Долгие северные ночи

Глава 3

На Гарика периодически нападали. Удовольствия он от этого точно не получал, но и настоящего ужаса давно уже не испытывал. Жизнь научила его: если не убили сразу, есть еще шанс спастись. К тому же нападение нападению рознь: порой все сводилось к тому, что его просто пытались втянуть в пьяную драку, однако бывали и случаи, когда его оглушали и бросали в багажник машины. Все это он описывал как «маленькие сложности жизни профайлера».

Нынешний случай по своей личной шкале проблем он оценивал как нечто среднее. Нападавший вооружен ножом, на Гарике плотная куртка, бить его явно будут нетвердой рукой, так что он вряд ли погибнет, а может, вообще не пострадает. Но при этом человек, стоящий рядом с ним, далеко не трезв, запах быстро распространяется даже в морозном воздухе, и нож с длинным лезвием, это не какая-нибудь игрушка из швейцарского набора «всё на одном брелке, включая швейную машинку». Есть шанс, что он ударит достаточно сильно, что заденет артерию… Глупая смерть – по-прежнему смерть, и Гарик решил не нарываться.

Да и потом, такая решительность со стороны врага, который недавно казался холодным и расчетливым, интриговала. В отражении на стекле автомобиля Гарик уже видел, что за ним явился Давид, агент ныне покойного Никиты Маршалова, собственной персоной. Не шестерку какую прислал, сам пришел! Тут сразу так много вопросов…

Как он вообще узнал? Таша не успела бы ему сообщить, ее Гарик действительно застал врасплох, и не похоже, что она рвалась общаться с продюсером, втянувшим ее в мутную историю. Но даже если бы она решила позвонить ему в припадке честности, он не приехал бы так быстро. Если он, конечно, не устроил себе уголок для слез рядом с мемориалом Никите! Скорее всего, он или камеру возле ее квартиры установил, или консьержу приплачивал, или все сразу. Тогда у него было время добраться сюда.

Но почему все-таки сам? Мог бы позвонить кому-то, нанять… То, что он сотворил с Никитой, намекает, что планировать он умеет. Это потому, что он пьян – или он выпил для храбрости, потому что понимает, в какую яму загоняет себя, нападая на Гарика лично?

До этого момента профайлер не общался с ним, ему приходилось довольствоваться предварительным портретом. Давид представлялся ему или садистом, наслаждающимся своей властью, или профессионалом, для которого смерть – лишь один из способов добиться своего.

Но теперь за спиной у Гарика стоял раскрасневшийся толстяк, сжимающий дрожащими руками нож. Давид не мог скрыть, что не хочет всем этим заниматься… Никакой он не психопат и не криминальный гений. Похоже, он из тех преступников, которые переступают черту случайно: убийство Никиты стало для него началом неконтролируемого падения.

Гарику нужно было знать наверняка, понять, с чего все началось на самом деле. Поэтому он послушно поднял вверх руки, хотя видел как минимум три способа обезвредить Давида здесь и сейчас.

– Да опусти ты! – Продюсер легонько стукнул по его руке. – Люди пялиться начнут!

– Если ты меня зарежешь, они даже ахнут на средней громкости, – доверительно сообщил Гарик.

– Ты издеваешься надо мной? Я тебя порежу сейчас!

– Я об этом и говорю…

– Шагай давай!

Они могли бы взять машину Гарика, но такой вариант Давиду не понравился. Он заставил пленника перейти к его автомобилю, черной «Тойоте», припаркованной с нарушением всех возможных правил, явно впопыхах.

Гарик допускал, что ему снова предстоит отправиться в багажник, но нет, даже пьяный мозг Давида сообразил, что картина получится какая-то нетривиальная для буднего дня. Он распахнул перед Гариком дверцу водительского места.

– Давай за руль!

– Я водить не умею, – грустно сообщил Гарик.

Давид замер, явно растерянный, пытаясь понять, как же быть теперь. Потом до него все-таки дошло, что Гарик приехал один, на собственном автомобиле, а это что-то да значит, и продюсер снова выставил вперед нож:

– Не шути со мной!

– Ладно! – Гарик забрался в салон и демонстративно громко хлопнул дверцей.

Пока Давид спешил к пассажирскому месту, профайлер снова мог удрать – просто завести мотор и ехать, а мог бы запереться внутри. Но продюсер упустил и этот момент. Он нервничал все сильнее, обильно потел, то доставал телефон, то убирал: ему хотелось помощи, но он не знал, кому позвонить в такой ситуации.

И все равно он не отступал, он велел Гарику вести машину. Адрес не назвал, просто указывал направление. Он действовал спонтанно, решение принял слишком быстро, теперь пытался определить, что тут можно сделать, и понимал, что ничего.

– Надо было позволить мне уйти, – подсказал Гарик.

– Чего? – рассеянно переспросил Давид.

– Там, на парковке. Посмотреть, в какую машину я сяду, записать номер, пробить по базе. Выяснить, где я живу, и ночью перерезать горло, что-нибудь в таком готичном ключе. Неужели так сложно?

– Ты совсем идиот? – поразился продюсер, от удивления чуть не выпустивший нож.

– Говоришь как моя мать, – вздохнул Гарик. – Слушай, раз я все равно умру, может, расскажешь мне, что произошло?

– Да не умрешь ты, если будешь делать все как я скажу!

– Ага, конечно. Тебе выгодно, чтобы я верил в это и не рыпался там, где тебя сразу схватят. Для убийства требуется более уединенное место.

– Сказал же, что не буду убивать!

– А лицо зачем засветил? Я в суд пойти могу.

– Никуда ты не пойдешь! Почему ты вообще нарываешься?

– Да так, осенняя хандра на декабрь перекинулась.

На самом деле у Гарика была куда более прозаичная причина провоцировать своего похитителя. Он прекрасно понимал: пока он за рулем, Давид его не тронет. Поэтому он пользовался моментом, чтобы окончательно вывести продюсера из душевного равновесия, заставить совершить глупость и воспользоваться этим.

Так что Давид должен был укрепиться в понимании: Гарика обязательно нужно убить, договориться с ним не получится.

Нехитрый план сработал довольно быстро: Давид скомандовал ему перестроиться из крайней правой в крайнюю левую так резко, что водитель соседнего «БМВ» чуть рулем не подавился от такой наглости. Гарик неплохо знал этот район и без труда просчитал, что они направляются в промышленную зону. Тихую. Безлюдную. Такую, как надо.

На предсказуемость планов Давида указывало еще и то, что продюсера трясло все больше. Он уже держался за нож обеими руками, чтобы хоть как-то скрыть нервную дрожь. Потел он так, что, казалось, скоро и куртка намокнет, а дыхание участилось без причины. Ему бы успокоиться, а то в обморок хлопнется до того, как совершит преступное деяние… Кого тут убивать везут, в конце концов?

Гарик до последнего беспокоился, что Давид не справится, все-таки позовет на помощь кого-нибудь более адекватного, и тогда ситуация станет совсем уж неприятной. Но нет, продюсера уже захлестнула решимость покончить со всем своими руками. Он все-таки велел остановить машину в какой-то подворотне и выйти.

Гарик послушно покинул автомобиль и замер с поднятыми руками. Давид приблизился к нему на дрожащих ногах и зачем-то нацепил нервную улыбку, больше похожую на лицевой спазм.

– Я все-таки решил объяснить тебе, что случилось, – объявил он, явно надеясь заболтать жертву, как показывают в кино, чтобы сопротивления не было до последнего.

Профайлер не стал намекать, что истину возле мусорных баков не открывают. Он, уже приучивший Давида к своему смирению, на сей раз напал первым. Даже если бы они оба были трезвы, Гарик все равно двигался бы быстрее, а у соперника, который и стоит-то нетвердо, шансов не было вообще.

Давид, похоже, не успел до конца осознать, что произошло. Вот у него было оружие – а вот нет, и он обиженно смотрит на свою руку. Он даже собирался возмутиться, да не получилось: удар рукоятью ножа в висок этому не способствует. Продюсер грузным кулем рухнул на асфальт, и Гарик тут же проверил пульс, осмотрел место удара. Он знал, что Давид отключится, боялся скорее причинить слишком серьезный вред. Но, вроде, обошлось: пульс стабильный, дыхание даже выровнялось немного, ссадины нет, хотя синяк продюсер в качестве сувенира получит, может, даже легкое сотрясение… Ничего, будет потом сокамерникам рассказывать, как целый отряд спецназовцев почти победил!

Однако, чтобы он оказался в камере и задержался там, Гарику предстояло постараться, ничего еще не закончилось.

Он кое-как запихал грузного продюсера на пассажирское кресло и пристегнул ремнем. После этого Гарик вплотную занялся телефоном похитителя: ему нужно было вычислить адрес Давида. Это оказалось несложно – просто проверить данные, вбитые в приложения доставки. Элитный жилой комплекс, конечно же, наверняка хватает и камер, и охраны… Ну да и ладно, план Гарика учитывал это с самого начала.

Дорога отняла всего полчаса, за это время профайлер как раз проработал детали, поэтому дальше мог действовать уверенно, без единой паузы. Он аккуратно припарковал автомобиль, соседи должны были увидеть, что он не спешит и не нервничает. После этого он вытащил Давида и взвалил на плечо, предварительно переложив его ключи в свой карман.

Людей во дворе хватало, на Гарика косились с нескрываемым любопытством, а он невозмутимо шел вперед, не стараясь ни спрятаться, ни ускориться. Он кое-как протащил своего пухлого спутника в подъезд, готовился отчитаться перед охраной, но тут охраны как раз не было. Этот момент судьба решила уравновесить соседкой с активной гражданской позицией – женщиной неопределенного возраста, которая, казалось, ждала своего часа под почтовыми ящиками.

– Вы еще кто? – подозрительно прищурилась она. – И что с Давидом?!

– Принял слишком много, – сообщил Гарик.

Продюсер невольно помог ему, постепенно заполняя подъезд ароматом перебродившего пойла. В остальном же он выглядел невредимым, ну а что вывалялся в грязи, любезно предоставленной подворотней, так это для пьяного еще предсказуемый минимум.

Похоже, такое Давид проделывал не раз, потому что женщина презрительно поморщилась:

– Что-то он зачастил в последнее время! Так, а вы ему кто?

– Я ему, к счастью, никто. Я работаю в сервисе «Трезвый водитель», меня по просьбе клиента вызвал администратор бара.

– Как-то это подозрительно!

– Откуда бы я еще узнал адрес?

Этот нехитрый аргумент все-таки успокоил женщину: действительно, преступнику ведь адрес никто не скажет! Она лишь бросила:

– Проследите, чтобы он не заблевал лифт!

– Обязательно. У меня для таких случаев есть целый пакет с пакетами.

– Рада, что вам смешно, а нам тут жить!

Гарик начинал опасаться, что она потянется за ними в лифт, чтобы лично убедиться в неприкосновенности кабины, но нет, женщина все-таки вспомнила, что у нее своя жизнь и свои дела.

Встреча с ней подкинула еще одну интересную деталь: похоже, Давид начал прикладываться к бутылке недавно, как раз совпадает с моментом гибели Никиты. Еще одно доказательство, что убийство было спонтанным и нежеланным. Тем не менее, Никита перед смертью чего-то боялся, так что та встреча изначально не могла быть мирной.

Добравшись до нужной квартиры, Гарик первым делом убедился, что внутри никого нет. Тут повезло, и все же профайлер запер дверь еще и на цепочку, чтобы сюда не ввалилась какая-нибудь приходящая горничная. После этого он связал Давида и заткнул пленнику рот, он, в отличие от Матвея, разбирался в медицине плохо и слабо представлял, когда человек может прийти в себя после такого удара. А теперь – пожалуйста, пусть приходит, поорет в свернутый носок и успокоится.

В одной из комнат, припорошенных внушительным слоем мусора, Гарик обнаружил ноутбук. Вопреки заветам фильмов и сериалов, никакого пароля там не было, устройство можно было включить и работать. Но заниматься этим лично Гарик не собирался, он сразу же набрал номер одного заинтересованного в этой истории хакера.

Юдзи оказанному доверию был не рад, он сразу же простонал в трубку:

– Совсем двинулся? Три часа утра!

– Дня.

– Утра!

– Тогда сегодня ты жаворонок. Помнишь, ты мне дал такую мелкую штуку, которую нужно подключить к компьютеру, чтобы ты в нем легко порылся?

– Я сейчас заказы не принимаю!

– Да, ты их уже раздавать начал! Я как раз занят твоим делом, так что разлепляй веки и начинай работать.

Юдзи продолжал ворчать, но это скорее по привычке. Небольшое устройство, похожее на карту памяти, начало мигать красным огоньком через пару секунд после того, как оказалось в порте. Гарик счел это достаточным доказательством работы и больше на дела компьютерные не отвлекался.

Ему и вне виртуального мира было чем заняться. Мусор, заполнявший квартиру Давида, был неоднородным: пустые упаковки, грязная одежда, наспех порванные документы. Если бы продюсер обзавелся шредером, о бумагах можно было бы забыть. Но рвал он их лениво, на крупные фрагменты, и Гарику хватило непривычного терпения, чтобы многое восстановить.

Это было любопытно… И указывало не в том направлении, которого ожидал Гарик. Профайлер допускал, что если Никиту и убили, то из личной неприязни или профессиональных интересов. Какие еще варианты?

А варианты были.

Он начал догадываться, что происходит, уже по бумагам. Через пару часов отзвонился ошеломленный, проснувшийся и наладивший новый голосовой фильтр Юдзи. Хакер наверняка думал, что прямо сейчас шокирует собеседника, откроет ему нечто принципиально новое, а на самом деле просто расставил все точки над i.

Давид пришел в себя ближе к вечеру. Быть связанным ему определенно не понравилось, но по этому поводу он мог разве что извиваться, как гигантская округлая гусеница. Гарик легко игнорировал бы его и час, и два, если бы захотел, но сейчас им как раз было о чем поговорить. Профайлер натянул одноразовые перчатки и только потом освободил Давида от импровизированного кляпа.

– Ты покойник! – тут же заявил продюсер. – Ты понял?!

– Все мы покойники, вопрос только в перспективе, – философски рассудил Гарик. – А ты сиделец, и это звание ты получишь гораздо раньше, чем я отправлюсь на тот свет.

– Будешь мне ментами грозить? За то, что я напал на тебя? Да ты бы вызвал их сразу, если бы мог, а теперь ничего не докажешь! Это я тебя посадить могу!

– Нет, наше с тобой общение до суда не дойдет. Присядешь ты за то, что сделал с Никитой Маршаловым.

Давид замер, но только на мгновение. Срываться он больше не собирался, просто прожигал профайлера ненавидящим взглядом.

– Я работал с Никитой – вот и все, что я с ним сделал!

– Его полет из окна был каким-то проектом?

– Это был несчастный случай!

– Нет, официальную версию мне пересказывать не надо, – покачал головой Гарик. – Меня интересует правда о том вечере – в деталях. Есть то, что я не могу просчитать, а знать все равно хочется.

– Я не убивал Никиту! Зачем мне это?

Гарик помахал у него под носом одним из склеенных документов. Давид замер, как мелкий зверек, разглядевший свет приближающихся фар и только теперь осознавший, что он, вообще-то, на скоростном шоссе. Похоже, даже протрезвел от ужаса… Это к лучшему.

– Ты с ним и правда долго работал, – с готовностью подтвердил Гарик. – И по этой же причине у тебя был доступ ко всем его документам. Ксерокопию паспорта сделать? Пожалуйста. Думаю, и по банковским реквизитам вопросов не было. Его подпись подделать – вообще задача для дошкольника, проще только крестик поставить. Он доверял тебе, потому что был уверен: ну что ты ему сделаешь, кредит на его имя возьмешь? А зачем, если ты явно небедный парень? Ну и ты, конечно, не объяснял подопечному из провинции, что такое офшорные компании.

– Я и сам не знаю, что это такое! – опомнился продюсер.

– А это та штука, которую ты оформил на Никиту. Я пока не могу точно сказать и уж тем более доказать в суде, для чего именно они были тебе нужны. Над этим сейчас работает один мой приятель. Но мы с ним оба склонны считать, что ты отмывал деньги для очень солидных людей, и это приносило тебе куда больший доход, чем праведные продюсерские дела.

– Я не понимаю, о чем ты… – повторил Давид уже без прежней уверенности. Он просто не знал, что еще сказать.

– А я о том, что это очень удобно: иметь столько относительно юных наивных провинциалов под рукой. Ставящих подпись на все, что ты подсунешь. Абсолютно доверяющих тебе. Я ведь вижу, что ты под этот маленький уютный бизнес чуть ли не всех, с кем у тебя агентские договоры есть, припахал. И жилось тебе легко и радостно, пока с Никитой не вышла осечка. Он каким-то образом узнал о том, что он, оказывается, уважаемый бизнесмен. А поскольку в робкие тридцать три годика он вышел из состояния полной наивности, он заволновался. Только вот он не знал, что с таким делать, как не предстать твоим сообщником. Он начал избегать тебя и искать толкового юриста. Ты тоже не дурак, соотнес одно с другим и заставил его замолчать.

– Этого не было! Ты ничего не докажешь!

– Так не было или не докажу? – уточнил Гарик. – Ну, смотри… Твое баловство с офшорами, считай, уже доказано. С убийством будет сложнее, но и тут нет ничего невозможного. Изначально смерть Никиты приняли за несчастный случай, потому что у людей, находившихся той ночью рядом с ним, не было причин его убивать. Теперь мотив появился, и полиция возьмется за дело иначе. Отследят записи с камер, надавят на Ташу, и она смешно лопнет и прольется откровениями – в общей сложности этого будет достаточно. Тогда ты получишь по полной, но и это не твоя главная проблема.

– А что тогда? – растерялся Давид, который все-таки не протрезвел до конца и едва успевал за потоком обрушивающейся на него информации.

– Детишки.

– Какие еще детишки?..

– Фан-клуб Никиты, – пояснил профайлер. – Именно они меня наняли. Чтобы убить тебя, кстати. Но я такого не делаю, я сказал, что просто назову им имя того, кто виновен в смерти Никиты, а дальше уж пусть сами разбираются.

– Это бред какой-то!

– Ты думаешь? Совесть у них еще не развилась до конца, нужную сумму они соберут количеством. А если среди ценителей творчества Никиты найдутся люди взрослее и богаче, тебе станет совсем невесело. Причем пока речь идет только об экономических преступлениях, твой адвокат сможет добиться подписки о невыезде, ты попытаешься жить прежней жизнью… И защитить тебя уже никто не сможет.

На этом этапе Гарик заметно исказил реальность. За экономическое преступление такого масштаба никто не освободил бы Давида из-под стражи. Но у профайлера было не так много вариантов, ему нужно было пользоваться последними часами шока и опьянения собеседника. Потому что когда Давид окончательно придет в себя, вытрясти из него правду будет куда сложнее. Да и результаты нынешнего диковатого допроса очень сложно использовать в суде, но Гарик знал: когда история известна, нужно ее только доказать, дело идет быстрее и проще.

Пусть и не сразу, но ему все-таки удалось дожать продюсера – подбросив тому замечательную возможность на правах первого, кто пошел на сделку со следствием, перекинуть вину на товарища. Давид все-таки заговорил.

Он действительно был вовлечен в мошенническую схему с офшорными компаниями и действительно использовал для этого данные начинающих артистов, которые даже не догадывались, что чем-то там владеют на международном уровне. Они и не должны были знать, пока все шло хорошо, это не причиняло им вреда. Кандидаты на пожизненное заключение были защищены неведением и обожали своего агента.

Возможно, так продолжалось бы и дальше, но Давид, как это часть бывает с людьми, в которых наглость побеждает разум, поверил, что он великолепен и неуязвим. Ему захотелось чего-то большего, чем роль посредника у больших боссов. Остатки его совести понимали, что он всего лишь преступник, да еще и подставляющий других. Но такая роль его не устраивала, он достиг возраста, когда внутренние кризисы – не редкость, и ему захотелось доказать свою значимость.

Поэтому он выбрал для себя романтичный образ: борец с системой. Собственно, против системы он идейно ничего не имел, он в ней всю жизнь прожил сыто и комфортно. Но быть борцом – совсем не то же самое, что быть торгашом. Правда, рисковать лично собой Давид даже не собирался, он просто начал переводить деньги запрещенным на его родине организациям. Он выбирал их по частоте появления в массмедиа, ему казалось: чем скандальнее – тем солиднее. Порой он даже не разбирался, чем именно занимаются те, кому он отсыпал щедрые донаты.

Сперва опасная игра завораживала его, потом приелась. Давида начало не устраивать то, что о его подвигах только он и знает. Ему хотелось, чтобы им восхищались, а быть пойманным не хотелось, так что он вынужденно молчал – и это все больше его раздражало.

Никита Маршалов просто оказался не в том месте не в то время. Они с Давидом были на одной вечеринке, Давид уже едва держался на ногах, а Никита вдруг поддержал ту самую систему, которую его агент теперь подгрызал. И Давид решил убить двух зайцев одним выстрелом: похвастаться, что он меняет судьбы мира, и поиздеваться над Никитой, показать тому, что от его имени давно уже получают деньги люди, которых он презирает.

Так Никита и узнал про офшорные компании и незаконные переводы. Он, в отличие от Давида, был трезв и пришел в ужас. Именно тогда он начал разыскивать юриста, который помог бы ему выбраться из этой ямы. Никита понимал: где большие деньги – там большие проблемы, которые не ограничиваются одним лишь Давидом. Маршалов даже подумывал пойти в полицию, но так и не решился как раз из-за переводов: он боялся, что его обвинят в том, на что он был не в состоянии повлиять. Паника нарастала, он не мог избавиться от ощущения, что попал в безвыходную ситуацию. Поэтому он и снимал те странные ролики для фанатов, простодушно полагая, что это способно стать хоть какой-то подстраховкой для него.

Между тем Давид протрезвел и в полной мере осознал, что натворил. Тогда, под влиянием момента, он сам себе казался неуязвимым. Теперь же он понимал: не только он может погубить Никиту, противоположная ситуация тоже возможна.

Для начала он попытался поговорить с подопечным, но тот изо всех сил избегал его. Они пересекались разве что в студиях и на съемочной площадке, однако там Давид не рискнул бы откровенничать. Он попытался настоять на разговоре, и Никита вроде как не отказывался – и не соглашался. Ситуация все стремительней катилась непонятно куда.

Именно тогда Давид и прибег к помощи Вадима – того самого артиста, который тоже был в квартире в ночь смерти Никиты. Выбор был не случайным: агент прекрасно знал своих подопечных и привлек того, кого уже не раз забирал из «обезьянника» после очередной пьяной драки.

– Я так понимаю, он тоже узнал, что у него там офшорная империя самообразовалась, как плесень в душевой? – сухо уточнил Гарик.

– Ну да… Но ему я сразу пообещал часть прибыли, он даже счастлив был!

– Его счастье меня не интересует, мне важнее другое: вовлекая в дело этого упыря, ты сразу знал, что будет кровь.

Чувствовалось, что Давиду по привычке хочется возразить, но он и сам понимал, насколько это глупо сейчас. Пришлось признаваться:

– Да… Я догадывался. Но что еще мне оставалось?! Никита не хотел говорить, понятно, что с ним цивилизованные методы не сработали бы!

В этот момент Гарик внимательно наблюдал за собеседником, пытаясь определить: понимает ли Давид всю чудовищность того, что несет? Нет, не похоже. Он привык считать себя единственным положительным персонажем той истории, в которую он превратил свою жизнь. Следовательно, он всегда прав, а те, кто ему мешает, заслуживают любой участи, которую он для них выберет.

При этом он действительно не планировал убивать Никиту, но не из жалости, а из трусости. Он понимал, какой скандал последует за убийством, какой риск это принесет. Нет, ему куда выгоднее было заставить Маршалова замолчать, а впредь действовать осторожней.

Именно поэтому он уверенно втянул в дело Ташу. Она не знала и половины того, что происходит на самом деле. Да она и не рвалась, она просто не хотела ссориться с Давидом. Она свое дело сделала: заманила Никиту в ловушку, а потом с радостью ускакала из квартиры. Ей казалось: если она не увидит того, что произойдет, наказывать ее не за что.

Да так бы и было, если бы все прошло строго по плану Давида, однако ситуация очень быстро вышла из-под контроля. Вадим начал драку, только вот Никита не смирился с избиением, он сопротивлялся – и слабым он не был. На него пришлось наброситься и Давиду, который до последнего надеялся отсидеться в стороне.

– Но сильнее бил Вадим! – тут же подчеркнул продюсер. – Я скорее держал… Да и то чуть-чуть… Там была такая суматоха, Никита угрожал мне, я опасался за свою жизнь!

– Так, это пока законсервируй, адвокату своему передашь, – велел Гарик. – Мне не интересно. Ты мне вот что скажи… Когда вы поняли, что должны его убить?

– Да мы как-то не подумали… Все получилось само собой…

– Сам собой убился?

– Это не смешно!

– Хорошо, что ты начинаешь это понимать.

Никита не просто сопротивлялся, ему удалось нанести пару удачных ударов, он почти добрался до двери. Это окончательно взбесило и без того несдержанного Вадима, он подхватил с полки какую-то каменную статуэтку, бил уже ей… Давид сейчас клялся, что умолял подельника остановиться, но Гарик предполагал: на самом деле этот трус просто ждал в стороне, чем же дело кончится.

А дело кончилось множественными травмами, среди которых были сломанная челюсть и выбитый правый глаз. Стало ясно, что к прежней жизни Никита уже не вернется никогда, и молчать он вряд ли будет. Тогда Вадим – конечно же, единолично! – решил выкинуть его из окна так, чтобы Никита упал на каменную конструкцию, способную окончательно изуродовать его тело и скрыть следы драки.

– Почему он был пьян? – спросил Гарик.

– Вадим заставил его выпить… Ну, что нашел в баре, то и заставил, влил в него просто…

Нужно было сдержаться, остаться профессионалом, не реагировать эмоционально – и не поддаваться растущему желанию придушить этого трясущегося слизня своими руками. Может, Матвей и справился бы… Гарик тоже справился, но частично: он сжал горло продюсера, припер к стенке, заглянул в глаза так, что Давид просто не мог отвернуться.

– Ты понимаешь, что он чувствовал, когда вы ему в сломанную челюсть это пойло вливали?

– Это не я! Это Ва…

– Ты! Без тебя этого не было бы, и твой друг Вадим оставался бы обычным барным быдлом. Но в итоге вы человека убили, который, в отличие от вас, уродов, жил честно.

– Это все ошибка! Ты обещал меня не трогать!

– Я обещал тебя не убивать. Это немного другое.

Гарик все-таки не сдержался, он чуть отодвинул Давида от стены, только чтобы ударить об нее головой. Этого хватило, чтобы глаза заплаканного вершителя судеб закатились, и он снова осел на пол. Правда, удар получился слабоват, и Гарик допускал, что причина обморока скорее в нервном срыве… Но какая уже разница?

Он стянул перчатки, прошел в соседнюю комнату, чтобы даже не смотреть на Давида, и только там набрал номер Форсова.

– Босс, это я… Я тут завершил расследование… Ну, вы как бы не поручали – но я как бы все равно расследовал… Короче, то, что начиналось «на отвяжись», в итоге вышло на международный уровень. Я молодец и всех разоблачил, но методами, которые обеспечат мне лет пять, если сюда приедут неправильные полицейские. Так что вы, пожалуйста, сделайте как-нибудь так, чтобы приехали правильные и победителей действительно не судили.

* * *

Николай Форсов не раз повторял своим ученикам: одна из самых страшных ловушек – это ловушка мышления. Потому что западню извне легче заметить, осознать, а потом бороться с ней. Ловушка мышления лишает такой возможности, она искажает восприятие реальности, и ты начинаешь метаться, потому что ни один из подобранных тобой вариантов решения проблемы не подходит.

Но рассуждать об этом в теории легко, сложнее не попасться в эту ловушку. Такое Форсов тоже неохотно признавал. Даже он, в своем возрасте, со своим опытом, не был защищен от подобного исхода. Ну и его ученики тоже то и дело попадались… Особенность нынешней ситуации была разве что в том, что попались сразу двое – и в две ловушки. Конечно, не факт, что это так уж сильно повлияло на расследование. Ловушка мышления означала, что два сценария они оставили без внимания, от двух версий отмахнулись. Если эти версии ложные, ничего не изменится. Однако если хотя бы одна ведет к истине, это может быть как раз тот след, который они искали! Оставлять их без внимания Таиса в любом случае не собиралась, именно поэтому она покинула Матвея на улице, продолжая размышлять.

Ошибка номер один – они решили, что сложная авария, после которой мотоциклист остался инвалидом, автоматически означает уничтожение мотоцикла, на котором он ехал. Так ведь это неверно! Бывали аварии, и нередко, где машина сразу отлетала на обочину, падала в какой-нибудь мягкий землистый кювет, и вся кровь водителя проливалась на асфальт, все раны он получал из-за объектов, оказавшихся на его пути. К тому же металл куда крепче человеческой плоти. И даже при том, что случилось с Григорием, не факт, что семья Мальцевых лишилась мотоцикла.

Ошибка номер два – верить, что семидесятилетняя женщина немощна по умолчанию. Их сбило с толку то, что они получили эту информацию от Ольги, у которой вроде как не было причин врать. Но она не врала, она совершенно искренне заблуждалась. Если Елена убедила ее в своей слабости, в какой-то момент невестка и вовсе прекратила бы к ней присматриваться. Да и стереотипы при упоминании цифры семьдесят велят немедленно представить старушку в потрепанном платочке, которую где-то вдоль забора гоняет ветер.

А бывает по-разному. Поэтому разговор с Еленой Таиса доверила Матвею, она решила сосредоточиться на косвенных уликах. Она нашла в интернете информацию об аварии, в которую попал Григорий, если знать точную дату, сделать это на специализированных порталах не так уж сложно. Некоторые из них заблюривали номер мотоцикла, но Таиса все-таки нашла фотографию, где его хорошо видно.

Поэтому теперь она бродила по ближайшим к жилищу Мальцевых дворам и осматривала все попадавшиеся на пути мотоциклы – и стоящие просто так, и уже укутанные чехлами на зиму. Заглядывать под чехлы она не стеснялась, она знала: мало кто готов делать замечание открыто, если речь идет о чужом имуществе. А если о своем, у нее была наготове легенда.

Но заниматься сочинительством не пришлось, ее маленький рейд никто из местных не заметил. Это не обещало ей успех, она все равно могла ошибиться, ничего не найти… Однако она нашла.

Нужный ей мотоцикл был спрятан под чехлом. Но если другие двухколесные машины укрыли заботливо, блокировали специальными канатами или цепями, чтобы усилить безопасность, то этот защитили кое-как. Как будто человек, который это делал, не хотел, чтобы его видели рядом с собственным байком, или просто куда-то торопился.

Так что Таисе несложно было добраться до номера, который полностью совпадал с номером мотоцикла Григория Мальцева, и это было лишь первым из открытий. Вторым оказалось то, что кто-то восстановил машину. На мотоцикле все еще просматривались глубокие вмятины и царапины, напоминающие о том страшном падении. Но при этом чувствовалось, что это скорее внешние дефекты, все проблемы, мешающие езде, устранили, и снова набрать скорость было бы несложно.

И кто-то явно это сделал. Григорий попал в аварию летом, да и времени прошло многовато. В момент, когда мотоцикл перевозили на ремонт, все, что осталось на колесах, должно было осыпаться. Теперь же на шинах просматривалась свежая грязь, а среди спиц застрял одинокий черный лист.

Очень похожий на те, что устилали улицы вокруг места проведения свадьбы. И Таиса не могла доказать, что лист оттуда, никак, однако это было действительно важной зацепкой. Матвей не верил, что Елена сумела бы мелькнуть перед свидетелями здесь, а потом минут за двадцать оказаться в точке поджога? Ну, как минимум один способ был!

Таиса решила сделать ставку на наглость. В их троице больше всех этот метод любил Гарик, но и она не сторонилась. Да и вообще, она не в суде, ей не нужно доказывать, что Елена виновна, законными методами. Куда интересней было убедить саму Елену, что профайлеры знают правду, и посмотреть, не сделает ли подозреваемая какую-нибудь глупость.

Правда, даже при наиболее удачном раскладе Таиса ожидала чего-нибудь чуть более… бытового. Например, что Елена охнет, побледнеет, попытается изобразить сердечный приступ – по старой схеме. К чему профайлер точно не готовилась, так это к прыжку из окна!

Таиса замерла, не зная, как реагировать. Не почудилось ли ей вообще? Что это за старушка-супергерой под чехлом из махрового халата? Так же не бывает!

Матвей, пожалуй, согласился бы с тем, что не бывает. Но отреагировал он все равно куда быстрее: он замер всего на секунду, а потом последовал за Еленой с не меньшей ловкостью. Однако в его случае это хотя бы понятно, он молодой тренированный мужчина! А как это сотворила тоненькая пожилая женщина? Или это вообще не она, а кто-то, притворяющийся ею?

Таиса подбежала к окну, оставшемуся открытым. Прыгать она не собиралась, у нее было вполне здравое отношение к своим способностям в паркуре. Она лишь убедилась, что там, на мокром асфальте, не лежат два изломанных тела… Нет, тел в зоне видимости уже не было. Ни живых, ни мертвых. Таиса без труда разглядела, что прямо под окном расположен открытый балкон, с которого нетрудно перебраться на ржавую пожарную лестницу. Опять же, это легко мог сделать Матвей… А как такое провернула Елена?

Видимо, хорошо, раз он до сих пор ее не догнал.

Таисе хотелось помочь своему спутнику, но она знала, что бегом этого точно не добьется. Да она даже не знает, куда бежать! Поэтому она предпочла остаться в квартире, чтобы разобраться в случившемся.

Жилище Елены не отличалось ничем особенным… кроме легко распахивающегося окна, разумеется. В остальном же все самое обычное: мебель, нейтральные обои, неплохой телевизор. Ничего нового, ничего древнего, семейное гнездо типичных представителей среднего класса.

Одна из спален принадлежала Григорию. Тут даже осматриваться не надо, чтобы понять это, достаточно войти – и в нос сразу бьет густой, тяжелый запах лекарств. У него не было какого-то источника, он давно пропитал здесь все вокруг, и вывести его способен разве что ремонт… или пожар.

Хотя чувствовалось, что Елена не хотела превращать личное пространство сына в больничную палату. Она отдала ему самую большую комнату в квартире, раньше он наверняка жил тут с женой. Она регулярно убирала. Она следила за тем, чтобы его одежда не становилась заношенной, а вещи, окружающие его, дряхлыми. И все же спорить с природой она не могла: никакая материнская забота не сумела бы вернуть то, что отняла настолько грандиозная травма.

Напоминаний о прошлой жизни тут хватало – но только жизни с матерью. Казалось, что Елену не покидала маниакальная идея: покрыть все видимое пространство стен фотографиями. Поэтому Григорий был здесь всяким – маленьким мальчиком, задумчиво рассматривающим гигантскую телефонную трубку, нескладным подростком, ловко балансирующим на велосипеде, байкером, студентом, путешественником… И сыном – снова и снова. Кем угодно, но не мужем. Любопытней всего то, что среди фотографий встречались групповые снимки, на которых Григорий прижимал к себе девушек совсем не по-дружески. Однако среди них не было Ольги, никогда. Елена вырезала годы брака из его жизни хирургически, стерла само напоминание о том, что у него была жена, оставила отголоски только для виду, в коридоре, но не в месте, где он проводил большую часть времени.

Это плохо – и это же хорошо. Он должен был забыть! Даже короткая беседа показала, что с памятью у него беда. И если его избавили ото всех напоминаний об Ольге, то, что он с канистрой бензина побежал мстить, представлялось еще более сомнительным, чем раньше.

Из его комнаты Таиса перешла в спальню Елены, и там все оказалось даже любопытней. Возможно, когда с ней жили молодые и когда ее сын воспринимал реальность адекватно, она еще таилась. Но с тех пор, как Ольга покинула эту квартиру, ее бывшая свекровь явно расслабилась. Ее территория была не старческим чуланом, в котором не живут, а вспоминают прошедшую жизнь. Нет, если бы Таису попросили определить возраст хозяйки спальни, она назвала бы женщину моложе лет на двадцать.

Много света и пространства. В шкафу – модная одежда, похоже, халат, который недавно скинула Елена, был у нее единственным, припасенным специально для жалостливых выступлений. Никаких лекарств, тонометра тоже нет, несравнимо с комнатой ее несчастного сына. Ну а главное – коврик для йоги, гантели, сувенирная медаль с полумарафона, фотография восхождения на покрытый снегом склон горы – да, не Эверест, но все же!

Это была жизнь, которую не наладишь за пару лет. Чтобы к семидесятилетию прийти такой, Елена не должна была прекращать тренировки ни на день. Но она не позволила Ольге узнать об этом, она заставила сына считать себя слабой… И, если она была способна на это, чего еще от нее ожидать?

Размышления прервал звонок телефона. Увидев на экране имя Матвея, Таиса вздохнула с облегчением. Она только сейчас осознала, насколько сильное напряжение не отпускало ее с момента, когда он прыгнул. Да и когда она принимала вызов, она боялась услышать чужой голос, вопросы о том, кто она такая, кем приходится погибшему мужчине…

Страхи снова не сбылись, заговорил с ней сам Матвей – так, будто ничего особенного не случилось.

– Ты где? – уточнил он.

– Все еще в квартире. А где прыгучая старушка?

– На асфальте лежит.

– Не надо мусорить, – укоризненно велела Таиса, но тут же спросила тише и серьезней: – Ты в порядке?

– Разумеется, небольшая пробежка никому не вредит. Думаю, тебе лучше подойти. Мальцева голосит, сердобольные прохожие пытаются ее защитить, твое появление может снизить градус напряжения.

– О, тебя все-таки нужно спасти? Так и знала, что не зря проснулась этим утром! Диктуй адрес, помощь уже в пути!

* * *

Неравнодушие к судьбе ближнего – это хорошо. Этого мало сейчас. Главное, чтобы между ним и скудоумием сохранялась четкая граница, и тогда у мира есть все шансы достигнуть состояния утопии.

Увы, на этот раз здравое мышление побеждать не спешило.

– Ирод! И изверг! – заявила женщина невнятного возраста. Гарик в такой ситуации наверняка сказал бы, что ее внутренний каталог ругательств заклинило на букве «и».

В ее защиту, на первый взгляд картина и правда получалась крайне неприятная. Высокий и крепкий мужчина безразлично наблюдает, как на грязном асфальте извивается и вопит пожилая женщина, да еще и со связанными шарфом руками. Некоторые прохожие видели, что Матвей пытался ее поднять, но она демонстративно заваливалась обратно, эти наблюдали скорее с удивлением, чем с возмущением. Но то и дело подступала новая волна борцов за справедливость, в основном почему-то женщин, которые сначала орали, а потом только разбирались, что тут вообще случилось.

Матвей прекрасно знал этот особый вид неравнодушных граждан, встречал не раз. Такие были способны и в драку полезть. Именно ради подобных случаев профайлер носил с собой удостоверение сотрудника полиции, которое уже успел продемонстрировать всем желающим. Некоторые даже разглядывали документ особенно придирчиво, как будто что-то в этом понимали.

Ирония заключалась в том, что они не определили бы подделку, даже если бы и правда понимали. Документ Матвей не добыл через очередных мутных дружков Гарика, а получил от Форсова.

– Благодарность за одно дело, – пояснил наставник. – Хотели на мое имя слепить, но мне зачем? Я уже в том возрасте, когда вероятность объяснять, откуда же рядом со мной мертвая проститутка, невелика.

– В моем возрасте, надеюсь, тоже невелика, – вздохнул Матвей. – Но спасибо.

Он старался не злоупотреблять подарком, однако сегодня, после забега по пересеченной местности, да еще неудачного приземления, после которого побаливало колено, у него не было ну вот совсем никакого настроения снимать с себя проходивших мимо пассионариев.

Когда появилась Таиса, стало чуть полегче. Она отлично переводила с общечеловеческого языка на язык зевак – во всех его наречиях. Готовых прослезиться бабушек она успокаивала, как заботливая внучка. Строгих пузатых мужчин, сплошь бывших военных, с их слов, ставила в известность деловым тоном. На замахнувшуюся сумочкой даму рявкнула так, что в радиусе километра не осталось спокойных голубей. Благодаря этому к приезду полиции и «скорой» до драки так и не дошло.

Когда началась погоня, Матвей лишь приблизительно понимал, что вообще происходит. Но потом пару подсказок дала Таиса, кое-что он вычислил сам. Так что на следующую встречу с Еленой он пришел подготовленным.

Он допускал, что она и сейчас не откажется от обороны – будет дерзить или постоянно ссылаться на адвоката. Но нет, когда они встретились в допросной, женщина выглядела задумчивой и усталой. Однако, как бы иронично это ни звучало, не постаревшей, а помолодевшей. Теперь, когда отпала потребность притворяться, Елена больше не куталась в выцветшие тряпки, снова делала макияж и прическу. Но, судя по потухшему взгляду, это была скорее инерция. Она понимала, что уже не выкрутится.

– Ты ведь осознаешь, что Гришу это не спасет? – поинтересовалась она. – Жить один он не умеет, присматривать за ним некому. Сгниет в итоге… Оно того стоило?

– Он останется там, где и был бы, – напомнил Матвей. – И, смею предположить, до гниения дело не дойдет. Но вы… Вы могли завершить ситуацию точно так же, воспользоваться предложением Ольги и не доводить до беды. Так что лучше вы скажите мне: оно того стоило?

– Веришь или нет, я до сих пор не знаю! – сухо рассмеялась Елена. – Я сомневалась до последнего. Но при этом я знала: как только сделаю, обратной дороги уже не будет.

Во время их прошлой встречи она не лгала Матвею, просто не говорила всю правду. Именно поэтому он и не смог бы ее разоблачить, хотя и почувствовал подвох. Но вмешалась Таиса, и продумывать, что было бы в ином случае, Матвей не видел смысла, он просто заполнял пробелы в истории.

Елена действительно родила сына осознанно и только для себя, однако она не была им одержима. Она его любила, и ей нравилось проводить с ним время. Но ее собственная жизнь продолжалась – она работала, много путешествовала, занималась спортом. Еще когда родился ее сын, она пообещала себе: она будет активной и самостоятельной до конца, она не превратится в обузу, и те, кто в тот момент вопил, что она родила себе сиделку, подотрутся своими прогнозами.

Так что она действительно была в отличной форме. Но в какой-то момент она начала скрывать это – потому что Григорий завел разговор об отселении и самостоятельной жизни. Елена была умна, она сделала «ухудшение здоровья» постепенным, естественным, она приучила сына к мысли о том, что нуждается в нем, так изящно, что он остался далек от любых подозрений.

При этом Елена не возражала против появления в его мире другой женщины. Она просто не хотела одиночества. Но когда она убедилась, что в невесты Григорий выбрал приятную девушку, с которой легко поладить, она одобрила этот союз.

Ее все устраивало в новой жизни. Она не приставала к молодым круглые сутки, потому что у нее были и свои дела. Она объявляла сыну, что едет на медицинские процедуры, а сама отправлялась в СПА-салон или на встречу с подругами. Горные походы она прикрывала поездками в санаторий. Но ей важно было знать, что Оля и Гриша составят ей компанию, как только она захочет.

Матвей подозревал, что конфликт у них все равно бы рано или поздно случился. Идиллическое сосуществование поколений продолжалось, пока супруги были молоды и подсознательно нуждались в родительской заботе. Но как только им захотелось бы завести собственных детей, вопрос о личных границах стал бы более актуальным.

До этого не дошло лишь из-за аварии… Дурацкой, проклятой аварии, которая многое перечеркнула – и в которой Елена уверенно обвинила невестку.

– Они поссорились в тот день, – пояснила Елена. – Она его выбесила… Я ему сто раз говорила: нельзя в таком состоянии садиться даже за руль авто, а тем более на мотоцикл! Но он меня не послушал, и я только на удачу надеялась… Не повезло. И ты знаешь, что не повезло.

– А вы знаете, что Ольга в этом не виновата.

– Ты действительно надеешься, что я изменю мнение из-за тебя?

– Нет. Но я должен был сказать.

Когда Григорий выжил, но остался инвалидом, Елена была свято убеждена, что невестка обязана остаться с ней. Чтобы искупить свою вину, разумеется – как еще это сделать? На словах она советовала Ольге пожалеть себя, но в глубине души считала, что такого права у девушки больше нет.

И тем сильнее по ней ударило объявление Ольги о том, что она все-таки решилась на развод. Будь Елена чуть глупее, дело дошло бы до криков и драки. Но нет, она слишком уважала себя для того, чтобы решать проблемы методами агрессивной алкоголички. Шок в ее душе переродился в глухую, непробиваемую ненависть.

– Вы уже тогда знали, что будете мстить? – спросил Матвей.

– Может быть, какая-то часть меня знала… Но это знание не было осознанным. Тогда я была уверена, что отпустила ее… Хотя, раз Гриша остался со мной, не отпустила по-настоящему, так?

– Вы поэтому не позволили ей определить его в клинику?

– Мне действительно было не все равно, что с ним будет!

– Если бы дело сводилось только к этому, вы бы взглянули на клинику, прежде чем принимать решение.

– Я тогда даже не думала об этом. Я знала, что она должна вернуться и ухаживать за ним лично, она же его жена! Если бы она определила его в ту больницу, она бы успокоилась и забыла, решила бы, что ее совесть теперь чиста… Я не собиралась позволять ей такое!

Елена оставила при себе сына не только ради мести бывшей невестке. Она по-прежнему боялась одиночества… Да и не могла до конца поверить, что их счастливая жизнь закончилась вот так. Она, со всеми знаниями, с жизненным опытом, порой надеялась, что случится чудо. Как в кино! Пройдет время, Гриша оправится, узнает ее, станет прежним…

Из всех прогнозов воплотился лишь ход времени. Оно летело вперед издевательски быстро, но никого не лечило. В какой-то момент Елене пришлось признать: ее сын не вернется. Таким, каким она его любила, он уже не будет никогда. А тот, кто остался… Он просто похищал ее годы и последние возможности. Она осознавала, что нужно что-то менять, да никак не могла решиться.

В какой-то момент стало совсем тяжело, и она отыскала в социальной сети страничку бывшей невестки. Елена изначально хотела просто позвать ее на встречу, обсудить Гришу и ту клинику… А потом она увидела новость о том, что Ольга выходит замуж.

– Меня как будто волной накрыло, – горько усмехнулась Елена. – Тебя когда-нибудь накрывала высокая волна? Это не так весело, как смотрится со стороны. Она бьет больно, сшибает тебя с ног, мешает дышать, протаскивает по каменному дну… Ты беспомощен перед ней. Вот и я была беспомощна перед ненавистью.

Матвей не перебивал ее, он позволял ей подбирать оправдания для самой себя. Ему и так нетрудно было найти объективные факты в ее спонтанной исповеди.

Стремление увидеть страдание других людей было явлением не уникальным и даже не редким. На эту тему написана не одна психологическая работа – и точно не одна мистическая. Но суть проста: это внутренний порыв, который либо приводит к бедам, либо просто пожирает ненавидящего изнутри. С подобными проблемами нужно справляться самостоятельно или просить о помощи, а Елена вместо этого просто сдалась захлестнувшей ее волне.

Ей казалось, что это ее шанс получить все и сразу. Она отомстила бы Ольге за то, что та бросила ее сына – и навсегда избавилась от Григория, оставаясь при этом хорошей матерью. Она старалась, она его всегда любила… Она такого не хотела! У нее была даже подготовлена пара нарядов для дней скорби и один – на случай, если какая-нибудь телекомпания захочет взять у нее интервью.

Только вот все завершилось не так, как она надеялась, хотя и не совсем уж плохо. Начало было отличным… как раз таким, как догадалась Таиса, Матвей вынужден был признать это. Елена сама отправила сына к месту свадьбы, объяснила ему, как дойти, она уже научилась правильно с ним разговаривать. Она даже успела изобразить перед соседями взволнованную мать. Ну а потом она переоделась, спрятала лицо под шлемом и на мотоцикле домчалась до того самого шатра. Там она перехватила блуждавшего неподалеку Григория и отвела в заранее подмеченную слепую зону наблюдения.

Шатер она подожгла сама, она признавала, что не добьется от сына чего-то настолько сложного. А потом без лишних сомнений толкнула Григория на тлеющую ткань, чтобы он получил нужные для обвинения ожоги.

– Ваша подготовка впечатляет, – кивнул Матвей. – Но именно благодаря ей вы должны были знать: жених и невеста находились в другом шатре.

– В центральном, до которого не доберешься… Хотя дело не в этом. У меня не было цели убить ее. Я просто хотела, чтобы она увидела: за грехи прошлого нужно платить!

– Если бы правы были вы, она бы прокляла бывшего мужа за то, что он сделал. Даже почувствовав свою вину… Или, скорее, тем более почувствовав вину. От вины люди прячутся за злобой. Но именно Ольга сделала все, чтобы оправдать вашего сына. Только она продолжила заботиться о нем до конца.

– Не нужно делать из нее сестру милосердия! Она это начала!

– Нет, Елена. Не она.

Он знал, что Елена не поверит ему – и одновременно поверит. Она будет сопротивляться этому знанию, сплетет себе доспехи из оправданий, но в какой-то момент, когда она останется наедине с собственной совестью, ей придется хотя бы отчасти осознать, что она натворила.

Матвей надеялся, что беседа хоть немного его успокоит, но стало только хуже. Да еще и погода будто ополчилась на него: с самого утра с отяжелевшего пепельного неба сыпалась невнятная мешанина из снега и дождя. День, в который особенно легко поверить, что ничего хорошего уже не случится никогда и ни с кем.

– Так и знала, что ты выйдешь оттуда с желанием убивать людей! – неожиданно прозвучал у него за спиной голос Таисы. – Поэтому я явилась во всеоружии!

Она не должна была сюда приходить. Это ведь вообще не ее расследование! Матвей поблагодарил ее за помощь, иначе было бы невежливо, и все же между строк в этой благодарности сквозила рекомендация держаться в стороне. Ему больше не требуется второе мнение, зачем ходить сюда вместе?

Именно это он и собирался высказать Таисе, он даже успел обернуться и придумать первый упрек, но, увидев свою собеседницу, застыл в немом изумлении. Она наверняка знала, что так будет.

Она где-то нашла новогоднюю шапку, прошитую световыми гирляндами. Ее прежняя шапка Санта-Клауса при такой отвратительной погоде быстро превратилась бы в мокрую тряпку невнятного цвета, а Таису такой исход явно не устраивал. На фоне серого… всего разноцветные переливы огней смотрелись особенно вызывающе.

– Тебя что, Гарик обратил в свою веру? – опомнился Матвей.

– Нет. Я просто знала, что ты меня прогонишь, и мне нужно было сбить тебе стандартный алгоритм.

– Зачем тебе это вообще?

– Несу добро вопреки всему. Давай уже в машину, что ли! Я все равно никуда не денусь, у меня заняты руки и голова.

Шапка действительно приковывала к себе внимание, поэтому Матвей не сразу заметил, что в одной руке Таиса держит подставку с двумя стаканчиками кофе, в другой – белый пакет. Ему не нравилось, к чему все идет, но бросить ее под снегом он не мог, поэтому поспешил открыть перед ней дверцу.

Когда он сам садился на водительское сидение, в салоне уже пахло ванилью и корицей, поэтому спрашивать, что в пакете, не имело смысла.

– Бери булочку, – потребовала Таиса.

– Не хочу.

– Ой, давай уже! Ты все равно возьмешь, только кофе зря остынет. А я, между прочим, чуть не грохнулась, так спешила его донести до того, как он из жидкого станет твердым!

– Таиса, зачем вообще это все?

Она наконец посерьезнела:

– Потому что я прекрасно знаю, как ты относишься к таким делам… Тем, где люди делают друг другу гадость не ради наживы, не ради какой-то другой выгоды, а исключительно ради гадости как таковой. Ты все время твердишь, что твоя вера в человечество умерла, но на самом деле это тебя задевает.

– Ты придумываешь.

– Нет, я веду последовательные наблюдения. При каждом таком случае ты ходишь даже мрачнее, чем обычно, что неподготовленному человеку покажется невозможным, но ты справляешься. Ты мало говоришь, мало ешь, иногда даже заметно худеешь… Короче, я решила купировать это сразу, чтобы ты вмиг осознал, что в мире осталось не только зло, но и булочки с корицей.

– Ты действительно думаешь, что это приведет чаши весов в равновесие?

– Нет, но у меня есть еще пара аргументов. Я говорила с Ольгой… Она не будет выдвигать обвинения. Елена все равно не останется безнаказанной, потому что люди, пострадавшие в том шатре, обвинения выдвигать очень даже будут. Но Ольга ее действительно простила, это чувствуется. А еще она собирается и дальше заботиться о Григории, пусть и не общаясь с ним. Подозреваю, что ее мужу это кажется слабостью… А это на самом деле доброта. Видишь? Она еще существует.

– Спорно. Возможно, это чувство вины.

– Ай, перестань, жонглируешь интерпретациями! Ну и еще не хотелось бы, чтобы ты снова бродил в мрачном одиночестве. Хочешь, в гости к тебе приеду?

– И это тоже слова Гарика.

– Ну и ладно, – легко сдалась Таиса. – Раз не хочешь, то и не надо. Но в кормлении я преуспела!

Нельзя сказать, что его так уж привлекала сдоба – при том, что позавтракать он не успел, а про обед вообще забыл. Но опыт был интересный: сероватая пелена снега, залепившая стекла автомобиля, неяркий желтый свет в салоне, запах кофе и корицы, жизнерадостность, которую на этот раз не хотелось гасить…

Может, идея позвать ее в гости не была такой уж бредовой… но не сегодня. Матвей сомневался, что она поймет его правильно – хотя бы потому, что он и сам не понимал, что тут правильно. Он отвез ее домой, а потом только направился к себе.

И все же кое-чего Таиса добилась: настроение улучшилось. Не до желания скакать по крышам с маракасами, но такое желание Матвея в принципе не посещало. Он просто чувствовал, что готов примириться с реальностью.

Однако это было до того, как он добрался до дома и увидел, что на крыльце его ожидают. Одинокая фигура, закутанная в одеяло и потому неопознаваемая… Странно. Но не критично: он сам не запер калитку, а раз не сработала сигнализация, в дом незнакомец проникнуть не пытался.

Когда Матвей подошел ближе, незваный гость поднялся навстречу – и стало заметно, что это гостья. Более чем незваная, остро нежеланная. Потому что прекрасно знакомая.

– Привет, – улыбнулась ему Ксана. Улыбка, впрочем, была лишена привычного очарования, чувствовалось, что гостья успела замерзнуть. – Давно не виделись, а? Даже и не помню, когда был прошлый раз!

– Зато помню я, – равнодушно сообщил Матвей. – Примерно год назад. В день, когда ты отдала меня серийному убийце.

Кто угодно уже смутился бы, только не она. Ксана ограничилась мечтательным вздохом:

– Золотые были времена! Я, если честно, думала, что, если и вернусь, то только ради твоего убийства. А получилось вот как… Теперь ты будешь меня спасать.

– В каком горячечном бреду тебя посетила уверенность, что это возможно?

– А куда ж ты денешься? Все просто: если умру я – умрешь и ты. Такой у нас теперь расклад, старый друг.