Джунгли. Том 2

Глава 16

— Эй, ссыкуха, долго ещё там? — окликнула Рабнир Гончью, а та оглянулась вместе с пленной Кетти. Переглянувшись между собой, предательница опустила взгляд в землю, склонив голову. — Да тебе я, тебе Гончья! — хохоча с возвышенности, кричала медоед.

— Рабнир, — взревела уставшая от насмешек воительница, — хоть раз назовёшь меня так при Агтулух!..

— И что ты мне сделаешь⁈ — весело хохоча, крикнула в ответ медоед.

— Отрекусь от тебя как от сестры!

— Ой!.. Что? Ты обиделась? П-подожди… не надо! Мы с тобой одной крови! Всяко так Агтулх говорил… — сбегая вниз, решив-таки наконец-то помочь подруге и взять часть её ноши, растерянно заговорила Рабнир. — Чего сразу не сестра…

— А чего сразу Ссыкуха⁈ Ты себя в трансформации не видела! — крикнула Гончья. — Метров шесть ростом, в плечах метра три, не меньше, зубы как остриё копий, рога как железные ветки, ещё и кожа словно панцирь черепаший.

— Я пиздата! — представив себе непобедимого воина, говорит Рабнир.

— Ты чудовище, что не убить, не выебать! — кричит на неё Гончья, и Рабнир, опустив голову, с печалью признает:

— Да… если не выебать, это и вправду печально и страшно, Агтулх точно расстроится. — Рядом с Гончьей захныкала пленная предательница Кетти. Утирая сопли, она руками вытирала глаза, не осмеливаясь даже поглядеть на тех, кого собиралась предать.

— Ты чё скулишь? — рыкнула на неё самая агрессивная и недовольная произошедшим Гончья. — Убивать ж не станем, расскажешь, чего удумали старостам, и продадим тебя как раба, за море, а там живи как сможешь.

Кетти расплакалась ещё сильнее.

— Не хочу, чтобы меня продавали… я думала, мы его опоим снадобьем, он заснёт, потом выкрадем, и мне за это его обещали раз в месяц! Только мой Агтулх, где мы с ним и в соломе…

— Я запрещаю тебе об этом мечтать, сука-предательница! — кричит Рабнир. — Ещё слово о том, где вы с ним в фантазиях, и я вспорю тебе глотку, а после через неё вытяну кишки!

Кетти испуганно замолкла, вновь на полусогнутых припав к земле. Медоед неистовствовала; из-за этих предателей она не только просрала прекраснейший камень и сокровище, путь к сердцу Агтулха, но и вместе с ним свой звериный облик. Теперь всякий раз, когда она осознанно или во сне оборачивалась в зверя, размеры её могли разрушить и убить кого-то неосознанно. Тот же Агтулх Кацет Каутль, оказавшись под ней во время соития, мог быть просто раздавлен из-за её отвлечённости, оргазма и случайного перевоплощения, которые случались с ней периодически. Рабнир бесилась, ей хотелось неистовствовать и в одиночку, в новой форме кинуться на лагерь врага, однако больше побед ей хотелось узнать лишь одно… «Что же скажет любимый Агтулх в момент, когда она подарит этому миру новую жизнь». Рабнир представляла себе этот день как день её собственного второго рождения. Она мечтала о том, чтобы отец её ребёнка не был таким же, как её отец. Она мечтала о том, как Агтулх возьмёт девочку на руки, как прижмёт к себе, как пообещает, что хотя бы раз в сезон будет уделять её наследству утро, день или хотя бы ночь у кровати. Отец Рабнир назвал её неконтролируемой, опасной сукой, и уже в семь лет велел не подходить к нему. Когда Рабнир исполнилось десять, её отец умер, ещё через год в битве погибла мать и две старшие сестры. Потом, спустя пару лет, медоеды стали племенем Чав-Чав. Всё, что Рабнир помнила о своём детстве — это сражения, ярость, гнев, безумие, за которым появлялись горы трупов, пропадали подруги. Почти всю жизнь Рабнир была одна, до того дня, как в споре схлестнулась с Гончьей, проиграла ей, взбесилась, впав в ярость, а после… обнаружила Гончью живой и насмехающейся над собой. Гончья измотала её, заставив гнаться, бежать, ругаться, потом вместо того чтобы пронзить копьём или пилумом, назвала «самой достойной» и протянула руку дружбы. До этого момента Рабнир звали Клыкастой Стервой или Зубами смерти, и только Гончья назвала её «выносливой подругой». Рабнир считала, что только Гончья может её победить в схватке, когда обе теряют привычный лик, хотя по факту у последней не было и шанса, будь медоед хоть чуточку серьёзной.

— Хватит, Рабнир! — с одобрением, глядя на разгневавшуюся подругу, говорит Гончья, и медоед тут же берёт свои эмоции под контроль. После того обращения, появления внутри Рабнир чудовища невиданных размеров, контролировать агрессию медоеду стало ещё тяжелее. Её бесило буквально всё, кроме мыслей, в которых она пребывала с Агтулхом. Словно проклятая, околдованная чем-то, заставляющим искать смерти, она постоянно сама себя раздражала, хотела обернуться в форму демона, и… в то же время, понимая, как опечалит и испугает своим видом Агтулха, испуганная его надуманной реакцией, возвращала эмоции и тело под контроль. Первая причина жить — инстинкт самосохранения, второй — размножение и продолжение рода, что по факту являлось первым и самым важным для каждой женщины и самки. Пока Рабнир была беременна, пока ждала дитя, реакции Агтулха на неё и ребенка, она никак не могла позволить себе выглядеть чудовищем или уродиной. Слишком много сил женщина отдала на поиски столь милого, приятного, нежного, доброго и, даже ни разу не избившего её палкой самца. Он был воплощением её мечтаний, и даже если бы иногда бил, Рабнир лизала бы Агтулха пятки, лишь попроси он об этом. «А ведь он не просил… мой герой», — с придыханием, слезой и гордостью за самца, от которого носит плод, закинув на себя все тяжести — свои, Гончьей и даже пленницы, шла вперёд Рабнир.

Перевалы, ручьи, возвышенности, затем поваленные деревья и трясины с ядовитыми парами, исходящими от спор всякого рода грибо-мучителей (плотоядных видов растений и грибов). Отряд «разведки», нащупав тропу Кетти, по признакам, меткам и запаху, шёл точно в том направлении, где располагался ложный лагерь Кетти. Пусть не главное поселение, но форпост, от которого до столицы оставалось рукой подать. Тропа обнаружилась благодаря Гончьей, её нюху, глазу, а также кем-то оставленной неподалёку кучи дерьма, в которой благодаря острому нюху Гончья распознала многочисленные переработанные ингредиенты, что одновременно могла использовать только гениальный повар и лучшая из женщин (по мнению Гончьей) Тётушка Вера. Гончья, жившая в бесконечной «погоне за хвостом», в Тёте Вере, её старческой спокойности и здравомыслии, увидела ту, которой хотела быть сама. Без битв и убийств, быть той, на кого молятся, кого просят, иногда умоляют и при этом оставаться улыбчивой, спокойной, пусть и тяжело трудящейся, но той, в которой нуждаются. Больше всего на свете Гончья боялась умереть одна, как и требовало племя, в доли от всех, старой, немощной, никому не нужной и тянущей балластом за собой старухой. Ради этого Гончья всегда летела вперёд, следила за телом, фигурой, чтобы подольше быть молодой, нужной, а… оказалось, одно лишь умение заботиться о других, вкусно готовить, следить за чистотой, с лёгкостью способно перекрыть силу, молодость, красоту и охотничьи навыки, достигнутые путём самоубийственных тренировок.

Когда медоед завидовала Гончьей, Гончья завидовала Тёте Вере и медоеду. Одновременно в то время, двоим лучшим воинам завидовало ещё с полтысячи других, так же нашедших в себе огромное число минусов воительниц. Все и каждый находили прекрасное в другом, с болью и ненавистью пожирая себя, отказываясь принимать во внимание собственные преимущества. Лучшая ищейка завидовала поварихе Вере, когда сама повариха, завидовала своей молодой, только-только начавшей осваивать кулинарное дело десятилетней самочке из племени Кетти. «Эх… мне бы твои годы», — с умилением хваля и ругая за дело, с печалью на душе завидовала тётушка. Мир порочен; кто-то успешен, кто-то нет, и все и вся завидуют друг другу, понимают это и, тактично обманывая себя, умалчивают, делая себя несчастными. Гончья больше других думала о «философских мыслях»… или как там свои рассуждения называл Агтулх. Она считала это «мыслью ни о чём», при этом, полюбив данное дело, став называть своим истинным «хобби». Ведь Агтулх хвалил её за мысли, не связанные с охотой, дарующие душе спокойствие. Потому, видя, как в пути напуганно держится пленница, как только и ищет, чтобы сделать что-то, что приведёт её к неминуемой смерти (ведь рядом Рабнир), Гончья решает спросить:

— Ведьма, почему твоё заклятье по нам не ударило?

— Потому что я не ведьма! — испуганно ответила Кетти.

— Да не заливай. Мы ж видели туман, и если ты не ведьма, почему он на тебя не подействовал?

Пленница смолкла. Опустила голову. У неё не было доводов, чтобы логически опровергнуть заявление Гончьей, потому она ответила честно, как есть.

— Я не ведьма! Всё, чего я хотела, — счастье, быть любимой, вырастить жизнь и дать плод, что продолжит существование рода. Я верна себе, я люблю Агтулха и верна вере в него! Просто вы все появились из ниоткуда, отобрали его у нас, у Кетти, тех, чьё будущее он защищает!

— Пасть закрой, — на внезапный вскрик Кетти отозвалась Рабнир. — А то шершня дикого проглотишь. Не случайно… — рука Рабнир застыла у огромного гнезда, закрепившегося на дереве. Летающих, ядовитых, смертоносных шершней, укус каждого из которых мог вызвать летальный исход, в воздухе хватало, однако ни один из них, даже перед угрозой уничтожения гнезда, не осмелился подлететь к Рабнир. Настолько был велик их страх перед существом и той сущностью, что поселилась в ней.

Камень, разбитый случайным выстрелом, был ничем иным, как вместилищем убиенных душ, магическим предметом, который последний «бессмертный» возложил на могилу любимой с целью воскресить ту, и род, что истребив почти всё живое на континенте, однажды восстанет и вновь начнёт править всем и вся!

— Не рычи на неё, Рабнир, — внезапно вступается за пленницу Гончья. — Я-то её понимаю. Тоже ведь не любимица Агтулха. Малышке просто не повезло со статусом.

— А меня это не ебёт, она вор. — отвернувшись, продолжила путь по тропе Рабнир.

— Вот именно! — воскликнула Гончья. — Тебя ебет Агтулх! Причём чаще других, а нас нет. Вот от этого и порождается зависть, жажда к… к богу. Он ведь величественен, красив, добр, и при этом всём тянется к нам, а другие ему не дают.

Слова Гончьей поразили душу пленной Кетти.

— Именно так! — воскликнула она, заставив обоих конвоиров оглянуться. — Вы понимаете меня! Эти старосты, Олай… они ведь имеют детей, в роли той же Кисунь. Те, в свою очередь, имеют свою свиту, а те — своих детей, родных, близких, и в итоге… — кошка печально прошептала. — В итоге нам ничего не достаётся. Усталый, измученный, едва живой самец…

Рабнир полностью остановилась, повернулась к пленнице и спросила:

— Так а что бы для самца изменилось, если бы он попал в руки республики и твои собственные? Ты бы смогла изменить его статус?

Кошка, больше всего стараясь не думать об этом, обманывая себя фантазиями, открывает от удивления рот, затем, обретая осознание, думает о том, что действительно бы случилось с самцом и его будущим. Изнасилования, каждодневные укусы, посасывания, подергивания — его бы выдоила на сухо, до смерти.

— Я…

— Ага, ты… — перебила растерянную пленницу Рабнир. — Ты такая же, как и я, как сказал Агтулх, «наивная дура». Я сильнее тебя, могу перенести любую рану, могу в одиночку выйти против целого отряда таких как ты и победить, при этом самцы всегда меня боялись. Я убийца и зверь, считавшая себя таковой до встречи с Агтулхом. А ты, подруга? — спросила у Гончьей медоед.

— То же самое, — усмехнувшись и признав свою несостоятельность, кивнула она. — На моей памяти самцы выбирали самых обычных. Кто вкусно готовил, кто хорошо шил, делал инструменты, колол дрова, и при этом всегда был рядом. Им плевать, кто срубил дерево, каким трудом его доставили. Им плевать, как убили тот кусок мяса, что они едят, как его разделали, хранили, на чём жарили и готовили. Главной оставалась та, кто вложил этот кусок ему в рот. Самцы — те ещё твари, и если ты не готова конкурировать за их внимание, сдалась, значит ты, наконец-то, познала настоящую суть пути отшельницы.

— Отшельница? — переспросила пленница.

— Именно, — поддержала подругу Рабнир. — Отшельницы всегда одни, всегда в поиске, всегда в деле. Именно от отшельниц зависит ужин, тепло в доме, качество одежды и то, как она встретит завтрашний день.

— Отшельницы — самые сильные из самок, — заявляет Гончья. — И мы, сильнейшие, возвращаясь в племя, всегда можем претендовать на то, что положено сильнейшим. Мы даём слабым племенам мясо, травы, ягоды, головы их врагов, в замен на любовь. Это равноценный обмен.

— Но вам не кажется что этого мало? — почуяв в женщинах родную кровь, спросила пленница.

— Ха-ха… — усмехнулась Гончья. — Именно так. Наверное, именно из-за твоей любви к Агтулх Кацетпт Каутль ты и выжила в этом тумане. Вера защитила нас, любовь закрыла брешь в сердце, и, кстати, твою тоже. Я сразу это поняла, чуйка Гончьей. Хе-хе, только твоих проступков это не покроет.

Пленница удивленно покосилась на Рабнир.

— Вы тоже думаете, что я не убила себя из-за этого, что покланялась Агтулху Кацетпт Каутль?

Медоед с недовольством почесала голову.

— Наверное, хотя по мне лучше бы ты там сама себя заебашила. Меньше конкуренток.

Кетти приуныла.

— Расслабься, — положив руку ей на плечо, говорит Гончья. — Это она так радуется тому, что ты одной с нами веры. Думаю, тебя приставят на суд, там ты расскажешь всё и обо всех, потом Агтулх Кацетпт Каутль, тот кому ты покланяешься, выдаст свой вердикт и отправит тебя чистить туалеты.

— Мда, — фыркнула медоед. — На большее он точно не способен, только лишние пёзды вокруг себя собирает. Хотя у него есть моя!

Пленница, ощущая некое необычное влияние на свой разум и неестественное к пленницам отношение, переспрашивает:

— Меня пощадят? Я ведь хотела его сделать рабом, выдоить, высушить его змею… я ужасна…

Гончья рассмеялась в голос, и даже медоед позволила себе смеяться.

— Ну ты, подруга, даёшь… Думаешь, тут хоть одна из нас об этом не мечтала? — Гончья смеялась, заливным смехом, и даже припала на плечо пленницы. — Дурёха! Тут все самки о таком мечтают, и эта мысль, она как заклятье или проклятье, уравнивает нас всех. Агтулх Кацетпт Каутль — бог. Его семя божественно и плодородно, за без малого месяц он сумел десятерым воительницам подарков напихать. Более того, кое-какие главы из воительниц, вернув себе из плена детей, и вовсе от дел отошли. Мол, помолились, обрюхатились ещё разок и всё, в норы. Вон, эта ваша главная воительница, как её сука там звали?.. — взглянув на Рабнир, спросила Гончья.

— Я-то по чём знаю? Они все на одно лицо. Зеленые глаза, чёрный хвост, слабые… — ответила Рабнир.

Хотя пленница и поняла, о ком речь, но промолчала, понимающе закивав.

— А… так ты поняла? — переспросив Гончья, продолжила, — ну так вот, вот эта пизда, получив подарок, вернув детей, тупо свалила. Олай очень бесилась, злилась, в итоге, даже к делу Кисунь, которой не доверяла, вернула. Так сильно на всех повлияло поведение Агтулха.

— Но Кисунь ведь верна Агтулху⁉ — удивившись невозможному, зная, как староста относилась к дочери и «иноземцам», спросила пленница.

— Да, и Олай это знает, однако теперь у старой стервы нет больше той власти. Ведь в совете появился Добрыня, Беа, Панцу, Чав-Чав, Гончьи и ещё с десяток племен, что уже способны, если не сожрать, то довести Кетти до предсмертного состояния в случае мятежа и внутренней бойни, — деловито пересказывает слова целительницы Марии Гончья. — Сейчас всё зависит от одного. Не воительниц, не охотниц, не собирательниц и не старейшин. Всё зависит от того, кто уравнивает всех их в правах — Агтулх Кацетпт Каутль. На нём держится мир, и, кажется мне, более в мире нет той силы, что сможет этот его мир пошатнуть.