Долгие северные ночи

Глава 5

Николай Форсов ожидал напоминаний об этом деле не больше, чем возвращения мертвеца с того света. Не важно, насколько опасным, или омерзительным, или просто раздражающим был человек. Если его нет – то его нет, и не нужно захламлять сознание мыслями о нем. Николай регулярно сталкивался с проявлениями человеческой жестокости, он умел очищать от них память.

А получилось вот как…

Ему хотелось хоть что-нибудь изменить, но он осознавал, что не сможет. Да, с ним советовались, и он допускал, что многие его подсказки ученикам пригодятся. Однако Николай слишком хорошо понимал: это не то же самое, что вести расследование самому. А самому как раз не получится, потому что в холодный сезон лучше не рисковать… Он не позволял себе думать о том, что его время прошло, чтобы не попасть в эмоциональную западню, не сосредоточиться на жалости к самому себе. При этом правду он понимал куда лучше, чем хотелось бы.

Он пытался сделать все, что мог, из дома, он поднял все архивы того времени. Николай осознавал, что это вряд ли по-настоящему поможет. Но порой нужна даже иллюзия действия… И все же когда к нему пришла Таиса и попросила о разговоре, он был рад.

Он сам уговаривал ее когда-то не касаться этой темы. Знания о людях меняют отношение к ним, нравится нам это или нет. Это даже не от нас зависит, просто разум вплетает новые факты в общую картину, шлифует портрет, и отмахнуться уже нельзя. В прошлом Николаю казалось, что Таисе это принесет один лишь вред. Теперь многое пришлось пересмотреть.

Он принял ее не в кабинете, как обычно, от кабинета хотелось отдохнуть. Он попросил Таису встретиться возле зимнего сада – его только-только отремонтировали по желанию Веры. Жена утверждала, что это ее маленький каприз, ну вот захотелось ей больше зелени на старости лет! Николай же подозревал, что это попытка хоть немного скрасить его пребывание в четырех стенах.

На сей раз Вера не накрывала для них столик, но на встречу Таиса пришла уже с чашкой кофе в руках. Вид у его ученицы был вроде как спокойный, и кто-то даже поверил бы, что она невозмутима. Однако Николай слишком хорошо ее изучил: она пусть и неплохо, но притворяется. Таиса тоже помнит, как он уговаривал ее не лезть в прошлое. Сейчас она приготовилась к спору.

Только никакого спора не было, Николай сразу объявил:

– Если ты действительно этого хочешь, я расскажу.

– Что? – растерялась Таиса. – Я ведь еще даже ни о чем не спросила!

– А нужно?

– Теперь очевидно, что нет… Как много знает Гарик?

– Основы. И, думаю, после сегодняшнего дня он будет знать меньше, чем ты. Видишь ли, когда я начал работать с Гариком, Матвей еще завершал реабилитацию. Тогда случавшееся с ним обсуждалось активней, а Гарик был менее склонен к доверию. Поэтому он нахватал фактов, склеил из них непонятно что и уже со своим монстром Франкенштейна двинулся дальше.

– Это ведь не помешает расследованию?

– Нет, для расследования ему как раз известно достаточно. Тебе я сообщу чуть больше деталей, но я сразу попрошу тебя: не лезь с этим к Матвею. Ни с сочувствием, ни с жалостью. Сейчас я говорю с тобой как с профайлером, который нуждается в данных для расследования. Это не личное.

– Это все равно будет личным, – вздохнула Таиса. – Но… я постараюсь. Это ведь началось примерно двадцать лет назад, я правильно понимаю?

– Нет. Примерно двадцать лет назад это закончилось. А началось все без малого тридцать лет назад.

Николай прекрасно понимал, что Таиса те годы помнить не может. Но ей и теоретических знаний хватит, чтобы понять: время было неспокойное. Многие сказали бы, что тогда правила бал организованная преступность. Николай не был согласен уже с самим определением – преступность была скорее неорганизованная. Черту закона переступали те, кто раньше об этом и не помышлял, потому что так для них складывались обстоятельства. Многие опытные преступники не гнушались переманивать на свою сторону подростков, используя и энергию юности, и безбашенность, и отсутствие четкого понимания того, что такое жизнь и смерть. И вот уже вчерашние школьники, тусовавшиеся за гаражами, брали в руки оружие и шли разрушать свою судьбу, свято веря, что строят ее.

Ничего нормального. Но и ничего необычного.

Однако были и те, кто шел своим путем. Такое может показаться достижением, но лишь на первый взгляд. Чаще всего эти «уникальные пути» оказывались куда более чудовищными, чем очевидное беззаконие.

– В ту пору сразу нескольким… деятелям, назовем их так, захотелось не просто собрать себе армию по подворотням, а вырастить ее, – пояснил Николай. – Они называли это планированием долгосрочной перспективы. Такие амбиции по большей части вели к массовым смертям и грандиозным провалам. Но в одном случае, увы, дело было поставлено грамотно и принесло соответствующий результат.

– Как такое возможно?

– Извечная тема роли личности в истории.

В их случае личность, пусть и сомнительная, была представлена Александром Горбунцом. До того, как найти себя в рэкете, он занимался куда более благородными делами: учился, причем неплохо, не стал избегать службы в армии.

В вооруженных силах он задержался, участвовал в реальных боевых действиях и в какой-то момент оказался на африканском континенте. Ну а там воспитание детей-солдат давно было поставлено на поток – да такое и теперь продолжается, даже когда двадцать первый век перевалил за четверть.

– Это не самый сложный вариант слома психики, – пояснил Форсов. – И даже такой человек, как Горбунец, сумел разобраться, что к чему.

– Да, но как он адаптировал это к нашей культуре? В Африке, ну вот честно, и тогда были другие условия, и сейчас!

– Особенность работы с детской психикой в том, что она еще не сформирована – и, соответственно, меньше подвержена культурному влиянию. К тому же если сейчас контрасты действительно велики, то тогда… Все было сложно. Горбунцу не требовалось профильное образование, ему хватило и среднего интеллекта, чтобы запомнить основные принципы работы и повторить их здесь.

Он не похищал всех детей подряд, в этом не было смысла. Нет, он изначально подбирал детей, которые не знали хорошей сытой жизни. Многих из них продали сами родители – не за деньги даже, за тот товар, которым Горбунец торговал на улицах. Ну и были еще убежавшие из дома беспризорники, были сироты, оказавшиеся в таких приютах, что улица казалась куда более уютным вариантом.

Он не был жесток, не сразу так точно. Он давал им чистые постели, хорошую еду, а главное, чувство стабильности. Если мир превращается в хаос, даже взрослому человеку хочется прибиться к тихому берегу, а уж ребенку и подавно.

– Подчинение взрослого человека начинается с психологической ломки, которая отнимает у него уверенность в выстроенной картине мира, – напомнил Николай. – Психологическая ломка ребенка начинается с ласки и поддержки, благодаря которым картина мира выстраивается.

– То есть, дети с улиц попадают туда, где у них есть как минимум свой угол и еда?

– И эмоциональная поддержка. Да, грубоватая, примитивная даже – но это куда лучше, чем вопли вечно пьяных родителей. Или не только вопли, многие из этих детей были впервые избиты до того, как научились ходить. На этом фоне жизнь одной большой семьи на Фабрике воспринималась как благо.

– Фабрике? – переспросила Таиса.

– Так называлось место, где их воспитывали. По сути, выкупленный за гроши бывший пионерский лагерь. Это тоже помогало: после тесных грязных квартир – чистый воздух, старый лес, некий особый мир, доступ в который воспринимался как привилегия, и они за эту привилегию держались.

– Но ведь любовью и поддержкой армию не выстроишь!

– Разве? Верный солдат куда ценнее наемника. Для начала дети должны были усвоить, за кого они сражаются. Ну а дальше, уже с разделением мира на «мы» и «они», они куда спокойней проходили тяжелые физические тренировки.

В этом отношении солдаты выращенные были куда надежней солдат купленных. Они осознавали свою правоту в отрыве от общечеловеческих ценностей. Проще говоря, если их воспитатели говорили убить кого-то, подросшие дети не озадачивались вопросом, почему и насколько это правильно. «Семья» сказала, что так надо, зачем спорить? Если они встречали противодействие, они впадали в совершенно искреннюю ярость – кто-то пытался навредить их благодетелям!

Было у такого подхода и еще одно преимущество: они оставались детьми для всего остального мира. В них, в отличие от солдат-подростков, не слишком решительно стреляли даже другие преступники. Если полиции удавалось задержать их, по закону им можно было предъявить не так уж много. Их отпускали, а они возвращались на исходную позицию.

Главным недостатком такой армии были годы, затраченные на ее подготовку. Но уж если все получалось, результат оправдывал любые средства.

Так что Горбунец был на верном пути, у него все могло получиться… Да и получилось бы, если бы он не переиграл сам себя.

– Здесь нам нужно сделать небольшую паузу и познакомиться с еще одним действующим лицом этой истории, – невесело усмехнулся Николай. – Официально – нашим коллегой. Но именно из-за таких «коллег» к психотерапии до сих пор неоднозначное отношение.

– Горбунец все-таки решил нанять психолога? – удивилась Таиса. – Зачем, если у него и так все шло хорошо?

– Он не собирался и не искал. Так вышло, что этот человек нашел его сам.

– Но почему Горбунец начал сотрудничество, если все было схвачено?

– Потому что даже люди с наглостью Александра Горбунца не были свободны от одной слабости, которая в то время была особенно распространена, да и сейчас толком не исчезла. Психолог, о котором пойдет речь, был иностранцем. Американцем. Для Горбунца вовлечение такого человека в свое дело было равносильно получению редкого дорогого автомобиля, которым можно хвастаться перед конкурентами. У него был аж американский психолог! Все иностранное лучше созданного здесь – разве тебе не доводилось сталкиваться с таким?

– Да, но… Не в таком масштабе!

– Мы говорим об уникальном случае.

В начале карьеры Эдвин Джон Ма́низ действительно был успешен. Природа щедро одарила его – Николай был вынужден признать правду даже сквозь презрение к этому человеку. Маниз окончил университет раньше сверстников, активно участвовал в научных конференциях, публиковался в серьезных журналах. Ему стали доверять собственные исследования, он был не только умен, но и обаятелен – в стране, где для каждого проекта нужно находить спонсора, это важно. Маниз интересовался многим – поведенческим анализом, социальными нормами, гендерными проблемами. Но если упростить все до предела, ему любопытней всего было выяснить, что воспринимается обществом как норма, а что – как аномалия.

При этом нельзя сказать, что он боролся за какую-то идею… или что у него вообще были высокие идеи. Он по большей части тешил свое любопытство, любую пользу из своих исследований он старался извлечь, чтобы от него отвязались спонсоры.

Вся его жизнь сводилась к науке, он не собирался жениться и уж тем более заводить детей на стороне. Брак для него был связан с финансовыми рисками и необходимостью отвлечься от работы… Зачем ему это? Маниз никому толком не нравился, друзей у него не было. Однако это не так важно, потому что он готов был проводить исследования, которые остальные считали ниже своего достоинства.

С таким подходом он должен был однажды доиграться – и доигрался, просто не сразу. По трагической случайности ему в руки попали новорожденные близнецы.

– Думаю, ты и без меня вспомнишь достаточно примеров, когда люди без моральных принципов охотились именно за близнецами.

– Идеальная контрольная группа, – кивнула Таиса. – Генетически одинаковые, нет погрешности на индивидуальные особенности… Что он с ними сделал?

– Только с одним из них. Дети родились с небольшим, легко устранимым дефектом здоровья. Увы, вышло так, что их недалекие родители были направлены на консультацию именно к Эдвину Манизу. Он легко распознал их невежество и понял, что убедит их в правомерности любых своих дальнейших действий. Ну а когда стало ясно, что с их стороны никакого сопротивления не будет, одного из близнецов он… изуродовал, давай обобщим. Родителей он убедил, что это следствие врожденной аномалии, лечение помогло лишь одному ребенку. Его целью было выяснить, какая часть личности задается природой, а какая формируется отношением общества.

Проект тянулся много лет, параллельно с другими научными работами Маниза. Сам он был более чем доволен – близнецы оставались уникальным источником информации, а кардинальные перемены, которые врач внес в жизнь одного из них, предполагали бесценные данные. Родители тоже быстро оказались прикормлены: Маниз то и дело передавал им деньги, якобы из гуманитарных фондов.

Страдали только близнецы. Они были слишком маленькими, чтобы запомнить случившееся с ними. Они лишь ощущали, что что-то не так. Изуродованный близнец не мог смириться с жизнью, которую взрослые рядом с ним называли «совершенно нормальной». Его брат, сохранивший полное здоровье и первоначальную внешность, тоже не мог жить счастливо, потому что, в отличие от родителей, был не в состоянии отстраниться от страданий родного человека.

Все закончилось куда раньше, чем хотел Маниз, тут низкий интеллект родителей сыграл с ним злую шутку. Когда детям исполнилось шестнадцать лет, им торжественно раскрыли правду. Родители считали, что это такая процедура инициации – они доверяют подросткам, и те в качестве благодарности просто обязаны все понять! А иначе как они докажут, что уже взрослые?

Только вот близнецы ничего не поняли – да и не хотели. На подопытного обрушился весь ужас осознания: его жизнь могла – и должна была! – пройти совершенно по-другому, его страдания были бессмысленны, его предали те, кому он верил. Его брат мучался не меньше, виня себя за то, на что никак не мог повлиять, и испытывая острое чувство стыда за собственное здоровье.

До семнадцатого дня рождения подопытный уже не дожил, он нашел способ прекратить свои страдания сам. Вскоре после этого его брат впал в затяжную депрессию, начал активно топить горе в бутылке и через пару лет погиб в пьяной аварии. Их родители остались совсем одни – но быстро отвлеклись на многочисленные интервью, в которых щедро выливали на мир подробности проекта Маниза и пытались доказать, что они ни в чем не виноваты, они тут тоже жертвы. Они же просто делали то, что велел доктор! Как можно не доверять человеку с дипломом? Пытались ли они получить второе мнение? А зачем?

Естественно, Маниза не порадовал грянувший скандал. Но он был действительно умен, он подстраховался, запасся всеми необходимыми разрешениями родителей заранее. Так что в суде он отбиться смог.

Сложнее оказалось договориться с научным сообществом. Ученые, особенно фанатичные, терпимы ко многому, однако и для них существует предел, а то, что сотворил Маниз, явно находилось за гранью. Так что уважаемого доктора перестали приглашать на столь любимые им конференции, его публикации отклоняли, не объясняя причин, и ни одна приличная компания не готова была выделить ему деньги. Мало ли, что этот псих исследовать возьмется!

Маниз оказался в профессиональном тупике, а еще у него были серьезные основания опасаться за свою жизнь, слишком уж многие радикальные группы сочли его эксперимент противоестественным. Поэтому он принял решение покинуть континент – если повезет, на время.

Он поселился в Европе, но скандальная слава догнала его и там. Деньги заканчивались, работы не было, и даже Маниз, обычно уверенный в себе, как все нарциссы, напрягся. И тут ему наконец улыбнулась удача: он познакомился с Александром Горбунцом. Они оба посещали конференцию, посвященную особенностям детской психики, заинтересовались одной темой, быстро нашли общий язык.

Горбунец разобрался, кто перед ним, и рассказал про свой проект. Маниз в ответ вывалил все свои научные работы и вызвался помочь. Конечно, о скандале с близнецами Горбунец без труда узнал. Но если нормальных людей это приводило в ужас, то опытного преступника скорее приятно впечатлило. Он увидел в Манизе человека, который ради научного интереса и денег сделает что угодно.

Именно Маниз внес разнообразие в будни Фабрики, сделав шаг в сторону от простейшего воспитания детей-солдат. Он указал, что давать оружие в руки всем подряд бессмысленно: кого-то подведет физическая подготовка, кому-то не хватит смелости, кому-то – жестокости. В итоге бракованное звено уничтожит цепь в самый опасный момент. Николай был вынужден признать, что, если говорить только о теории, это был верный подход. Но ведь если речь заходит о человеческих жизнях, нельзя руководствоваться исключительно выгодой!

Маниз таких оговорок не делал. Он разделил воспитанников, которых уже неплохо обработали, на три группы. Две были многочисленны – «солдаты» и «игрушки». Первым предстояло стать той самой армией, которую так жаждал заполучить Горбунец. Вторые приносили ему деньги, возвращая то, что он вложил в проект. Они тоже продолжили проходить обучение, но уже с совсем другими целями. Однако и здесь та самая покорность, которую им внушили с малых лет, дала о себе знать. Они принимали все как должное и даже не думали протестовать, собственное мнение казалось им несущественным.

– Дайте угадаю… «Девочки налево, мальчики направо», такое было разделение? – поморщилась Таиса.

– Не совсем, Маниз мыслил шире. Да, в группе «игрушек» было больше девочек, потому что на них выше спрос. Но там были мальчики, которые добровольно просили перевести их туда, что угодно, лишь бы не быть «солдатами». Ну а среди «солдат» были девочки, проявившие должные качества. Послушай… Я понимаю, какое впечатление складывается о Манизе. Я сам отношусь к нему не лучше. Но важно помнить: он был кем угодно, только не дураком.

– Да, я… Постоянно напоминаю себе об этом.

– Нам в любом случае куда более интересна третья группа.

Третья группа оказалась самой малочисленной и наименее предсказуемой. Их Маниз нескромно назвал «гениями». Им предстояло стать офицерами будущей армии и личными советниками Горбунца. Разве не прекрасный расклад: умнейшие люди, которые и не подумают занять место большого босса, потому что обожают его с детства?

Маниз лично побеседовал со всеми детьми без исключения и отобрал в группу только тех, кто был талантлив от природы. Получилось куда меньше кандидатов, чем ему хотелось бы, и даже среди них он устроил строгий отбор.

Поначалу они все получали одинаковое образование – к слову, великолепное. Они изучали науки, языки, даже искусство, чтобы уметь поддержать разговор в любой компании. Но раз в год им организовывали экзамены на выживание, и порой это даже не было фигурой речи. Тех, кто справился хуже других, отправляли к «игрушкам» или «солдатам». Остальные «гении» двигались дальше, но уже со страхом того, что будет, если они допустят ошибку.

В какой-то момент проект стал ущербным. Для тех целей, которые наметил Горбунец, нужны лидерские качества и стабильная психика. Методы Маниза все это успешно ломали. Опытный психолог понял, что происходит, куда раньше, чем просто сообразительный уголовник. Но останавливаться Маниз не собирался, потому что осознавал: вряд ли у него снова будет такой карт-бланш на работу с нестабильной психикой.

– И что… Что там было? – тихо спросила Таиса.

– Много что. Чаще всего кандидатов заставляли играть друг против друга. Они решали задачи, зная, что проигравший будет наказан. Иногда их вынуждали смотреть на это наказание, а иногда – осуществлять его. Среди наказаний могло быть что угодно: от избиения до лишения некоторых органов. Помимо страха «гении» еще и сталкивались с необходимостью делать то, что для них противоестественно от природы: причинять боль, унижать, насиловать… убивать. Здесь высокий интеллект сыграл с ними злую шутку. Человек более скромных, скажем так, способностей отмахнулся бы от всего аргументом «Меня заставили, я не виноват!». Но они были достаточно умны, чтобы понимать: выбор есть всегда. Просто страшный.

– Сколько это продолжалось?

– Деятельность Маниза на Фабрике? Три года. После этого на гнездовище удалось выйти – в немалой степени из-за того, что происходящее ужасало даже уголовников со стажем, и среди них нашлись те, кто больше не мог терпеть. Они добровольно пришли в полицию. Фабрику закрыли, Горбунца и Маниза арестовали и судили.

– Они хоть не отмазались?

– Маниз попытался размахивать своим американским гражданством, но никого этим не впечатлил. Оба были наказаны. Жаль только, что никакое наказание не могло исправить ущерб, который они причинили.

– Значит… Матвей был среди «гениев»?

Николай не был удивлен тем, что она это спросила. Она прекрасно знала ответ – и знала, какая черная пропасть за этим ответом скрывается. Так что Таиса отвлекалась разговором, только чтобы в эту пропасть не смотреть.

– Да.

Теперь она могла потребовать деталей, узнать то, о чем Гарик спросить не решился, а потому испуганно придумывал. Но Таиса все-таки оказалась умнее, она свернула в другую сторону:

– И Ксана?

– Да. Именно на этом основана их вражда.

– Матвею помогли вы… А ей кто?

– Она справилась сама.

Или не справилась, но об этом Николай тоже говорить не стал. Какой смысл? Хотя сам он не забывал правду: Ксана не поддалась безумию, потому что сосредоточилась на мести и ненависти, а еще она позволила себе всё, считая, что годы страдания дают ей право на любые действия. Не только против Матвея, против всего мира, раз уж мир этот не был достаточно добр к ней.

Да и потом, не она прошла все испытания, сосредоточив на себе внимание Маниза.

У Николая потом часто спрашивали, как же ему это удалось, как он вернул к жизни подростка, которого все без исключения советовали отправить в какую-нибудь закрытую клинику и забыть навсегда. Предлагали даже книгу об этом написать, но он не собирался. В первую очередь из-за уважения к чужой тайне, но не только.

Если уж совсем честно, он и сам не понимал до конца, как справился. Пожалуй, весь секрет успеха в том, что он вообще решился. Двигался маленькими шагами, не строил долгосрочных планов, чтобы сохранить возможность адаптироваться под состояние пациента. Не сдавался, когда прогресса не было неделями и месяцами. Сумел распознать первую робкую обратную реакцию со стороны подростка, который до этого казался каменным. Так и получилось… Но второй раз Николай бы этого точно не повторил.

– Но не все те, кто сейчас погиб, были из «гениев»? – спросила Таиса, невольно вмешавшись в поток его воспоминаний.

– Среди погибших «гениев» вообще не было, но все погибшие побывали на Фабрике.

– Вы понимаете, почему это вдруг началось снова? Двадцать лет же прошло!

– Понять такое пока невозможно, нет данных, не стоит и пытаться, – покачал головой Николай. – Нам нужно работать с этим как с серией преступлений. Поэтому я и рассказал тебе все – как сообщил бы предысторию в любом деле. Ты справишься?

– Я буду пытаться. И я уверена, что справится Матвей. Я только за Гарика тут волнуюсь! – нервно улыбнулась Таиса.

– Еще раз: пусть каждый делает свое дело, и все получится.

– А это не может быть Горбунец или американец, как его… Маниз?

– Нет. Они оба давно перестали быть проблемой. Это может быть кто-то из воспитанников, а может быть человек извне, мы и не должны угадывать. Наша задача – работать с тем, что уже известно. Я считаю более чем вероятным то, что на Матвея нынешняя угроза не распространяется, но он не отступит, да и мы не должны.

Николай сказал только это, так было проще. Хотя Таиса, скорее всего, и теперь угадала главное…

То, что Матвея не попытаются убить, еще не значит, что он не пострадает от внезапно вернувшегося прошлого.

* * *

Они все это время жили в одном городе, ходили по одним улицам, могли пересечься где угодно – в торговом центре, ресторане, кинотеатре… Узнали бы они друг друга тогда? Или просто разошлись бы, как расходились каждый день с десятками незнакомцев?

Матвей понимал, что толку от этих мыслей не будет, и все равно позволил их себе, чтобы они не стали навязчивыми. В итоге они все, конечно же, упирались в один и тот же вывод: то, что объединяло их в прошлом, ничего не изменило бы сейчас. И когда это понимание стало привычным, он наконец смог относиться к делу отстраненно, так, как к любому другому.

Он не был знаком с Валентиной Фоминой, когда они оба находились на Фабрике. Записи утверждали, что она была из «солдат» – нетипичный случай, но и не уникальный. Даже теперь, по останкам, несложно было определить, что она была рослой от природы и все эти годы поддерживала себя в отличной форме.

Матвей не знал, чем именно занималась в пору Фабрики Валя, успела ли поучаствовать в кровавых операциях или дело ограничилось психологической ломкой. В кратком отчете этого не было, а подробности он запрашивать не стал. Пока что все указывало: убийца выбирает жертв не по их делам. Поэтому Валя могла быть кровожадной садисткой, а могла быть невинным ребенком, и все это никак не повлияло бы на ее участь.

Прошедшие двадцать лет она провела в одиночестве. Она получила солидную денежную компенсацию, как и многие выжившие на Фабрике, но через несколько лет ее банковский счет опустел. Матвей пока не знал, на что именно она потратила деньги, этим предстояло заняться Гарику. Но точно не на себя: жила Валя небогато, ютилась в маленькой однокомнатной квартире, доставшейся ей от матери, и не прекращала работать.

Она так и не пошла учиться – должно быть, решила, что это не для нее. Она занималась спортом и работала в основном охранницей. Чаще всего на одном месте она задерживалась лет на пять-шесть, потом подбирала вариант с лучшей оплатой, тоже вполне понятная история. Похоже, Валя не была скандалисткой, не прикладывалась к бутылке, к ней никогда не было вопросов. Ну а что нелюдимая и одинокая… Многие сказали бы, что просто время сейчас такое, и этого было бы достаточно. Не похоже, что она хоть кому-то рассказала про жизнь на Фабрике.

– Смены у нее были сложные, – вещал Гарик, пока они ехали к моргу. – Два через три – вот эта вся шляпа. Но в свободное время она не брала подработку и дома вряд ли сидела. Что вообще делать в однухе, если ты не алкаш?

– Впечатляющий список вариантов.

– Ай, ты знаешь, о чем я! Какое-то время она качалась в качалке. Но все равно получается большой пробел… Думаю, у нее было что-то вроде хобби… Будем искать.

– Можешь искать, – позволил Матвей. – Но это вряд ли что-то изменит. Пока что все указывает, что их личные качества не играли никакой роли.

Он произнес это спокойно, потому что привык о таком говорить, за долгую карьеру сталкивался с подобным не раз. Но, если задуматься… Разве это не чудовищно? То, что смерть человека не имела отношения к самому человеку, и все, чем он был, вдруг оказалось сведено к одной только плоти.

Если Гарику хочется копаться в таком – пускай, лишних знаний не бывает. Это все равно было понятно Матвею больше, чем причины, побудившие второго ученика Форсова тоже тащиться в морг. Гарик в медицине ничего не понимал, он наверняка знал, что не сможет быть полезен. Скорее всего, его присутствие сводилось к попытке поддержать Матвея в трудную минуту… И это безумно раздражало. Хотелось выставить его вон из машины, но Матвей прекрасно знал: смириться с его присутствием проще, чем избавиться от него.

Они трое отказались от предыдущих задач и сосредоточились на деле Вали Фоминой по очень простой причине: она была новейшей жертвой. Пропала в конце ноября, долго была в розыске, потом найдена на московских помойках… Частично. Тело еще в морге, нет даже родственников, готовых его забрать, хоронить будут за государственный счет. Точнее, должны были, теперь Матвей готовился это исправить, но сначала ему нужно было лично осмотреть останки.

Пока что их предварительная теория подтверждалась. Матвей не хотел спешить с выводами, но и игнорировать очевидное не мог. Валю похитили через восемь дней после того, как сорвалась атака на Ксану. Похоже, преступнику пришлось менять планы в спешке, и нападение получилось куда менее продуманным и сложным, чем предыдущие. И все-таки он не отступил, как будто ему принципиально важно было не оставить ни одного месяца без жертвы… Хотя, возможно, любое «как будто» тут излишне, нынешний портрет подозреваемого до здорового человека не дотягивает.

Еще неделю после похищения о Вале не было никаких вестей, а потом… Потом ее начали находить. В большинстве случаев обнаружение мертвого тела – процесс быстрый и завершенный, но только не когда тело разделили на фрагменты, а фрагменты эти разместили в мусорных баках разных жилых дворов.

– Напомни, какую часть жертвы удалось восстановить? – поинтересовался Гарик. – Процентов семьдесят?

Держался он отлично, тот, кто не был с ним знаком, сказал бы, что он просто эксперт, отправившийся на работу. Пожалуй, даже слишком циничный, раз он не расстроен смертью молодой женщины!

Но Матвей его как раз знал, и он понимал, что его спутник нервничает. И не отступает, потому что иначе сорвется рыцарская миссия, которую он поручил сам себе.

– Не найдены кисти рук и левая нога полностью, – сообщил Матвей, подбирая место на плохо очищенной от снега парковке. – Но эти фрагменты могут и не найти. Свертки меньшего размера он помещал не за контейнерами, как голову и торс, а внутрь. Их могли не заметить. Но они не принципиальны для расследования.

– Да уж… Не принципиальны. Я не понимаю, зачем он ее вообще расчленил! Ладно бы он пытался скрыть ее личность, раньше такое прокатывало, так сейчас генетическую экспертизу изобрели! И он оставил голову.

– Опознание вряд ли имеет к этому хоть какое-то отношение, иначе он нашел бы способ скрыть тело. Ему нужно было, чтобы ее увидели, это часть общей схемы.

– Тогда зачем?

– Ты ведь понимаешь, что я не могу влезть в голову тому, о ком имею лишь опосредованное представление?

– Но теория у тебя наверняка есть, – настаивал Гарик.

– Да, теория есть. Это сложность ради сложности. Ты видел отчеты о его предыдущих преступлениях, они даже в кратком виде впечатляют. Театральность пока неотъемлемый элемент серии. Однако в нынешнем случае театральность была спланирована под Ксану, которую должны были убить наемники во Франции. И здесь обращение с телом настолько шокирует как раз потому, что иначе это было бы убийство одинокой девушки, которое не привлекло бы такого внимания.

К моменту, когда о смерти Вали узнали профайлеры, тело по большей части собрали, восстановили в одном месте. Фрагменты пребывали в разном состоянии, однако в целом сохранились неплохо – помогла холодная погода. И теперь, когда Матвей наконец добрался до зала, где подготовили для осмотра останки, он увидел не куклу, не декорации к фильму ужасов. Он увидел человека, которого больше нет.

Гарик остался в стороне, его героизм завершался на поддержке живых. Матвей же делал то, за чем пришел: он осматривал тело, проверял, всё ли обнаружили эксперты.

Шрамов у Вали хватало, однако все они были старыми, полученными еще в детстве, а потому отлично зажившими. После этого она никаких серьезных травм не получала. Тренировалась она грамотно, развитие мускулатуры получилось гармоничным. Не декоративные мышцы бодибилдера, нет, ей нужно было не это. Валя создавала тело, способное долго оставаться сильным. Любопытно… Для работы охранника это не обязательно. Либо она была увлечена самим процессом, либо занималась чем-то еще.

Ну и конечно, были посмертные травмы – и были предсмертные. Страшные, многочисленные. Некоторые успели поджить… Получается, в плену она была не один день и оставалась при этом живой. В отчете эксперта Матвей читал, что никаких биологических следов изнасилования не осталось, да и не мудрено, если учитывать, что сотворили с трупом. Но травмы мышц и костей косвенно указывают на возможность полового акта. Нестандартного, как описал это эксперт.

Такое унижение, такое страдание… Но за что? Здесь это «за что» действительно хотелось искать. Матвею доводилось наблюдать жертв, убитых спонтанными насильниками. Просто увидел, просто выбрал, просто выместил тупую звериную ярость. Там картина была кровавая, но не такая. Нет, здесь как будто личное… Или особая грань безумия, непостижимым образом соединяющая холодную расчетливость и одержимый садизм.

Но если в издевательствах и убийстве преступник терял контроль, то потом снова обретал. Расчленение он произвел пусть и не идеально, но вполне толково. Он не метался, не паниковал, он все сделал быстро, с первой попытки. Да еще упаковка эта… Снова ничего лишнего. Для него Валя Фомина как личность существовала, пока была возможна месть. Когда молодая женщина перестала дышать, она превратилась в предмет демонстрации.

Он не просто выбросил ее, чтобы сравнить с мусором, он еще и подстраховался. Тело определенно чистили, но даже если что-то он не заметил или забыл, всегда можно сказать, что он просто подходил к тем же бакам с вполне понятной целью.

Матвей увидел все, что хотел. Прямо сейчас это пользы не принесло, однако раздражения он не чувствовал. Он знал, что порой детали лишь ждут своего часа, чтобы сложиться в единое целое.

Из морга они направились в район, где произошло похищение. Пожалуй, могло показаться, что самой чудовищной частью истории было убийство, однако и то, как Валю забрали, заставляет о многом задуматься.

Преступник не дожидался ночи, не подбирал угол потемнее, он ни в чем не был банален. Он напал на нее в первой половине дня. Валя тогда отработала ночную смену в торговом центре, задержалась ради завтрака и направилась к себе, отсыпаться, но до дома так и не дошла. Ее перехватили в десять часов утра, на обычной узкой улице между дворами. Об этом было известно не так уж много: свое хаотичное на первый взгляд решение преступник продумал идеально. Он выбрал участок, где не было никаких камер наблюдения, они там просто не предполагались – зачем? Их ставят на хоть сколько-то важных объектах: магазинах, банках… А там не было ничего.

Никто не мог сказать, как именно это произошло, полиции приходилось довольствоваться скудными крохами информации, предоставленными немногочисленными свидетелями. Они видели, как рослый, больше двух метров, и крупный мужчина тащил куда-то женщину, очень похожую на Валю. Мужчину никто толком не разглядел, он предусмотрительно спрятал лицо под капюшоном. Валю запомнили благодаря коротким рыжим волосам. Одни свидетели утверждали, что она кричала и звала на помощь, другие – что пыталась оттолкнуть похитителя молча.

Но она была в сознании, она двигалась сама, никто не затолкал ее в машину! Не связал даже, рот не заткнул… Можно ли вот так похитить человека посреди мегаполиса? Оказалось, что да. Убийца умело использовал три фактора.

Первым и главным стала невозможность происходящего. Утро, отсутствие оружия, наглость – ну так же не бывает! Тем, кто все-таки отреагировал на крики Вали и подошел поинтересоваться, что происходит, мужчина объяснил, что его подруга просто перепила, они поссорились, теперь он ведет ее домой, чтобы она проспалась, а не замерзла в ближайшем сугробе. Ему верили, потому что Валя не могла толком объясниться. С такими свяжешься – а потом спасенная сама на тебя заявление напишет, когда со своим двухметровым милым помирится! Нет уж, спасибо. Добрых самаритян не нашлось.

Второе – то, как он ее усмирил. Валя была вполне сильной и смелой… Правда, все равно слабее двухметрового бугая, но все же! На нее напасть – не то же самое, что робкую домохозяйку похитить. Но она толком не сопротивлялась… Матвей предполагал, что убийца или показал ей оружие, или нанес какую-нибудь травму, или вколол что-то. А не оглушил окончательно, потому что мужчина, несущий неподвижную женщину, привлек бы куда больше внимания.

И третий фактор – погода. Он выбрал день, когда шел дождь со снегом, когда холодный ветер бросал пригоршни колючих льдинок в лицо. Люди в такую погоду куда меньше оглядываются по сторонам, они прячутся под капюшонами и зонтами. И даже те, кто проявил гражданскую сознательность, не хотят оставаться на месте. Они подошли, женщина к ним не кинулась… Ну и все, нечего мерзнуть!

Матвей не хотел даже представлять, что чувствовала в тот момент Валя, с какой горечью и отчаянием столкнулась. Люди могли бы ее спасти – но они не хотели этого, не прикладывали достаточно усилий. Вероятнее всего, она пыталась что-то объяснить, доказать, что она не пьяная, просто свидетели теперь стыдливо умалчивали об этом.

Профайлеры специально прибыли на улицу, где произошло преступление, и Матвей вынужден был признать: похитить здесь кого-то совершенно несложно. Если бы незнакомец затолкал Валю в машину, это выглядело бы куда более подозрительным, люди начали бы присматриваться, записали бы номер. Оставить автомобиль в глухой подворотне и ждать там тоже наивно: с чего бы Вале, с ее непростой юностью, с ее осторожностью, сворачивать туда? Другое дело – если он вот так повел ее к автомобилю. Люди не просто не присматривались, многие наверняка намеренно отводили взгляды, чтобы потом оправдываться перед своей совестью: я не видел, не знал, а потому не мог…

Хотя истина предельно проста: днем и на виду тоже похищают.

Матвей понимал, что никаких улик тут не будет. Не только потому, что прошло многовато времени после похищения. Преступник знал, что действует в спешке, что рискует. Он наверняка вернулся сюда и все проверил, так что он снова скрылся, и у них осталось только описание со слов свидетелей…

Или не только. Гарик все-таки сумел его удивить. Они вроде как ходили по одной улице, видели одно и то же, однако именно второй ученик вдруг встрепенулся и начал поспешно набирать кому-то сообщение. Тогда он наотрез отказался отвечать, что происходит, потому что «это может быть не важно».

Но оказалось, что все-таки важно, и через час он сам переслал Матвею короткий ролик, сделанный на видеорегистратор.

– Там платная парковка через дорогу, – пояснил Гарик. – Как раз по тому маршруту, которым они должны были идти. А на такую парковку всякое ведро не поставят, там машины подороже, у них камеры на лбу через раз торчат. Я не был уверен, что что-нибудь отыщется, но поручил знакомым пошуршать – найдут ли тех, кто тут места бронировал и оплачивал, потом надо по времени отсортировать…

– Это я еще могу понять, но как ты добрался до записи? Она же на карте.

– Она не всегда на карте, сейчас хватает регистраторов, которые сразу швыряют на «облако», чтобы особо параноидальный клиент мог посмотреть через приложение. Думаю, изначально таких записей было больше, многое за это время стерлось, но… вот. Хорошо, что было известно точное время.

Даже так им досталась буквально пара секунд съемки – зато неплохой камерой. Такой, которая пусть и размыто, но сумела заснять лицо похитителя.

* * *

Таиса терпеть не могла такие допросы. Беседа с теми, кто знал погибшего человека лично, – это всегда вызов, даже если они с жертвой не ладили, смерть обнуляет все счета. Но говорить с тем, кто был родственником или другом… Это особое испытание.

Она прекрасно знала, что собеседнице больно. Перед ней сидела совсем юная девушка, тоненькая, выглядящая из-за небольшого роста и хрупкой комплекции ребенком, хотя она уже успела закончить ветеринарную академию и поработать в клинике некоторое время. Даже сейчас, заплаканная, она казалась подростком… Впрочем, вполне возможно, что при макияже она как раз смотрелась бы на свой возраст, тут сложно делать выводы.

Ее горе не было поддельным, Таиса давно поняла это. Рита, ее собеседница, хорошо знала Валю – и теперь искренне скорбела. Может, Валя и не считала ее подругой, зато Рита ее очень даже считала, так тоже бывает.

– Она никого не подпускала к себе близко, никогда, – пояснила Рита, когда очередная волна слез миновала. – О личном тоже не говорила. Но это она о себе не рассказывала, нами она интересовалась… И всегда всем помогала!

Таиса уже знала, что все дети, побывавшие на Фабрике, получили материальную компенсацию. Сначала казалось, что Валя спустила эти деньги непонятно куда: жила она небогато, квартиру получила в наследство, не стала оплачивать себе ни отдых, ни образование. Правда, обычно те, кто так сорит внезапно свалившимся богатством, обзаводятся парой-тройкой вредных привычек, которые сводят их в могилу раньше срока, но вдруг ей повезло?

Только вот оказалось, что дело не в везении. Всю сумму Валя потратила на частный приют для бездомных животных. Она понимала, что не потянет такое дело сама, а потому привлекла других неравнодушных – директора, маркетолога, ветеринара, которым и оказалась Рита, нынешняя собеседница Таисы. Сама Валя не отстранялась от дел, она проводила в приюте большую часть свободного времени и жертвовала в общий бюджет половину зарплаты.

– Она никакой работы не боялась, чистила клетки, могла убрать за собакой, никогда не кичилась тем, что это она основала приют. Она когда с животными была, она, ну… как будто расцветала. С людьми у нее дела шли не так хорошо…

– У нее были враги? – насторожилась Таиса.

– Нет, она… Валя ни с кем не ладила, но и не было такого, чтобы она активно не-ладила… В этом есть хоть какой-то смысл?

– Я понимаю, о чем вы. Могли у нее быть враги, о которых она не знала?

– Не думаю, она ни с кем не ссорилась… А даже если бы к ней привязался какой-то псих, она бы его мигом вычислила!

– Почему вы так считаете?

– Она однажды сделала такое для меня, – ответила Рита. – У меня вдруг возникло чувство, что за мной следят. Необъяснимое и внезапное! Прозвучит смешно, но я с ума сходила, так боялась, что едва заставляла себя выбираться из дома. Валя заметила это, предложила помощь. Именно она выяснила, что за мной шляется позапрошлый бывший, который решил, будто я ему что-то там должна. И она его не боялась, она ему так накостыляла, что он больше не показывался!

– Когда это было?

– Года два назад, наверно… Или три…

Хотелось уцепиться за эту версию, но Таиса вынуждена была признать: не подходит. Не только потому, что прошло многовато времени. Просто бывший возлюбленный ветеринара Риты не имеет никакого отношения к Фабрике. Он мог добраться до Вали, однако при чем тут другие жертвы? Начиная с Ксаны, которую нашли во Франции!

Так что пока польза была лишь в том, что Таиса лучше понимала погибшую Валю. Может, она и вырвалась из Фабрики… Но не по-настоящему. Она жила в квартире, полной чужих вещей – она так и не сделала за двадцать лет ремонт, пользовалась тем, что принадлежало ее покойной матери. Она не подпускала к себе мужчин. О рождении ребенка при таком состоянии и речи не шло. Во всем, что знакомые говорили про Валю, не было самой Вали. А ее помощь домашним животным можно рассматривать как попытку компенсировать то, что ее заставляли делать.

Все это грустно – и вызывает новые вопросы. Валя должна была заметить преследователя. Таиса уже видела то фото, которое Гарик извлек из видео – там тот еще лось! Дело не только в росте, мужчина отличался очень специфическими, грубыми чертами лица, делавшими его похожим на одного из тех неандертальцев, какими их обычно рисуют в учебниках истории.

И вот такого персонажа осторожная Валя подпустила к себе? Нет, в ловушку бы она не попалась, он должен был сделать нечто такое, что она не могла предвидеть.

– А в последнее время поведение Вали не менялось? – на всякий случай уточнила Таиса. – Не было никакой настороженности, симптомов бессонницы?

– Нет… В том-то и дело, что нет!

– Вы ответили на удивление быстро.

Новая волна слез. Этого следовало ожидать. Таиса просто протянула собеседнице бумажный платок и мягко улыбнулась. Изначально она прикидывала, не нужно ли обнять Риту за плечи, но в итоге отказалась от этой идеи. Если поддержки будет даже слишком много, Рита попросту не прекратит плакать.

А вот если проявить к ней умеренную симпатию, она успокоится и снова заговорит по существу. Так и получилось:

– Я просто только об этом и думаю с тех пор, как она… Как это случилось. Может, я что-то не заметила? Я ей могла помочь – и не помогла! Я пересмотрела все записи с камер, которые есть у нас… Но там не появлялся никто подозрительный!

– Я не думаю, что вы могли на что-то повлиять. Валентина стала жертвой очень опасного преступника.

– Да, я… Я знаю. Мне в полиции сказали, что ее убили, но не сказали, как именно… Потому что я не близкий родственник, вот мне и нельзя такого знать!

– Поверьте, это тот случай, когда правду лучше скрыть и от близких родственников.

– А еще никто не говорит мне, когда будут похороны, – пожаловалась Рита. – Может, вы знаете? Ими кто-нибудь занимается вообще? Нельзя же, чтобы Валю бросили в какую-нибудь общую могилу, как собаку!

– Рита, прекратите. И при худшем раскладе никто так не поступил бы. Но сейчас есть человек, который взял на себя организацию церемонии, вам сообщат, я обещаю.

– Спасибо… Не злитесь на меня, пожалуйста, я действительно хочу быть полезной. Я просто не знаю, как.

Злиться на нее Таиса и не собиралась, а чувство беспомощности прекрасно понимала. Ей тоже хотелось сделать больше. Форсов велел относиться к этому как просто к очередному расследованию, но кого можно таким обмануть? Никто не забудет, что все сводится к прошлому Матвея.

Поэтому ей хотелось хоть что-то изменить, толку от ее усилий не было, и в душе постепенно набирала силу тревога. В таком состоянии золото новогодних огней, разлившееся по витринам, только раздражало, а елки под дождем казались откровенно лишними в городе. Время было совсем не позднее, но у Таисы не осталось никакого настроения ходить среди толп людей, переливающихся из офисов в центры развлечений.

Она поспешила к себе. Хотелось одиночества, тишины – и долгих часов наедине с компьютером, чтобы вновь пересмотреть собранные данные и сделать то самое открытие, которое все изменит.

Первая часть нехитрого плана прошла неплохо. Да и дальше ничто не предвещало беды, пока дверь соседней квартиры не открылась и не выглянула живущая там пожилая женщина. Таиса знала ее просто как часто мелькающее рядом лицо, они здоровались при встрече – и не более. Но сейчас соседка улыбалась ей так широко и искренне, что это настораживало.

– Таисия, вы вернулись! – объявила более чем очевидный факт она. – А мы вас заждались!

– Мы? – переспросила Таиса, уже предчувствуя неладное.

– Я приютила у себя вашу кузину! А то представляете: прихожу из магазина, вижу, девочка у двери мнется… Оказалось, что она хотела сделать вам сюрприз, но вас не было дома! Да еще и телефон забыла, бедняжка…

Таиса прекрасно знала: соседка у нее не блаженная и с кем попало сюсюкать не будет. То, что она так легко повелась на историю с кузиной, напрямую указывало на то, кто именно обвел ее вокруг пальца. Таисе даже не пришлось уточнять, как выглядела эта кузина, глубоко беременное подтверждение выкатилось на лестничную клетку само.

– Таечка! – пропела Ксана, бросаясь к ней с объятиями. – Прости за назойливость, но я к тебе с ночевкой, я так долго ждала, что никуда уже не пойду!

Таиса выдала такую же убедительную улыбку и даже позволила себя обнять, но лишь для того, чтобы прошептать незваной гостье на ухо:

– Я тебя с лестницы спущу. Да, меня посадят, но я каждый год отсижу с осознанием, что оно того стоило!

– Не советую, – так же тихо и куда более холодно, чем рядом с соседкой, отозвалась Ксана. – Сегодня в отеле, где я остановилась, был пожар. Среди самых пострадавших номеров оказался и мой. Так что или мне в последнее время чертовски не везет, или охота за мной продолжается. Мне нужна защита, и если ее не предоставишь ты, я пойду к Матвею. Ну так что, все еще хочешь спустить меня с лестницы… сестренка?

* * *

Комнату зачистили идеально – и при этом оставили настолько грязной, что находиться внутри порой не могли даже опытные профессионалы. Это был тот же уровень, что и при похищении Валентины Фоминой. Нет, даже нечто большее – потому что это потребовало куда более серьезных ресурсов.

Гарик ожидал совсем не такого. Да ничего он не ожидал! Он был уверен: раз от тела жертвы избавились столь чудовищным образом, место преступления полностью зачистили. Но тот, кто это сотворил, готов был сделать свою кровавую постановку куда масштабней.

Он использовал дом, опустевший на время капитального ремонта. Располагалось здание недалеко от улицы, с которой похитили Валю – и камер в этом районе было чудовищно мало. По-хорошему, сюда все равно должны были приходить строители, да они и приходили, однако незадолго до похищения у компании, проводившей работы, начались юридические проблемы. Проект пришлось заморозить на пару недель, в которые произошло преступление – и обнаружение большей части фрагментов.

Ну а когда с этим было покончено, выяснилось, что не было никаких юридических проблем, это всего лишь нелепая ошибка. Довольные тем, что им все-таки заплатят, строители вернулись на объект и обнаружили в подвале зал, залитый кровью.

Долго гадать, кто стал здесь жертвой, не пришлось. Даже крови, которую оставил убийца, хватило бы для опознания, да и близость места похищения давала определенную подсказку. Но преступник решил не полагаться на сообразительность правоохранителей. Пропавшие кисти рук тоже нашлись… Теперь Гарик наблюдал за ними, застывшими в цепях на стене. Рядом мелькнул побелевший эксперт, ласточкой взлетел по лестнице, а секундой позже все желающие и нежелающие услышали, как он прощается с обедом.

Гарик никуда бежать перепуганным оленем не собирался, хотя и ему становилось не по себе. Не только от жестокости преступления, тут нечто большее… Профайлер, тоже подверженный шоку и общему настроению, никак не мог сообразить, что именно, что угнетает его больше всего, а потом все-таки разобрался.

Слишком много власти. То, как преступник устроил неприятности строительной фирме, как организовал нападение в другой стране… Для этого требуются определенные связи, просто денег здесь не хватит.

Денег, впрочем, тоже много. Гарик уже видел, что зал подготовили, подвесили крюки на стенах, цепи эти проклятые закрепили… А в предыдущих убийствах был задействован более сложный и дорогой сценарий. Этот тип не просто обеспечен, он богат!

Изначально Гарик допускал, что это кто-то из выросших детишек Фабрики – озлобился больше, чем Ксана, решил отомстить тем, кто имел смелость двинуться дальше. Они ведь все получили какие-то деньги. Однако той компенсации ни за что бы не хватило, преступления вышли на принципиально иной финансовый уровень. Ежемесячно тратить такие суммы на чистое развлечение далеко не каждый себе позволит.

В том, что здоровяк, портрет которого они получили благодаря видео, – это не сам преступник, Гарик уже не сомневался. Это такой же наемник, как те, кто напал на Ксану в Париже. Но профайлер надеялся, что его удастся опознать, и тогда будет кого допрашивать! Он сделал все, чтобы сейчас над этим работала целая команда компьютерщиков, не только Юдзи.

Правда, первые новости пришли не от них. Полиция тоже не сидела без дела, их эксперты получили описание, фото и видеосъемку того, кто доставлял к мусорным бакам тело Вали. Все было проведено неплохо, аккуратно, только вот в большом городе от вездесущих объективов все равно не укроешься!

Это должно было упростить ситуацию, но когда стало хуже, Гарик даже удивления не почувствовал. Какое уж тут удивление, если от запаха крови в воздухе уже кружится голова?

Каждый сверток к мусорным бакам доставлял отдельный курьер, торс, самый крупный элемент, приволокли двое. Эти люди не выглядели ни торжествующими, ни напуганными. Их лица вообще было не рассмотреть, однако их движения, осанка, спокойная неторопливость – всё намекало, что они просто выполняют свою работу. Ничего личного, всего лишь неприятное задание.

Уже это было плохо. Ну а потом Гарику на почту прислали данные о том самом двухметровом гиганте, который похитил Валю. Конечно, снимок нечеткий, и все же с вероятностью девяносто процентов на нем изображен Сандро Аленкар, гражданин Бразилии, на родине разыскивается за череду изнасилований и убийств.

Ну и конечно, в Россию он никогда не приезжал, похитить Валю не мог, как не мог и говорить на русском с теми, кто пытался ей помочь. Получается, хакеры допустили ошибку и такого человека не существует…

Или все стало даже более странным, они столкнулись с необъяснимой угрозой, ну а необъяснимую угрозу остановить просто невозможно.