерли с голоду.

Пока Ивана Ивановича душила болезнь, он только и думал, как бы поскорей выздороветь, а как чуть оклемался — стал проситься домой. Но врач не зря шесть лет учила латынь — лежать по науке сколько положено! Микробу и вирусу без разницы, кого с ног валить, — хоть скотника, хоть председателя колхоза.

Махнул он рукой и согласился. Им видней.

В палате лежало девять человек, со всеми перезнакомился. Люди, как люди, все свои, деревенские, только один Олег Иванович отрёкся от деревни. Как только вышел на пенсию, сразу же уехал к сыну в город, а сейчас перед всеми постоянно хвастался:

— Как же в городе хорошо! И газ, и вода, и тёплый туалет — всё в доме. Какой же был дурак, что раньше не уехал из деревни.

— А зачем же ты, такой счастливый, а в деревню вернулся?

— Как зачем? К родне тянет, да и скучаю по деревне. И потом, надо мяса, сала и картошки припасти. А тут меня скрутило.

— Выходит, если тёплый сортир, так город, а как мясо с салом и картошкой, так в плохую деревню. Ох, и подлец же ты Олежек, сукин ты сын, предал деревню и ещё этим хвастаешь.

Это всё Василий Николаевич его донимал. Василий Николаевич самый уважаемый человек в палате, вроде старосты. Фронтовик, уже на пенсии, мужик самостоятельный и жёсткий.

У окна лежал Илья Семёнович, диспетчер совхоза «Восход». Был он уже в годах, рассудительный и всё ругал милицию. У него отобрали водительские права, и он готовился к пересдаче. Всё штудировал билеты. Его не так беспокоила болезнь, как права.

— Ох, менты и сволочи! До самого дома гнались за мной, а у ворот: «Ваши документы!» Только представьте — дома отобрали права! Никого не задавил, доехал нормально, а права — отдай.

— Дурак ты, Илюха, — говорит Василий Николаевич, — тебе надо было быстро забежать домой и менты бы ничего не сделали. По Конституции у нас жильё неприкосновенно, — отвалите. Всё.

— Так то оно так, но был пьяный в стельку, на ногах не стоял.

Он раскладывал карточки с вопросами на кровати и тумбочке, и всех мучил вопросами: «Могу я повернуть налево, если нет помехи справа?.. А сейчас — чьё преимущество на перекрёстке, если светофор не работает?» Заколебал своими вопросами.

В углу лежал Николай Кузьмич. Ему было тяжело, особенно ночами. Он аж синел от кашля, и всё матерился:

— Хоть бы сдохнуть скорей, чтоб так не мучиться. Будь ты всё проклято… Когда только это всё закончится…

Он два раза по месяцу отлежал в краевой больнице, лекарства ему уже не помогали. Он знал, что долго не проживёт, и всё молчал. Что интересно, у него была жена и дети, но за всё время ни разу его не навестили. Мужики говорили, что в семье у них не всё так просто, а во всём он сам виноват. Чужая семья — потёмки.

Остальные больные были какие-то незаметные, сами по себе.

Через пару дней Иван Иванович вписался в этот нездоровый коллектив и потекли дни борьбы за жизнь: ежедневно шесть уколов в задницу, плюс пригоршня таблеток. Первые дни отдыхал и даже радовался, что вышла передышка от работы. Ушли зааботы решать вопросы с бензином, с кредитами, и как выдать зарплату рабочим. Не надо орать и выколачивать долги с маслозавода и мясокомбината. Они кормят страну, и свои же деньги выбивают.

Но сам же понимал — без него эти вопросы никто не решит, будут ждать его из больницы. Будь проклята такая жизнь.

Иван Иванович в больнице лежал впервые, и ему всё было интересно. Это особое нездоровое государство со своим режимом, законами и правилами. Было не понятно, почему с родными можно говорить только через стеклянную дверь или в отведённый час? Какие секреты оберегают медики? За рубежом это разрешено. Верхнюю одежду и обувь отбирают и прячут, а отдать могут при выписке, или родным вместе с телом… Это коробило.

Курильщикам беда. Из-за этого могут досрочно выписать или не дать оплачиваемый бюллетень за нарушение режима. Больные прячутся в вонючих туалетах и там курят. И тут же сами медики курят за милую душу, даже бабы. Особенно хирурги.

Иван Иванович с этим раньше не сталкивался и возмущался. Но тут ему перепало. Василий Николаевич на него и навалился:

— Да, дури много, но её везде хватает. Взять хотя бы тебя. Ты извини, конечно, но ты такой смирный и справедливый, когда тебя жареный петух в задницу клюнул, вот и возмущаешься. А чем ты их лучше? Точно такой же бюрократ. К тебе в кабинет секретарша хрен кого пустит. По пустяшному вопросу в приёмной народ часами сидит. А ты знаешь, что твои пенсионеры порой без угля и дров маются, а они всю жизнь в колхозе отгорбатили.

— За всем не углядишь…

— Это ты сейчас нам товарищ и брат. И чаи с нами гоняешь, пока мы тут лечимся, а потом при встрече и не поздороваешься.

Добился Иван Иванович, чтобы его выпускали в коридор и разговаривать с родными и своими сотрудниками «в живую», а не кричать через стекло двери. И тут же пожалел. Родственники, это ещё ничего, а с работы попёрли, чтобы его совсем доконать:

— Иван Иванович! Нам за несвоевременное перечисление подоходного налога выставили штраф 350 тысяч рублей, а с вас и главбуха причитается по пять окладов…

— Иван Иванович! Подстанция сгорела, ферма утопает в г… (навозе), второй день коров не доим… Что делать?

— Иван Иванович! Нет горючего, корма не можем подвезти…

От таких посещений температура поднималась, а давление скокало в верх. Подумал, подумал и согласился, — правильно делают, что к больным «с воли» не пускают посетителей, и что запрещают курить и прячут одежду.

Распорядок и уклад жизни в больнице особый. Днём кто спит, кто читает, кто что-то рассказывает, но всё без системы и порядка. То утренний обход, то кого-то дёргают на процедуры, кому-то передачу принесли, кого-то пришли проведать.

Зато вечера были занятные. Когда угомонятся и спрячут свои скальпели хирурги, когда у медсестёр затупятся шприцы, и когда «скорая помощь» развезёт по домам пьяных слесарей, электрика и завхоза, вот тогда и начинается настоящая жизнь для людей, заключённых на время в стенах больницы, а проще — больных.

Сдвигались тумбочки, вытряхивались авоськи, и в трёхлитровой банке заваривали чай. Вся палата услаждалась беседой и блаженствовала. Наступала пора самодеятельной терапии. Чего только тут не услышишь! Тут и политика, и эта проклятая перестройка с её трудностями, и конечно говорили про них, про баб.

Больной человек, животное коллективное. Пока у него температура под сорок, он стонет и кряхтит. Ему кажется, что он умирает, он пуп земли, но почему-то к нему мало внимания, его не жалеют. И как только они могут жрать ватрушки и хлебать чай? А чуть отпустит, глядишь — и он сам уже за столом сидит.

Но главное ни еда, а бесконечная неторопливая беседа, а уж рассказать бывалым людям есть что. Каждый вечер своя тема, а поводом для неё может послужить любой пустяк. Ну вот, например, один из таких вечеров. Разговорился Василий Николаевич, человек заслуженный и уважаемый.

— Я здесь уже лежу третий раз. Когда пришёл первый раз, то одел все ордена и медали. Фронтовик. Думаю, удивлю всех наградами, все медики будут передо мной бегать на цыпочках. Ага, так и разбежались. Раздели, разули и говорят:

— Иди в пятую палату. Там место освободилось, там ложись.

Хорошо. Иду. Нахожу палату. Вхожу. Здороваюсь.

Вижу, все больные сидят молча, нахохлились.

— Где тут свободная койка?

— А вон твоё, земляк, место.

Вижу, а моё место уже кто-то занял. Лежит какой-то мужик, укрылся с головой. Что делать? Подхожу и говорю:

— Товарищ, эй, товарищ! Вас вроде уже выписали, это теперь моё место. Вас просят с вещами на выход.

Молчит. А больные перешёптываются. Думаю, что за чёрт? Открываю одеяло и говорю:

— Товарищ, ты чё молчишь, я с тобой разговариваю.

Только вижу, у моего «товарища» нос заострился, глаза запали, а сам весь белый-белый.

— Братцы, — кричу я — да это же жмурик. Он же мёртвый!

Тут один из больных говорит:

— Все мы тут скоро зажмуримся и вперёд ногами.

Побежал я искать правду к дежурной, кричу:

— Что же вы, сволочи, с фронтовиком делаете? Подкладываете меня к мёртвому? За что я кровь проливал? У меня пять ранений… Сам Рокоссовский мне вручал орден Славы и руку жал… Да я за это главврачу ноги повыдёргиваю! Зови его сюда.

А эта дежурная, белая крыса, — ноль внимания. Даже осерчала, обнаглела до того, что сама стала кричать на меня.

— Чего ты здесь разоряешься? Ну, не успели унести в морг мёртвого мужика. Некому. Сейчас же перестройка. Обычно их в морг таскали слесарь с электриком, а сегодня у них забастовка, поскольку сейчас демократия. Шахтёры сидят на рельсах, требуют зарплату, а наши требуют спирт. Главврач запретил спирт им давать, вот они и бастуют. Да вы сами вынесите жмурика, носилки в коридоре, а морг у нас тут рядом. Может он вам ещё самому пригодится, хоть узнаете, где и вам лежать придётся. А я тем временем, если найду бельё, то простынку вам поменяю.

— Не лягу я на место мёртвого. Эта койка несчастливая. Мужики говорят, что за месяц на ней третий покойник. Не хочу быть четвёртым, — и опять меня понесло, — Я кровь проливал… Рокоссовский мне руку жал… Пять раз в госпитале лежал, а такого даже на фронте в госпитале не было… — И что вы думаете?

— Ой! Поглядите на него! — кричит эта белая крыса, — не ляжет он. Это тебе не фронт, не война, а районная больница. К вашему сведению, у нас на всех койках кто-то когда-то окочуривался. А если так, то выходит, надо больницу закрывать что ли?

В общем разъяснила.

— Ой, врёшь ты, Василий Николаевич. Не может этого быть.

— Может. Спроси у Фроси, нянечки. Она подтвердит.

Хоть в больнице и скучно, но выздоровляющие не падали духом, как могли веселили себя, балагурили. А поводов хватало. Взять хотя бы тракториста с Воронихи, Витю Басаргина. У него тоже горе, но горе какое-то весёлое. Оказывается ему после операции влили донорскую кровь председателя сельского Совета, Пичугиной, которой он не вспахал огород. От её крови у него стали пропадать шикарные усы, зато стали расти груди. Он переполошился, но доктор успокоил — это самовнушение. Но каждое утро все балдели и замеряли, на сколько увеличились его груди.

Ещё в палату перевели из реанимации ветврача из Шубенки, Морозова Олега Палыча. У него после операции плохо отходили газы, и врачи радовались, когда у него всё-таки начал срабатывать метеоризм (значит правильно лечат). Но это было плохо для соседей по палате. Грамотный человек Олег Палыч, чтобы не портить в палате атмосферу, решил использовал науку. Изредка он кричал: «Спичку!» Тогда вся палата оживала, так как ждали потеху. Кто-то чиркал спичкой, подносил к заднице и пламя от газов метеоризма факелом ухало на метр. Зрелище было диковатое, смотреть приходили из других палат, все хохотали от души, зато атмосфера в палате не портилась. Вот что значит учёный человек, плюс наука. Были и другие нехитрые развлечения.

Хвалили докторов, какие они заботливые, чуткие. На другой день их ругали на чём свет стоит. То после операции в брюхе забудут скальпель, вату или перчатки. Ещё хуже, когда вместо аппендицита отрежут почку. Или разденут бабу, которая помоложе, разглядывают и балдеют — это у них называется консилиум…

Время идёт, уже надоело лежать, скорей бы домой. И тут вдруг пришла беда в виде горластой медсестры Ирины Зыковой. Оказывается, у неё на Ивана Ивановича давно имелся зуб. Он её всего раз видел, и уже давно забыл. Мало ли людей проходило через его кабинет, всех не упомнишь, но она не забыла. Как-то по весне попросила его продать поросёнка, а он отказал. Говорит:

— Мы их продаём только колхозникам. Если останутся, то будем продавать на сторону, а сейчас, извините, не могу.

— А кто ваших колхозников лечит? Если вы, дай Бог, захвораете, а я вам скажу, что мы лечим только своих медиков, а если останутся лекарства, тогда будем и вас лечить. Понравится вам?

И вот видит он эту медсестру Ирину в процедурном кабинете (оказывается она вышла из отпуска). Догадывается, что сейчас тот поросенок ему отрыгнётся. Один раз замешкался, не успел на укол. Слышит в коридоре рёв. Врывается в палату эта медсестра и со злостью орёт во весь голос: «Ветров! За тобой что, надо персонально ходить? Тут нет секретарей на побегушках! Ты свои начальничьи замашки кончай! Хватит издеваться над народом!»

Растерялся Иван Иванович, потом тоже озлился:

— А чё, собственно, вы тут орёте? Почему хамите? Да у вас с десяток больных ждут укола, а вы ко мне привязались.

— Не учи! Я знаю, что мне делать. Ты у себя в кабинете командуй. Увидел он в коридоре людей, а у себя в приёмной не видишь? Часами сидят. Деятель, какой. Тут тебе не подчинённые…

Да как сцепились. Орут друг на друга. Дай ножи — пойдут врукопашную. Иван Иванович чувствует, что надо бы остановиться, ведь смешно со стороны смотреть, — кто кого перекричит. Да куда там. Так с криком и вошли в процедурный кабинет.

Спускает Иван Иванович штанишки, сам трясётся от обиды:

— Сколько до вас медсестёр работало, и со всеми у нас мирно без крика, а как вы появились, всё отделение на нервах.

— А я перед тобой выплясывать не собираюсь. Это ты у меня сейчас попляшешь, — и ни с того, ни с сего говорит: — и поросёнка вашего мне не надо. Перебьёмся. Подавись своим поросёнком.

Сама выбирает самую толстую и тупую иглу, набирает лошадиную дозу мышьяка с цианистым калием (так ему казалось). У Ивана Ивановича и без того обе ягодицы от уколов все в мозолях, но тут уж медсестра Ирина расстаралась. С таким удовольствием и наслаждением, до самой селезёнки достала. А ещё, сволочь, клятву Гиппократа давала. Да как саданула-то! Так самураи делали себе харакири, с каким-то вывертом… И плевала она на Гиппократа. У Ивана Ивановича аж глаза на лоб полезли.

Ему так жутко и страшно было только раз в жизни, когда в райкоме партии у него хотели отобрать партийный билет. А ешё, когда его по молодоти муж застукал у любовницы.

Вечером в палате он стал жаловаться на эту медсестру, а Василий Николаевич на это его просветил по части медицины:

— Ой, глядите, испугался укола! Крепись, ты же мужик.

— Но она это мне сделала в отместку, из-за поросёнка. Надо же какая злопамятная, почти год прошёл, а она вспомнила.

— Так тебе и надо. Не жалей поросят медикам, потом наплачешься. Врачи ещё живут, а сёстры и нянечки, это же голыдьба.

***

Вот так. Благодаря больнице и этой злой медсестре он сделал нужные выводы. Как только пришёл на работу, то первым делом вызвал секретаршу и строго-настрого ей наказал:

— В приёмной людей долго не держать, уточняй вопрос и отправляй к замам. Ко мне только по серьёзным вопросам. А вот если кто из больницы придёт, тех пропускать без очереди.

Потом вызвал к себе зав. свинофермой и наказал:

— Григорий Михайлович, слушай и запоминай. Берём шефство над больницей, и снабжаем поросятами наравне с колхозниками. И выбирай им кабанчиков кастрированных, а то если попадёшь к ним, так тебя самого одним махом… того, ну ты понял. Надо заботиться о своём здоровье. О больнице всегда надо думать, так как после перестройки там надо ещё суметь выжить.

ЭРОТИКА, КАК СРЕДСТВО ОТ ЗАПОЯ

Тогда в Покровке телевизоров не было, поэтому как могли досуг устраивали сами себе. Летом на речке развлекались так, — кто быстрее проплывёт, кто дальше нырнёт. Даже был особый ритуал: как у греков на Олимпийских играх снимали с себя всё и голыми по команде — бултых в воду. Некоторые доныривали до старой вербы. Для ребятни это была забава, а если на спор соревновались взрослые парни, то стимулом были самогон или водка.

В связи с этим стоит рассказать одну занятную историю.

Тогда как раз в Берёзовском отделении строили коровник, и для совхоза поступил вагон с лесом, вот за ним в город на товарную станцию и отправили весь автотранспорт. С нами поехал прораб Прохор Степанович Барабаш, у него были документы на этот пиломатериал. А перед рейсом нам директор строго наказал:

— И не вздумайте пропить хоть одну доску — голову оторву. Надо срочно стройку заканчивать, каждая плаха на вес золота.

А прораб Барабаш был выпить не дурак, вот он и говорит:

— Мужики, доски продавать мы не будем, сами же видите, как директор бесится. Только я знаю, как сделать, чтобы и овцы были целыми, а все волки пьяными.

И действительно гульнули так, что до сих пор икается. Нас шоферов было двенадцать человек, как и апостолов, только вместо Христа у нас был прораб-пьяница, а потому и приключилась чертовщина. Плахи из вагона сразу грузили в кузова, но Барабаш был в этом деле мужик смекалистый, поэтому составил наряд так: будто вагон стоял неудобно, и поначалу доски пришлось выгружать на площадку товарной станции, а уж потом перегружать в машины. От липовой погрузки получился хороший навар.

А тогда было правило: на непредвиденные расходы давали подотчётные деньги. Вот их прораб Барабаш и оприходовал. Составил акт, ведомость, где мы все расписались. Всё по закону.

Зато пришлось попотеть, но мы зали за что, — двойная оплата, не фунт изюма. Закупили водки, закуски и попылили домой. На полдороги у реки Песчанки свернули в кустарник подальше от трассы, машины поставили рядком, а сами на бережок и загудели. Но вы не думайте, что мы были без царя в голове: решили отдохнуть на всю катушку, а по утрянке выехать пораньше и к началу рабочего дня уже будем на стройке в Берёзовке.

Как говорится, при правильном подходе и похороны можно превратить в праздник, а тут столько водки и закуски! Вот тебе и экстренный праздник души. Пили, как в детстве купались голышом и загорали. Пора бы угомониться и на боковую, тем более, водка почти кончилась. И тут Барабаш вдруг нам говорит:

— Мужики, у нас пойла осталось по глотку на брата. Давайте сыграем в рулетку — кто дальше нырнёт, тому полный стакан.

Согласились. Почему бы не вспомнить детство. Встали рядком на бережку и по команде бултыхнулись в воду. Через время стали выныривать, дольше всех продержался Костя Дьяченко, а вот Митяя Косухина всё нет и нет. А надо вам сказать, что он до халявной водки был жадный, хотел заполучить полный стакан, да не рассчитал силы и чуть не утоп. Пригляделись, а его уже как дохлого течением несёт. Захлебнулся, сволочь!

Мы скорее его на берег, Барабаш кладёт Митяя животом себе на колено, поднажал, а из того струя воды. Потом, подлец, закашлялся, стал отплёвываться и материться. Это значит, — оклемался. У всех отлегло. По такому случаю Прохор Степанович подобрел — за спинкой сиденья были припрятал две резервные бутылки, и есть повод выпить за воскрешение непутёвого Митяя.

Пошёл он к машине за водкой, вдруг слышим, орёт дурнинушкой! Мы все к нему, а там вместо водки… хрен да маленько. Водка, это мелочь, самое главное, что украли обувь и одежду, а там паспорта, путёвки и водительские права! Кинулись искать. Всё на километр обшарили — никого и ничего. Даже следов нет.

Что делать? К вечеру у солнышка сила уже не та, стало холодать. Тут ещё комары как собаки стали кусать, уже вечереет, а мы голые, босые. И пьяные! Пока канителились да у костра митинговали, уже стемнело, и мы решили ехать домой. Представляете? Идёт колонна с лесом, а в ней все шофера голышом! Вот уже почти приехали, только подняться на перевал Воронье скдло, а там до дома рукой подать. Поднимаемся — а там как из… этой на лыжах, — милицейский УАЗик, и нас поджидает сам начальник ГАИ, майор Федяев. Тормозит колонну. Представляете?

На наше счастье, с нами был дядя Вася Иволгин, фронтовик, коммунист и районный депутат. Но ни это главное, а главное то, что только у него одного за спинкой сиденья оказалась грязная телогрейка, которую он одевал, когда приходилось лезть под машину что-то ремонтировать. Вот он-то, насколько можно было пристойно, и выступил нашим парламентёром между пьяным народом и трезвой властью. Господи, бывает же такое!

А он был молодцом, как и положено коммунисту, который не робеет перед опасностью, и может грудью лечь на вражескую амбразуру. Смело шагнул навстречу майору. Правда, он из кабины вылез в своей телогрейке, и чтобы мелкие части тела не было видно, присогнулся и шпарит босиком по колючей щебёнке. Стал объяснять, что с нами случилась беда, что нас обокрали. А товарищ майор ржёт и говорит, что на земном шаре такого ещё не было, и это неудачная шутка. Не верит, что всех шоферов разом обчистили, даже трусы спёрли. Посмеялся он, а потому требует:

— Прошу всех выйти из автомашин и построиться, чтобы я убедился, что вы пострадавшие, и не вешаете мне лапшу на уши. И ещё жаль, что у меня нет фотоаппарата, да и темновато, а то бы такие снимки вам на память получились. Ну, издевается, сволочь.

Что делать? Это же позор и унижение для мужика. Только в страшном сне может привидеться такое, но спорить не стали — не тот случай. Построились рядком, а из гардероба у всех из одежды — в чём мама родила. Да к тому же всех штормит. И как назло в ту ночь была полная луна и хорошо освещала эту эротическую композицию. Вы на минутку представьте эту жуткую картину!

Майор брезгливо поморщился, прошёлся вдоль строя голых водителей-алкоголиков и говорит:

— Дядя Вася, ну, этим оглоедам ещё простительно, но ты же до Берлина дошёл, коммунист, районный депутат. Как тебя-то угораздило? У тебя уже внуки взрослые, а ты стоишь босиком без штанов и без документов. Поясни мне тупому менту, — как твой облик увязать с моральным обликом строителя коммунизма?

И что ты ему скажешь? Понятное дело, прочитал он нам нудную лекцию о вреде алкоголя. А поскольку он был человек умный, то кроме умных слов сделал ещё и умный поступок — лично отконвоировал колонну до самой стройки коровника в Берёзовке. Чтобы уж совсем нас доконать, заставил ещё разгружать машины. И не поспоришь, ждать утра, а потом голыми разгружать доски позор ещё больше. Вот скажите, вы хоть раз видели голых грузчиков? Зрелище было не для слабонервных. Мужики ругались, матерились, но разгружали, а что нам оставалось?

Пьяный сторож дед Ерохин проснулся от шума, но когда понял, что это не грабёж, а голые люди ночью сгружают доски (!), то у него крыша поехала, и он стал креститься. Потом в сторожке схоронился и до утра бормотал: «Чур меня… чур меня…»

Кое-как разгрузились. Всех аж шатает, оно и понятно — после такого праздника души у Песчанки, и вдруг такая нагрузка. А что делать дальше, как он с нами поступит? А дальше был сюрприз — майор нас опять построил рядком и огорошил:

— А теперь уважаемые отцы семейств, и позор человечества, приведите себя в порядок. Ваш гардероб… у меня в УАЗике.

Вот же змей! Случилось так, что его черти принесли в магазин на выезде из города как раз в то время, когда мы затаривались водкой. И вот таким способом он решил нас проучить. Ладно. Оделись мы, обулись, шарим по карманам, а водительских прав ни у кого нет. Ясно, они у майора. А он всё куражится и строжится над нами. Потом вдруг предложил что-то несуразное:

— Сейчас, пьяные хари, слушайте меня внимательно. Я могу вас лишить права управления автотранспортом на год, а кое-кого даже больше. Но могу вернуть права завтра же вечером, причём, без всяких последствий. Только одно условие — вы все должны закодироваться от пьянки. Даже ты, уважаемый прораб Прохор Степанович, так как втравили водителей в эту позорную историю с эротикой. Я лично видел, как ты сам оплачивал водку.

Что нам делать? Но дядя Вася Иволгин, хотя и был всего лишь шофёром, но сообразил, что к чему. Он, как районный депутат, сообразил о своей депутатской неприкосновенности, потому потребовал у майора Федяева, чтобы он этот эротический рейс засекретил. Даже всё политически и грамотно обосновал. Говорит: «Это может скомпрометировать в районе советскую власть!» Федяев дал слово офицера хранить тайну, но при одном условии, — мы все должны дать слово, что закодируемся.

Мы думаем, он шутит, день отоспались, а на другой день в гараже нам никому путёвки не дают. Нашу гопкомпанию сажают в автобус и в город кодироваться. Но до этого было ещё далеко, так как с нами поехал следователь прокуратуры товарищ Скворцов. Всю дорогу мы гадали — ведь зачем-то он с нами увязался? И только в городе поняли, что поехал он с нами неспроста, так как он вдруг стал командовать водителю, куда тому рулить.

Привозит он нас к какому-то серому и неприглядному зданию с обшарпанной вывеской. Высаживает и ведёт, только не к парадному подъезду, а к двери в подвал. Куда и зачем он нас привёз, мы поняли, когда уже спустились. Причём, он вначале сам спустился в подвал, а через время зовёт нас. Мы спустились и ахнули. Там в два ряда стоят топчаны, а на них лежат жмурики, укрытые простынями, только голые ноги торчат, а на них номерки болтаются. Это морг! Видим работника морга в замызганном халате и белой шапочке. Уточняет он у следователя Скворцова:

— И кто будут эти товарищи по профессии?

— Они все работают шоферами. Баранку крутят и водку жрут.

— Тогда им будет полезно посмотреть, к нам ихнего брата каждый день десятками привозят, и у всех алкогольное опьянение. Разрежешь ему брюхо, а там иногда этого пойла набирается полный литровый ковш. Ужас, что творится.

— Доктор, — уточняет следователь товарищ Скворцов, — они бы могли поприсутствовать при вскрытии хоть одного алкаша? Желательно свеженького, а то это зрелище не все выдержат.

— Да ради бога. Я сейчас жду студентов с мединститута, и как раз парочку хорошеньких трупиков припас. Одевайте халаты.

Пока доктор со следователем так разговаривали, у нас мурашки по коже забегали и волос дыбом. Митяй Косухин позеленел и глаза под лоб закатил. Зато Костя Дьяченко наоборот, помучнел лицом и жалобно просит вывести на улицу — ему дурно. Да и другим воздуху не хватает. Но опять выручил дядя Вася Иволгин, оно и понятно — фронтовик, сам трупами фашистов делал. К тому же депутат райсовета. Вот он и решил дело. Говорит:

— Послушайте, господа хорошие. А вам не кажется, что вы с этим подвалом и жмуриками перестарались? Мы что, похожи на малых детей, чтобы вы нас пугали и так жути нагоняли. Пошли братва, а ты, господин Скворцов, оставайся тут со жмуриками, может тебе доктор самому вскрытие сделает. И домой добирайся сам, как хочешь. Понял? А теперь валим, ребята.

Горохом сыпанули из этого подвала, и скорей кодироваться.

Это сейчас десятки эффективных методик лечения от алкоголизма, а тогда кодировка была делом новым, а методы лечения какие-то диковатые. Заводят нас в эту хитрую контору, а там нашего брата выпивох, битком. Посмотрел я на это сборище и ахнул. Все испитые, неряшливые, в придачу ото всех прёт сивухой и табачищем. Неужели и мы такие же уроды? Стали отдельным табунком и балагурим, а нас по одному дёргают к докторам.

Подходит моя очередь, захожу. Мне доктор попался молодой, весёлый. Разговорились. Он даже показывает на дверь туалета, советует облегчиться, а я смеюсь и балдею: «Я же деревенский, выдюжу!» Тогда он мне в каждое ухо по игле вставил, ещё к ногам их присобачил, а я хоть и деревенский пенёк, а балагурю. Всё же исторический момент, пьяную жизнь меняю на трезвую!

— Теперь ты мне ещё одну иглу в нос проткни, и я буду как индеец, — и заверещал как Чингачгук: «У-лю-лю!»

Он тоже смеётся.

— Сейчас тебе будет «У-лю-лю!», — а сам подключил к иглам зажимы электродов, а их к какой-то хитрой машинке, как динамо у машины, что даёт электроподзарядку. Включился экран, как в кино. Вижу стакан, в него из бутылки водка булькает, а гнусный голос за кадром: «Пей, пей — мало не покажется…». Как он крутанул ручку, а меня ка-ак ахнуло! Святые угодники! Язык вместе с зубами и слюнями изо рта выскочил, глаза из орбит лезут.

— Ну, как? — спрашивает, — ничего «У-лю-лю?»

А что тут скажешь? Надо бы на попятную, а я подумал, что лечение уже закончено, поэтому вытер слюни, слёзы и говорю:

— Ничего. Терпимо. У нас, шоферов, по пьяни перегрузки бывают покруче. Премного благодарен вам за эту медицинскую услугу. — А сам думаю, хорошо что так легко отделался, я то ожидал, что эта процедура будет долгой. Только я зря радовался.

Он пожал плечами, а сам бормочет: «Ещё и шутит. Что ж, надо добавить». Потыкал пальцем кнопки: на экране опять бутылка, стакан и булькает водка, и тот же противный, ржавый голос: «Пей, пей — взвоешь от боли…». Он снова крутанул рукоятку, и от разряда даже сам подпрыгнул. А меня так шандарахнуло, что искры из глаз, сопли пузырём и даже телом сомлел.

— Всё! — кричу, — хватит! Кончай свою хирургию! Из ума выстёгивает. Это уже получается не лечение, а какой-то Бухенвальд и гестапо с эсесовцами.

А он, змей подколодный, ещё и умничает:

— Нет, если вы ещё не осознали или не уверены в себе, что вылечились, то давайте ещё раз закрепим электрошоком этот рефлекс отвращения к водке. Могу ещё пару раз крутануть, только резиновую перчатку одену, а то уже рука не дюжит.

— Осознал, — ору что есть мочи, — уверен, что на неё проклятую и смотреть не буду! Убирай свои иголки.

А как тут не осознаешь, когда чую, что погорячился насчёт туалета, у меня в штанах сырость и пареной репой несёт…

Вот и всё кодирование. И с другими ребятами было тоже не лучше. Вот с тех пор у нас в гараже перестали пить… целый месяц. Ненаглядные жёны радовались. Мне супруга даже галстук купила, а к концу года обещала кожаный пиджак. Жена Митяя Косухина, который чуть не утонул, даже ходила в церковь и поставила свечку во здравие. Только один Барабаш Прохор Степанович стал водку употреблять уже через неделю. Говорит, что у него работа нервная, потому снабженцу без неё никак нельзя.

А вот сторож, дед Ерохин, на старости лет сам бросил пить, без всякого кодирования, говорят, на нервной почве. Он всем доказывал, что ночью в полнолунье голые мертвецы привозят доски на гробы для пьяных сторожей, только ему никто не верит.

НЕ БЫЛО БЫ СЧАСТЬЯ, ДА…

В предгорьях Алтая находился совхоз «Катунский». Вообще это хозяйство крепкое, но плохо было одно — не было хорошей дороги до райцентра. Однажды произошёл несчастный случай, у жены чабана Пархоменко начались преждевременные роды. Пока там нашли надёжный исправный трактор и добрались до райцентра, несчастная женщина умерла, так и не родив ребёнка. Был страшный скандал, виновных наказали, но это слабое утешение, потому что погибли два человека, и это в наше-то время!

На высоком уровне было решено о строительстве в «Катунском» совхозной больницы. Её построили, снабдили необходимым оборудованием, и укомплектовали штат медицинских работников. Главным врачом больницы назначили Колесникова Пётра Михайловича, он был хорошим организатором и отличным хирургом. В этой совхозной больнице он проработал до пенсии.

В разгар перестройки и реформ, совершенно случайно приехали в наш район любопытные и пронырливые туристы из Швеции. А их интерес к Алтаю вполне понятен, так как при Советах наш регион для туризма был закрыт. От всего увиденного шведы просто обалдели. Забрались они в самую глушь, и там случилась беда — скрутило одного мужика. Дотащили шведы его до ближайшей совхозной больницы, которая как раз была в Катунском.

Добрались, это хорошо, только плохо, что вновь назначенный хирург уехал на краевое совещание. А уже ночь, дождь, дороги развезло, а нужна срочная операция. Что делать? Дежурную сестру послали за пенсионером, бывшим хирургом Колесниковым. Он вначале отказывался, но, повинуясь профессиональному долгу, всё же пришёл. Заходит Пётр Михайлович в операционную, по традиции для храбрости принял на грудь мензурку спиртика и за скальпель. У шведов глаза на лоб полезли!

А за время перестройки больница оказалась в запустении, вся обшарпанная, ни мебели, ни постели. Её не закрыли только потому, что хорошо помогал овцесовхоз. Бесплатно отапливал, оплачивал расходы за электричество, воду и выделял транспорт, чтобы довезти больного до райбольницы. Что нет пастельного белья и плохо с питанием, это ещё полбеды, главная беда — не хватало медикаментов. Но и к этому все привыкли и перешли на самообслуживание. Из-за отсутствия спирта для уколов, больные несли с собой в больницу самогон первак. На уколы все ходили со своим пузырьком, флаконом или чекушкой-«мерзавчиком».

Некоторые больные ходили ночевать домой.

На всю больницу было только четыре градусника, по одному у хирурга и терапевта, а два — у дежурной сестры. Причём, по непонятным законам физики, ртуть в градусниках расширялась очень странно. Один всегда показывал только 35 градусов, другой — 39. Когда больные просили у медсестры градусник, чтобы измерить температуру, она всегда спрашивала: «А вам какой?»

Всего этого гости из Швеции не знали, их из операционной выпроводили и усадили в палате на голых сетках кроватей, ждут они конца операции. А она оказалось сложной, у больного аппендицит лопнул, но дедуля хирург всё сделал как надо.

Чуть больной оклемался, его в город, на самолёт и в Москву, а там и до Швеции рукой подать. Первым делом прооперированного обследовали в госпитале, и там диагноз — операция проведена на высшем уровне! Об этом написали в газетах и объявили сбор средств, чтобы помочь сельской больнице в России. Денег хватило, чтобы купить не только всё необходимое и сделать ремонт, но даже купить «Скорую помощь». Вот повело, медикам.

***

Понятное дело, вся наша районная больница завидовала и врачи жалели, что не у нас стал загинаться швед, и не у нас его оперировали. И только мы об этом погоревали, как вдруг и нам повезло. Но как! Толчком к развитию районного здравоохранения послужил несчастный случай. Но какой случай!

К слову сказать — в райбольнице давно мечтали провести капитальный ремонт, а ещё построить здание «скорой помощи» со своим гаражом. Но администрация всегда говорили: «В бюджете денег нет!» Считали, что это медицинские фантазии. Если бы глава района малость помог, давно бы построили. И тут произошёл удивительный случай, о котором и собираемся рассказать.

В тот знаменательный день, наш главврач, Анатолий Кузьмич Огородников с утра провёл две операции. У коммерсанта Огнёва поколдовал в желудке и по привычке, когда оперировал, то всегда ругал больных. А тем до лампочки, они в отключке, под наркозом. А главврач бурдит: «Жрать надо меньше водки с икрой. Обрадовались, что дали вам свободу!». Второй оперировал Лютову, ядовитую бабёнку из налоговой инспекции. У неё — язва. Оперирует её Анатолий Кузьмич и выговаривает: «Сама язва, людей жуешь, вот и нажила болячку. Добрее надо быть, голубушка! Добрее!» Потом спрашивает операционную сестру:

— Кто там у нас следующий?

А та ему с какой-то радостью ему тихо шепчет на ухо:

— Анатолий Кузьмич! «Скорая» привезла главу района!

— Да ты что!? Вот это радость, так радость! Что у него?

— Подозрение на прободную язву или аппендицит. Но всё будет известно после осмотра. Сейчас принесут анализы.

— Вот что, Галя, — как от мороза потёр руки главврач, — звони моей секретарше, пусть она мухой несёт сюда красную папку, что у меня лежит в шкафу. Быстро! Чую здесь пахнет не аппендицитом, а ремонтом и строительством здания «скорой помощи».

А сам пригласил анестезиолога и ассистента-хирурга и пошептался с ними. Ждут. Вот и каталка, а на ней он, родной. Глаза квадратные, но не от боли, а от страха. Ведь постоянно ущемлял больнице каждую копейку, те даже один раз объявляли забастовку, а тут и самого скрючило. Чует, отрыгнутся ему эти копейки. А медики внимательно разглядывают анализы, угрюмо переговариваются. Лица суровые, как у душегубов, говорят непонятно, в вперемешку с латынью, но что-то жуткое.

— Можно и попробовать… возможно что и получится…

— Вообще-то рискованно… не могу понять, почему у него кровь сразу же не взяли на экспресс-анализ? Чего тянули?

— Как её возьмёшь? «Скорой помощи» у нас нет, поэтому то лаборантку ищем, то она бегает пробирки собирает…

Сам глава районасоображает, что дело его плохо, потому стал беспокойно метаться, пробует вклиниться в «консилиум», а его вообще не слушают, вроде он уже кандидат в покойники, бывший глава. Тогда он заискивающе лепечет:

— Чем вам, ребята, помочь? Может, у вас какие проблемы?

Один из медиков и говорит:

— Слышите? Кажется, бредит. Это у него уже агония.

— Что он там лепечет? Про какую-то помощь говорит.

Тут Анатолий Кузьмич обращается к главе.

— Больной! Вы меня слышите? Если слышите, то знайте — вы уже «помогли», а теперь лежите. От вашей заботы лучшие врачи разбежались. Даже «скорой помощи» в больнице нет.

И опять совещаются:

— Коллеги, а зачем вообще рисковать? «Смерть до прибытия», это одно, а летальный исход на операционном столе — это уже статья. Разве ты на суде докажешь, что у нас нет «скорой помощи», поэтому подготовка к операции иногда задерживается до получаса… Попробовать, конечно, можно… глядишь и выживет… а если нет, то и суда нет…»

— Вы приходите в администрацию, — чуть не плачет глава, — как только поправлюсь, то из последних денег наскребу… будет у вас ремонт и своя «скорая помощь» с гаражом. Клянусь!

И тут, как рояль в кустах, Анатолий Кузьмич достаёт из красной папки ходатайство больницы, и даже проект Решения администрации о выделении средств на ремонт больницы и строительство «скорой помощи». Суёт главе авторучку.

— Вот здесь поставьте резолюцию… сами же чувствуете, как она нам необходима… чего тянуть… мало ли чего может случиться. — И видит, что от последних слов тот аж позеленел. Тогда главврач сжалился. — Вы успокойтесь, я это в смысле, что вы передумаете… как всегда… уже семь лет обещаете.

— Ни за что не передумаю! Давайте ручку, подпишу! Где Решение? Только скорее что-то делайте… жжёт всё внутри.

Анестезиолог мигом вкатил ему в вену наркоз, Анатолий Кузьмич располосовал брюхо, покопался в ливере, раз-раз и шмякнул что-то лишнее в таз. Помыли брюхо, почистили, зашили и укатили в спец. палату. Всё же глава района. Благодетель.

С обеда Анатолий Кузьмич мигом обтяпал дело по «скорой помощи». В администрации тряс бумагами, пришлось кричать, но выколотил деньги. Потом срядился со строителями, те требуют: «Давай, начальник, на фундамент песок, щебень и цемент!» Он на своей «Ниве» на дробильную фабрику, которая была недалеко от Катуни. А его там как обухом по башке шарахнули. Он же думал, если деньги под смету дали, значит всё. А расценки в смете росли в арифметической прогрессии, а цены — в геометрической. А если проще — цены подпрыгнули в десять раз!

Директор фабрики, Осинцев, доходчиво разъяснил, сколько сейчас стоит один кубометр гравия, и главврачу стало плохо. Что толку с такого Решения администрации, если денег хватит только на один фундамент и стены. Что делать?

— Кому-кому, а больнице я бы мог и подешевле, — говорит Осинцев, — да уж больно у меня бухгалтер лютый. Ты же знаешь Марию Фёдоровну, за копейку удавится.

И так Анатолию Кузьмичу стало дурно, что от стресса у него заурчало и заиграло в животе. А на фабрике на отшибе стоял аккуратненький храм уединённого размышления, а проще — туалет. Пошёл туда. Рассупонился и культурно совершает обряд.

И вот что интересно — великие открытия, порой делаются случайно. Ньютон открыл закон всемирного тяготения, когда ему на голову упало яблоко, Менделеев периодическую систему открыл во сне. А у Анатолия Кузьмича идея родилась, извините за прозу, — в туалете! А надоумила его со стройкой, как раз эта скупая бухгалтерша, Мария Фёдоровна. Вот как было дело.

Вдруг в щёлку он видит, из корпуса фабрики рысью спешит бухгалтер, и прямиком к двухдверному теремку и юркнула под букву «Ж». И что-то у неё с желудком не в порядке, это уж Анатолий Кузьмич, как доктор определил. Видимо, нарушена перистальтика кишок, или беспокоят наросты полипов. А может быть и язва. Она аж подстанывает, понятно, думает одна, кому ещё тут быть? Совсем расслабилась и говорит сама с собой:

— Господи! Да что же это, в самом деле?!

— А я откуда знаю? — Громко говорит Анатолий Кузьмич, а сам, хоть убей, — забыл, что он не у себя в кабинете, потому и сказал так. Скорее, сработал профессиональный рефлекс — ведь в начале проводятся анализы, а уж потом ставится диагноз.

Понятное дело, Мария Фёдоровна с перепугу, как хватит к себе в контору. Что ты! Она толком так и не поняла, кто это там говорил. Туалет на отшибе, в степи. Никого не должно быть.

А вот Анатолия Кузьмича, как током прошибло — есть выход из финансового тупика! Сам с собой говорит, как батюшка в церкви: «Господи! Прости меня и вразуми людей помочь, вестимо, не для себя стараюсь. Хоть это и грешно, но пусть их недуги обернутся для них же самих благом! Господи, помоги!»

Тут всё и завертелось. А всего-то и надо было, чтобы глава района утвердил план медицинского осмотра всех руководителей и главных бухгалтеров района. Отвечал за это военкомат, и шло всё это по плану Гражданской обороны, а это вам уже не хухры-мухры. В поликлинике выходные дни объявили рабочими, все врачи вели медосмотр ответственных работников района.

И, конечно же, на осмотр попали Осинцев и его жадный бухгалтер с дробильной фабрики, и конечно у скупого бухгалтера нашли беду с желудком и кишечником. Ей говорят:

— Мария Фёдоровна, вам без операции не обойтись, — придётся ехать в краевую больницу. Вообще операция пустяковая, но у нас дефицит лекарства, поэтому вам надёжнее будет сделать операцию в городской больнице. Как вы на это смотрите?

— А нельзя обойтись без города, там же одними платными анализами замучают, — говорит жадная Мария Фёдоровна.

— Вообще-то можно помочь, но нам придётся для вас доставать эти лекарств. Будем решать, но тогда и вы нам должны пойти на встречу. На строительство «скорой помощи» нужно кубов сорок гравия. Конечно, не бесплатно, но по божеской цене.

— Это решить можно, вы не лично для себя просите, а для дела. Решите с директором, а я банковскую платёжку пропущу.

Поскольку на «скорую помощь» и ремонт больницы требовались не только дешёвый гравий, но ещё: половая рейка, цемент, кирпич, стекло, шифер, краска и прочий стройматериал, то и болезни у руководителей требовались самые разные.

А что, когда и у кого заболит, этим дирижировал Анатолий Кузмич лично с зубным врачом, терапевтом и врачом УЗИ, Щегловым. Все накопившиеся болезни всплыли, тут же назначалось их лечение. Всё проходило в строгой тайне. Сценарий был одинаков, только в разных вариантах. Для начальника СМУ «Межколхозстроя» Усова хватило такого разговора:

— Сергей Андреевич, должен вас огорчить, — говорит Щеглов, — УЗИ показывает своим ультразвуком, что у вас в почках камни уже больше горошины, и они растут. Требуется операция.

— А без операции не обойдёмся? Это надо ехать в краевую урологию. Я там никого не знаю… ещё зарежут к чёртовой матери… Слышал, что эти камни как-то дробят ультразвуком.

— Вообще-то можно и нашим ультразвуком, но это очень дорого. Только вот если и вы пойдёте навстречу больнице…

— Что надо? Вы не стесняйтесь.

Тут Анатолий Кузьмич вообще принаглел и ляпнул:

— Десять тонн цемента,… бесплатно. На ремонт больницы, но главное — на строительство «скорой помощи.

— Да ради Бога! Это же для общего дела. Только помогите.

И пошло поехало. Кому без боли вылечили или вставили зубы, провели сеансы иглоукалывания и прочие мелкие и сложные операции. И всё на уровне и бесплатно. В общем, подлечили руководящий состав с обоюдным интересом сторон.

Зато к осени новое здание «скорой помощи» с гаражом вступило в строй, ещё отремонтировали всю больницу, не хуже чем в овцесовхозе «Катунский». Все довольны, а Мария Фёдоровна так и не догадывается, что всё началось с неё и туалета дробильной фабрики. Но это не главное, главное, что людям добро сделали.

МЕСТЬ НЕВРОПАТОЛОГА

Славка Комаров работал в колхозе шофёром и угодил в аварию. Как уж там всё случилось, но трахнуло его башкой и что-то повредило. Стал через каждые два года лечиться в краевой больнице. Нашпигуют его уколами, подшаманят и жить можно. И так было несколько раз подряд, а потом вдруг случай.

Приезжает он как-то по весне в край, его встречают уже как своего постоянного пациента. Определили в палату. Познакомился с таким же мужиком Костей. Задружили с первых минут, оно и понятно: оба деревенские, шофера и болезнь одна и та же. Только Костя страшно матерился, сильнее дёргал головой и всё про баб говорил. Выходило, что бабы от него без ума. Но если честно, то на красавца он не тянул, да в придачу ещё головёнкой дёргал.

А скажем так — сегодня их оформили, а с завтрашнего дня начнутся всякие анализы и процедуры. Решили они прогуляться. А весна! Дух какой-то особый, природа оживает. Птички чирикают, из земли трава так и прёт. Тут ещё женская половина после зимней спячки сбросила с себя сапожки и дублёнки, щеголяет в мини-юбках и дрыгает голыми коленками.

Приятели сходили к Оби, в бору надышались озоном, а Костя и так слабый на голову, а тут ему совсем шибануло в башку.

— Вот видишь стоит клёвая баба, — говорит он Славке, — Хочешь, я за полтинник договорюсь и пересплю с ней? Хочешь? Даже и за тебя договорюсь. Давай на спор! Слабо?

И хоть бы говорил потише, а то чуть не во весь голос. Эта симпатичная городская бабёнка, вся из себя Афродита, ждёт на остановке свой автобус и слышит весь их сексуальный диспут. Только вдруг эта Афродита оборачивается, и — мама родная!

Славка как увидал её, так у него в глазах всё и потемнело. Он Костю за руку и поволок подальше от этой остановки.

— Дурак ты! — орёт на него, — ты чё мелешь? Это же наш невропатолог! Светлана Николаевна! Она доктор каких-то наук, хирург и ещё гипнотизёр. Нам к ней завтра на приём к десяти… ох, и дуролом же ты, Костя. Это она нас завтра будет иметь, причём, бесплатно. Она нам такое устроит… Связался же я с придурком!

Тут и до Кости дошло, что сморозил дурь, занервничал, стал материться и ещё сильнее головёнкой задёргал. Дошло наконец.

Утром Славке идти к невропатологу на приём, а ему очень совестно. А куда денешься, хоть и не привязанный, а визжишь. Заходит в кабинет, ещё с порога стал каяться, запричитал:

— Светлана Николаевна! Простите! Я тут не причём… этот деревенский пенёк, придурок… ему по пьяни крышу раскрыли, вот он и мелет что попадя… я с ним вообще случайно оказался…

А Светлана Николаевна как ни в чём не бывало, давай его осматривать, стучать молоточком по коленкам, следить за зрачками, заставила глазами туда-сюда водить, подключила какими-то проводочками к прибору, что-то записала, потом и говорит:

— Вполне нормальный мужик. А если так, то скажите, Станислав Сергеевич, а не дёшево ли вы меня оценили с другом? Неужели я уж совсем такая непутёвая, что тяну на полсотни? Ну, хотя бы рублей на сто, а то совсем по бросовой цене, даже обидно.

Славке хоть сквозь землю провались. Стоит, как уголовник. Молчит, только по коровьи вздыхает, и в пол тупо смотрит.

— Ладно. Зовите своего сексуального друга. Может, он пояснит ваши расценки.

— А его не будет. Он домой собрался, боится к вам идти. Уже и манатки собрал, ждёт друга, он за ним должен заехать.

— Ну, уж нет! — Говорит Светлана Николаевна. — У него серьёзная болезнь и таких надо лечить, может, даже гипнозом.

Нажимает кнопку, и вот они, два здоровенных медбрата, рожи, как у душегубов, в руках смирительная рубаха с длинными рукавами, что завязывают на спине. Но всё обошлось хорошо. Костю отловили, освидетельствовали, прописали лекарства, пролечили, и пролежал он свои положенные восемнадцать дней. Зато вышел, как огурчик. Только вот первый день, будь он неладен…

В первый день Светлана Николаевна велела ему раздеться до плавок. Только он разделся, вваливаются в белых халатах студенты-практиканты из мединститута. И, как на грех, все женского пола. Вначале заставили Костю, как дрессированного медведя, ходить на пятках, потом — на цыпочках. Он косолапит по ковровой дорожке, а этот бабий консилиум брезгливо разглядывает его тонкие волосатые ножонки и морщится.

— Вот перед вами, — говорит Светлана Николаевна, — царь зверей, половой гигант. Очень интересный больной, с явно выраженной патологией полового и умственного расстройства. С навязчивыми идеями. Личность для вас очень интересная.

Тут это учёное бабьё и набросилось на Костю. Разглядывают, щупают, какая-то бойкая дура даже оттянули резинку и заглянули в плавки. Ну ни сволочь? При этом все что-то умное записывают. И, главное, переговариваются о нём, при нём как о неодушевлённом предмете, вроде вешалки или живого скелета. Только всё латынью сдабривают и напускают научного тумана.

— Особо обратите внимание, — натравливает их Светлана Николаевна, — на эти увеличенные надбровные дуги. О чём это может говорить? Как вы думаете?

Тут одна рыженькая студентка давай умничать. Говорит:

— Согласно теории Кинзи и Фрейда, это признак похотливости и полового извращения. Таких надо травить мышьяком.

— Ну, это вы уж слишком, — вмешалась Светлана Николаевна, — тут, скорее, надо рассматривать в свете американских сексопатологов Мастеркса и Джонсона. До сексуального маньяка Чикатило ему далеко. Разве что могут быть фантазии на трамвайных и автобусных остановках, а действий никаких. В сексуальном же плане — это отработанный материал. Шлак. Да ещё своей башкой дёргает. Вот ей и давайте займёмся.

Ещё долго его так мучили, он попробовал вякнуть, мол, вы кончайте, я вам не пугало с огорода. Тогда их наставник приказала вкатить ему какой-то укол. Вкатили. Пока он доковылял до палаты, у него язык распух, как здоровенный пельмень, и целый день слова сказать не мог. Только мычал, даже не обедал.

Костя потом мне жаловался, как его бабы мучили, и тут я догадался, — всё-таки, Светлана Николаевна его как-то загипнотизировала. Если он потом увидит симпатичную бабёнку с голыми коленками и только чуть шевельнётся сексуальная мыслишка, как тут же язык во рту распухает, а мужское достоинство, наоборот, съёживается в сухой стручок. Хоть ты плачь.

Вот ведь какие бабы мстительные. Их даже клятва Гиппократа не берёт. Так что на остановках надо быть поосторожней.

СТО ГРАММОВ СПИРТА

Когда началась война, я только что закончил школу, но как и положено, был призван в армию. Поскольку у меня было десять классов образования, и я хорошо знал всякую цифру, определили меня в артиллерию, наводчиком-вычислителем. Как маленький винтик в этой огромной военной машине, я находился в резерве на Дальнем Востоке, со своими 152-миллимитровыми пушками. Военное начальство держало военные силы на Востоке потому, что Япония, как союзник Германии, могла напасть на Советский Союз. На западном фронте шли кровопролитные бои, туда направлялись все военные и продовольственные ресурсы.

Мы жили впроголодь, доходило до обмороков. Оно и понятно, ребята молодые, организм требует. Многие просились на фронт. В сорок третьем ко всем бедам ещё прибавилась напасть — дизентерия. За палаточным городком на пригорке всё больше и больше появлялось могильных холмиков. Нас больных человек двести поместили отдельно, даже норму питания увеличили как больным, а что толку, если она внутри не задерживается? Ждали смерти. Нам уже ни отбоя, ни подъёма, ни военной подготовки. Ходили, как тени и с ужасом смотрели в сторону кладбища.

Была осень, в природе буйство красок, погода тёплая, жить бы да жить, а ты молодым загибаешься, а дома маманя ждёт, а у неё на руках ещё малый братишка и сестрёнка. На душе муторно. И вот как-то встал я утром и, как говорят в сказках, пошёл куда глаза глядят. А глядели они на сопки. Иду. Штаны на все пуговицы даже не застёгиваю. Живот до того болит, и боль какая-то ноющая, не проходящая и просто выстёгивает из сознания.

И вот оказался я где-то в долине, где выступали белые скалы, смотрю — растёт дикий виноград, свисают огромные кисти. Была осень, они вызрели, подёрнулись сизым налётом и посохли на манер изюма. Меня как кто кнутом стеганул, руки сами тянутся к ним, а сознание против, — это же погибель! Э-э! Да чёрт с ним, думаю, скорей бы к одному концу. Сорвал несколько кистей и давай с жадностью есть. Ем, а мне всё больше и больше хочется. Наконец, наелся, ещё и с собой прихватил несколько кистей. Иду в расположение части и чувствую в организме что-то необычное. Прихожу, а меня уже военврач Ивлев разыскивает.

— (Трам-тарарам!) рядовой Зарецкий, почему где-то бродите и не принимаете лекарство? Вы нарушаете режим лечения.

Я ему и говорю:

— Товарищ военврач, тут вот какое дело. Боюсь вам и говорить, но мне кажется, что я уже три часа как выздоровел (тьфу-тьфу через левое плечо), — и всё ему как на духу выложил.

Он выслушал меня, подумал-подумал, потом спрашивает:

— Вообще-то это не по науке. А вы виноград хоть мыли?

— В том-то и дело, что не мыл. Там вообще рядом нет воды.

— Странно, — говорит, — идите отдыхать, я за вами понаблюдаю. Наука такого метода лечения ещё не знает.

И вы не поверите, я как завалился на кровать, так и проспал восемнадцать часов кряду. Просыпаюсь, рядом сидит военврач Ивлев и что-то пишет у себя в тетрадке. Сразу интересуется:

— Ну, сибиряк, оклемался? Как самочувствие? Как брюхо?

— Есть хочется, товарищ военврач.

Два дня прошло, он от меня ни на шаг, всё крутит головой и буровит про свою науку. На третий день вдруг даёт мне указание — отобрать команду из десяти бойцов поздоровее, а я за старшего. Всем дал по большому рюкзаку и ещё по два ведра.

— Веди, — говорит, — к винограду, где ты лечился…

Сходили мы за виноградом, и вы не поверите — пошли ребята на поправку. Это хорошо, только вот, что писать Ивлеву в своих отчетах? Если правду, то сам может пойти под трибунал — нет такого метода лечения дизентерии. К тому же у него целое кладбище погибших от дизентерии, вот разберись, кого и как лечил.

А командир части, когда разобрался, что смертность от этой не военной болезни прекратилась, очень этим заинтересовался. А как во всё вник, за то, что Ивлев поднял ребят на ноги, написал ходатайство о присвоении ему внеочередного звания. Военврач был человек совестливый, потому и мне от него вышла премия, правда, неуставного характера — сто граммов чистого спирта.

Это ли не счастье? Нет, я не про спирт, а про то, что чудом остался в живых. Прошло много лет. Как-то я был в госпитале ветеранов войны, и разговорился с одним профессором про этот случай. И он пояснил, как этот виноград нам помог излечиться.

— В подсушенном диком винограде много дубильных и вяжущих веществ, в итоге он выступил в роли антибиотика.

КОЗЁЛ ОТПУЩЕНИЯ

Жил у нас в Покровке Пётр Петрович Дятлов, а работал он в больнице. Однажды его обидели. При всех сотрудниках больницы главврач Николай Иванович объявил ему выговор: «…за появление в нетрезвом виде и нетактичное поведение…» Всё дело было в том, что он работал в больнице фельдшером более 20-ти лет, и как говорили, — на нём держалась вся больница. И вот почему.

С квартирами на селе всегда проблема, поэтому врачи после института тут не задерживались. Отработают положенный срок и сразу условие — или квартира, или до свидания. Поэтому и приходилось нашему Петровичу замещать то окулиста, то «кожника», то венеролога. Мог заменить любую медсестру, даже хирургическую. В общем, он был мастер на все руки.

Всем он был хорош, но была у него одна слабость — любил выпить. А уж если хватил лишнего, то впадал в ребячество: на улице лаял и кукарекал, ко всем приставал, отпускал незнакомым и знакомым необычные и жуткие комплименты и обещания:

— Как помрёшь, тебе вскрытие без очереди сделаю! Клянусь!

Ему часто приходилось анатомировать, а проще — делать вскрытия, и принимать спирт для храбрости. Петрович ещё студентом подрабатывал в морге. Правда, под конец учёбы его оттуда прогнали. Как-то в свободное время решил он вздремнуть на топчане. Прикрылся простынкой, и задремал. А утром в морг пришли студенты медики на практику. Девчушки робеют, жмутся друг к дружке, парни хорохорятся, но тоже робеют. Одна ещё и в подвал не спустилась, а уже ухватилась за стенку и поплыла.

В общем затолкали их в подвал, а наставник им говорит:

— Сейчас придёт врач, будете присутствовать при вскрытии.

Студенточки трясутся от страха, медленно идут вдоль топчанов, «осваиваются». Все говорят шёпотом, словно боятся разбудить бывших граждан. Поравнялись со «жмуриком», который лежал у стола дежурного, и в этот момент с него медленно поползла простыня… Это Петрович проснулся, сладко зевнул и говорит: «Привет, красавицы!» Что было! Визг, рев, крик! Вот тогда его с этой «шабашки» выперли с треском.

Но добродетелей у него было больше, чем грехов. При Советах в деревне медиков любили за нелёгкий благородный труд, хотя зарплату платили копеечную. Но «люди в белых халатах» хотели кушать, на зарплату мало надеялись, держали огороды и от скотины не отворачивались. А раз так, то кому охота всё это бросить и тащиться в краевой центр с ночёвкой, чтобы прослушать лекцию или сопровождать алкаша, который нахлебался стеклоочистителя? Тут вся надежда только на Петровича.

В тот раз вызвал его главврач, долго расспрашивал о домашних делах, и только после этой прелюдии говорит:

— Тебе, Петрович, надо срочно ехать на семинар наркологов, так как наш районный нарколог, борец за трезвость, третий день в загуле. Придётся снимать его с этой вредной работы, если голова у него тёсом крыта. А сейчас ты нас должен выручить.

— Я у вас как козёл отпущения, за всех отдуваюсь. Ладно, условия мои вы знаете, командировочные, плюс флакон спирта.

— Ты, главное, не перепутай на регистрации, — обрадовался главврач. — Ты, нарколог, понял? Смотри, не перепутай.

Поехал Петрович. Ночевал по брони в гостинице. Сосед по номеру попался хороший. Весёлый человек из Грузии, Гошей звали. Петрович достал свой пузырёк со спиртом, а Гоша щелкнул замками «дипломата» и достал коньяк. До Лезгинки не дошло, но петь — пели, и Гоша звал его на Кавказ. Обещал женить на красавице, у них этих баб возле Чёрного моря целое лежбище…

На семинар он, понятное дело, припоздал, и место ему досталось самое неудобное — в первом ряду. Сидит он, как на лобном месте, а народ вокруг серьезный — наркологи. Ясно, косоротятся на коллегу, у которого «явно выраженный похмельный синдром». Вела семинар заместитель главного нарколога края, Анастасия Фёдоровна Карелина, женщина лет тридцати. Поглядел на неё Петрович и расстроился. Молодая, красивая, одета по моде, не то, что деревенские женщины.

В городе тротуары и гастрономы, такси и туалетная бумага, потому Анастасия Фёдоровна была гладкая, вся в перстнях и кольцах, но, главное, умная зараза. Такое бывает редко, чтобы и красивая, и умная. Сама чешет без бумажки, да так всё складно: «…из других осложнений алкоголизма характерны судорожные припадки, поражения периферических нервов, депрессия, навязчивые мысли о самоубийстве. В основном, это всё следствие утраты защитного рвотного рефлекса…»

У Петровича башка трещит, он и думает, — хороша Маша, да не наша. А слушать мне тебя сейчас про эти рвотные рефлексы вредно. Надо отключиться и сном поправить здоровье.

Он на этих семинарах насобачился спать за милую душу. Тут главное — поудобнее сесть, корпус откинуть назад, чтобы не клевать носом. Руки на подлокотники, ноги чуть вперёд, затем расслабиться и дышать только ртом, иначе можно захрапеть. Всё это давно испытано, только плохо, что сидит на первом ряду, будь он неладен. Вскоре начал проваливаться, как бы в забытьё. Слова стали доноситься, как сквозь вату, всё невнятнее журчало:

— … кроме метилового спирта в самогоне есть другие ядовитые вещества: уксусный альдегид, ацеталь, фурфурол, сивушные масла, изобутиловый спирт… бу-бу… психозы, бу-бу… невриты…

Наконец Петрович совсем отключился. И вдруг вместо зала он оказался в каком-то храме. Вместо Анастасии Фёдоровны появился батюшка в золочёной рясе, с бородищей, похожий на грузина Гошу. Он помахивал кадилом и тоненько выводил:

— Алчущая душа предержащим да повинуется… — Потом вдруг опять: — ядовитые суррогаты: политура, одеколон, — и снова — аки потреба повиноватися не токмо во гнев, но и за совесть…

«Тьфу ты, — думает Петрович, — и чего это он буровит?»

Тут откуда ни возьмись, появилась какая-то молодуха, гладкая и ухоженная, и в подвенечном платье. Батюшка подводит её к Петровичу, соединил их руки и запричитал скороговоркой:

— Венчается раб божий Пётр и раба божья Анастасия. — Сам хитро подмигнул Петровичу, мол, не робей дядя, девка кровь с молоком, жаль только что черти водкой разбавили. И продолжает: — Теперь в знак супружеской верности обменяйтесь кольцами и поцелуйтесь.

Петрович взял широкое, богатое кольцо, надел, а целоваться не спешит, вдруг подумал: «А куда я свою Марию дену? Она же меня прибьёт как кутёнка, и этой Анастасии не поздоровится».

Вдруг батюшка уставился на него и чётким женским голосом говорит: «И среди нас есть любители зелёного змия. Что вы об этом думаете?» — И ка-ак огреет Петровича кадилом — мама родная! У него аж в боку заныло. Что ты, да и больно.

Подхватился он как ужаленный, и видит — нет храма божьего, вместо амвона — президиум, рядом с ним стоит Анастасия Фёдоровна, и ехидно ухмыляется сосед, который его в бок саданул.

Растерялся Петрович, никак в себя не придёт, а Анастасия Фёдоровна его как бы ещё и добивает, спрашивает:

— Что вы об этом думаете, уважаемый нарколог?

И тут Петрович, путая сон и явь, в напряженной тишине покорно, как под гипнозом, ляпнул:

— Правильно глаголешь, раба божья Анастасия.

Никогда ещё стены конференц-зала не слышали такого хохота. Все смеялись от души, до слез, хотя народ был серьёзный.

Сам Петрович, как затравленный зверёк, испуганно озирался и всё пялил глаза на богатое обручальное кольцо Анастасии Фёдоровны. Он силился вспомнить, где он его только что видел? А та, лукаво подмигнув залу и выждав, когда шум немного поутих, поманила его к себе пальчиком. Петрович, как загипнотизированный кролик встал и шагнул к ней.

— Вы, товарищ, из какого же района будете, и кем работаете? — А сама чуть подалась к нему, явно намереваясь учуять запах «похмельного синдрома».

И тут случилось то, чего никто вообще не ожидал. Петрович истолковал её близость по-своему. Вот они рядышком брови-дуги вразлёт, матовое холёное личико с припухшими городскими губками… На Петровича накатило помутнение, так как в глазу и памяти держит сон. И тут он, недолго думая, по-обезьяньи вытянул трубочкой губы, смачно и с выдохом поцеловал в уста сахарные руководящего медицинского товарища…

Что тут было! Культурная публика из наркологов не просто смеялась — она по лошадиному ржала от восторга!

А сегодня на планерке Николай Иванович ему устроил разгон. Получается, как говорят — мы кого обидим, на того зла не помним. И все белые халаты, которых он не раз выручал, поддакивают и осуждают. И хоть бы кто слово в его защиту сказал. Он даже расстроился от такого поворота дела — добра не помнят.

Сейчас Петрович стал задумываться — может, бросить пить? Не зря же говорят, что и чёрт на старости в монахи подался.