Дополненная реальность. Системный администратор

Глава 9: Некромант Соколов

До нужного погоста Пашка доехал уже в сумерках, костеря Марципана на все лады за задержку. Хотел же успеть посветлу, так нет! Опять некромант Соколов шарится в ночи по кладбищам, блин! Даже подумал перенести вылазку на завтра, но потом отмёл этот вариант, отнеся к малодушию.

К счастью, ограды вокруг гигантского массива захоронений не имелось. 2гис смешно писал про кладбище, что оно закрыто до завтра. Но оно было открыто и в опускающихся сумерках казалось совсем незнакомым.

Хотя бояться было нечего, да и вечер выдался тёплым, и по такой хорошей погоде много кто решил своим покойникам внимание уделить, но за день не управился: на аллейках тут и там виднелись люди, и это Пашку порадовало и приободрило.

Номер нужного ряда за минувшие недели младший Соколов, разумеется, забыл напрочь, но всё-таки примерное расположение группы Айвазовских помнил. И их даже отыскал почти без труда, хотя и не так быстро, как хотелось бы. Стремительно темнело, и пришлось подсвечивать фонариком в телефоне.

А вот могила самой Агнии испарилась, хоть ты тресни. Её-то он помнил. И её тут уже не было. Натурально.

Растерянный Пашка, пройдясь по аллее трижды, вдруг сообразил, что в ту вылазку сделал много фоток, чтобы расследование проводить среди Агниеных ещё живых родных. Снимки нашлись в галерее – целой группой, как у какого-то некрофила.

Пашка видел перед собой сфотканные в мае памятники. Дневной и сумеречный вариант, конечно, выглядели сильно по-разному. Но на общих планах в телефоне отличалось не только освещение. Приподняв бровь, Пашка двинул к очень свежему кладбищенскому закутку, отсутствующему на фотографиях, и вчитался в незнакомое надгробие.

Ах, вот в чём дело! Он не узнал последнее пристанище Агнии потому, что там навели порядок! Сорняки в оградке с шестью могилками выпололи, землю засыпали мелкими камешками гравия, а памятник над Агнией то ли перекрасили, то ли вовсе заменили. На нём лежали свежие лилии с пластиковыми колпачками, полными воды, на стеблях.

Но надпись не оставляла сомнений в том, кому принадлежит захоронение.

Похоже, тут постарался Лосев!

Пашка присел на корточки и отгрёб ладонью камешки у основания плиты. Под ними оказалась какая-то тряпка, которой застелили землю. Пришлось даже надорвать её, чтобы как-то подобраться куда нужно. Потом он вытащил карандаш и смятый целлофановый пакетик.

Было темно, и Пашка пристроил телефон на соседнюю могилу светить, а сам копался у нужной, когда чуть не обосрался из-за того, что к свежеокрашенной оградке, не со стороны дорожки, а с той, что уходила вглубь погоста, прислонилась, хрустнув веткой, приземистая фигура, и булькающий старушечий голос проговорил с укором:

– Оставил бы ты мёртвых, пострелёнок.

Пашка охнул, отпрянул, свалившись на задницу, и двинулся затылком о чей-то крест, а поясницей – о борт чужой могилы. На глазах выступили слёзы от боли. Сердце барабанило в рёбра, выгоняя из лёгких дыхание.

«Сторожиха, что ли?! – клацнул зубами он, и на лбу выступил пот. – Припозднившихся посетителей выгоняет?!»

Фонарик камеры светил вбок, говорившую толком было не видно. Но она оказалась низенькой и широкоплечей. Стояла, опершись на оградку.

– Я… тут… это… бабушку проведываю… Днём занят… – промямлил Пашка садясь. – Испугали! – И он потянулся к телефону, чтобы развернуть сторожиху заниматься своими делами.

– Это не твоя бабушка, – послышалось от фигуры. – Думай, прежде чем присваивать чужих мертвецов. Думай стократно, прежде чем спасать обречённых.

Пашка навёл на сдвинутую сторожиху камеру, и все волосы на его теле встали дыбом. Стартовое инфо было непривычно коротким, но главной жутью оказалось то, что там написано:

«Агния Ауэзовна Айвазовская.

Соединение отсутствует. Поиск удалённого сервера…»

Пашка медленно-медленно поднял взгляд от крутящейся эмблемы в виде планеты около поиска сервера на фигуру, нависшую за оградой.

Вечер был тёплый, но младший Соколов как-то разом испытал глубинный, от самого нутра идущий озноб. В горле совсем пересохло.

Бред, ведь он и пришёл сюда, чтобы поговорить с бабкой Айвазовской! Но, блин, во сне! Это же совершенно другое! Какого…

– Помню страх, – произнесла фигура умершей с полвека назад женщины, – при жизни он бьёт фонтаном, дрожит, сотрясая всё вокруг. Потом страх становится глухим и тяжёлым. Уже непосильным.

– Ты… вы… как… – Больше всего хотелось вскочить и нестись прочь, не разбирая пути, но ноги отказывались повиноваться.

– А ты бы вообще приглядывался получше теперь. – Фигура старухи подалась вперёд и ирреально просочилась сквозь ограду, словно влезла в текстуры в компьютерной стрелялке с херовой графикой. – Уж не всё, что ты способен узреть, относится только к этому миру. Ведь ты, Павлуша, – бес. Учитывать нужно.

На ней был зелёный, похожий на засаленный халат бабки Лиды, сарафанчик с короткими рукавами, застёгнутый на все пуговки под горло. Юбка обнажала совершенно натуральные старушечьи ноги с синими венками, обутые в плоские сандалики. Седые короткие волосы лежали мочалкой на морщинистом лице.

Всё это Пашка рассмотрел, когда кладбищенская небыль ступила в направленный луч света включённой вспышки от камеры телефона. Его он всё ещё сжимал в холодеющей от ужаса руке.

Подсвеченная спереди, призрачная старуха казалась особенно страшной.

– Я не призрак, я бесовка, – проговорила она, словно могла читать мысли. Или могла?

Пашка мученически икнул.

– Бес всегда чует, когда с его могилы землю берут, – продолжала бабулька с того света. – Это давний способ общения живущих с потусторонними силами. Обычно, правда, бес сам направляет своего клиента на могилу за землицей, чтобы проще было связь держать. Но если кто своим умом сподобился, всякий раз чувствует. Потому и является на разговор. Я и в тот раз тут была, когда ты приходил. Ты только меня не видел.

Пашка сглотнул. Внутри всё дрожало, словно органы вибрировали, и оттого загудело в ушах.

– У тебя ко мне дело какое? – подсказала старуха, выждав с полминуты и задумчиво наблюдая, как стремительно намокает на собеседнике футболка.

Он медленно и как-то обречённо кивнул.

Мёртвая с середины прошлого века бабулька ждала.

– Что… что там будет? – сглотнув, осмелился наконец Пашка. В теории ничего жуткого в старушке не было, о том, что с ней надо говорить, он знал и шёл сюда, так-то, за этим. Хотя лучше было ей не того через железные оградки. С мысли сбивало. – В Аду? – пояснил младший Соколов на всякий случай. – Там жгут огнём? Варят в кипятке?

– Ты куришь? – вдруг спросила Агния.

Пашка вытаращил глаза и кивнул. К курильщикам что, особое отношение?! Есть дополнительный грех курения?!

– Зажигалка найдётся?

Пашка совершенно растерянно отставил телефон вбок, на чужую могилку, и похлопал себя по карманам. Он всё ещё сидел на земле, и вытаскивать пластиковый прямоугольничек из штанов оказалось неудобно. Пришлось странно выгнуться, хотя и так сидеть у ног мёртвой бабки из Ада – то ещё удовольствие…

– Сделай пламя и держи, – попросила Агния.

Соколов-младший растерянно щёлкнул несколько раз колёсиком и протянул вверх руку.

Старуха нагнулась и опустила высушенную ладонь на огонёк. Пашка подался убрать зажигалку, но собеседница присела перед ним, устремляя руку за пламенем. Язычок дрожащего огня плясал под ладонью, в ней и над ней. Невольно Пашка поднял кулак выше, и его рука, совершенно ничего не испытав, прошла сквозь Агниено тело, будто она была голограммой.

– Душа не имеет формы. Она не может гореть, вариться или жариться. Все физические ощущения остаются позади. У нас есть только память о них.

– А в чём тогда наказание? – прошептал Пашка, гася и опуская зажигалку. Хотелось протереть глаза. А потом сбежать отсюда.

– В памяти. – Тонкие губы старухи искривились в странную гримасу.

– Не понял.

– Что же тут непонятного, Павлуша? Тела нет, жизнь прожита и уже никогда не вернётся. Второго шанса не будет. А память остаётся с тобой. Обо всём, что сделано и не сделано. Обо всём, что уже никогда не произойдёт. О том, что уже произошло и не может измениться. Попадая на небо, души переходят в новое состояние, оставляют земную жизнь в прошлом, соединяются с Творцом. А в Аду они пылают в огне собственной памяти вечно.

– И всё?!

Мёртвая старуха горько усмехнулась, сложив в два веера кожу в уголках глаз.

– Всё, – подтвердила она с чем-то, очень уж отдающим сарказмом.

– А зачем вы… то есть как вы вообще… Вы же типа раскаялись. Как вы вообще стали бесом? – припомнил список своих вопросов Пашка.

– Продавшие когда-то душу и есть самые удачные бесы, Павлуша, – развела руками Айвазовская. – Те, кого правильно подобрали. Те, кто успевает раскаяться до смерти.

– Разве раскаявшийся может кому-то вредить? – поразился младший Соколов.

– А кто они, по твоему разумению, те, кто Каинами быть прекратили? – прищурилась мёртвая бабуля. – Нынче много с Андреем Витальевичем о том говорю, спасибо тебе за него и за надежду. Прямо философами стали…

– Ну… хорошие же… которые не врут, не убивают…

– И не ропщут, – закончила Агния Айвазовская. – Заслуженную кару принимают равно как и заслуженную благость. И всё разумеют заслуженным. Творец, Павлуша, людей в первую очередь желал видеть послушными. За ослушание выдворил он наших прародителей из Эдема. Проходить испытания на земном пути. Чтобы понять, кого можно принять обратно. Смиренными. Отринувшими грех. Так исстрадавшимися от свободы воли, что согласными от неё отказаться. Сделать свой последний выбор.

– Звучит как-то очень хуёво, – пробормотал Пашка.

Старушка от мата поморщилась, а потом заключила:

– Просто мало ты от своего выбора пока пострадал.

– Я немало! – искренне возмутился Пашка. – Но я чисто послушным быть не хочу.

– А тебе уж и не нужно. Душу ты продал.

– Так ведь и вы продали! – обиженно огрызнулся он.

– И это был мой самый неверный и самый страшный выбор. Даже сейчас, когда не должно остаться никаких желаний, одно есть и вечно пребывает со мной: о том забыть. Таков мой Ад. Не знаю, сумею ли я из него выбраться. Помилуют ли меня.

– Вроде в вашей семье считается, что вы всем удачу приносили, и Лосев так говорит. О чём вы тогда так помнить не хотите? – начал спорить Пашка, потому что мёртвая старуха несла какую-то муру. Рай должен быть курортом. Если не с блэк-джеком и шлюхами, то как минимум очень приятным. При чём тут послушание?!

– Девушки, Павлуша, пропадали в столице, – неожиданно проговорила Агния, устремив взгляд куда-то в сторону и вверх на вершины тысяч могил вокруг. – Много-много лет. А я только после смерти узнала, что с ними всеми мой родной сын вытворял. Тот самый, чтобы спасти которого от расстрела, я и продала душу дьяволу. Выбор – страшное проклятье людского рода. Пока есть выбор, нет покоя. А за пределами жизни, когда выбора уже нет, а остаётся только пламя собственной памяти, ничто так не ценится, как покой. Град Небесный даёт покой. А под землёй есть только пустота и память.

– А хорошо вообще где-то бывает?! – возмутился Пашка.

– У всех своё понимание хорошего, Павлуша. Не всякий выбор несёт такие страшные последствия, как мой. Оно так всё больше у тех, кто контракт заключает, потому как у них возможности шире и дури хватает в голове. Меньше сил прилагать надо для выбора. Он потому и есть такой трудный для многих, что чуют твари людские последствия. Вот только даже счастливая по большей части жизнь, в которой не случалось много скверного через выбор, она не меньшим Адом станет, когда превратится в одно лишь воспоминание. Ты ведь над тем голову свою ломаешь, затем меня позвал? – прищурилась старушка. – Понять пытаешься, стоит ли страшиться Ада?

Живой бес Павел Соколов осторожно кивнул.

– Стоит, – уверенно сказала Агния. – Оно бы, может, и боль от настоящего огня, которую почувствовать можно, лучшей была бы. Потому как боль физическая может свести с ума. А безумие спасает от Ада. Блаженные все как один попадают на небеса, словно несмышлёные младенцы. Оказию получают иную судьбу заиметь. А Геенна Огненная собственной памяти страшнее всего прочего – если ты уж ничего сделать не можешь. Послушай ту, кто совершил очень много ошибок. Если у тебя есть шанс позабыть свою жизнь и воссоединиться с Творцом, обретя покой, – сделай это. Покой – самое ценное. Есть у тебя ещё вопросы, Павлуша?

– Н-н-не знаю.

– Оставь могильную землю там, где ей место. Я плохой советчик. Я всегда ошибаюсь. А с этим ты и сам справишься.

Нематериальная старушка развернулась и как ни в чём не бывало пошла сквозь памятники, кресты и ограды прочь. Как только она опять взялась возмутительно просачиваться, Пашка позабыл все мысли и только таращился вслед.

Может, он спит всё-таки, а?!

Господи, ну как же его угораздило во всё это вляпаться?!

Телефон в руке вздрогнул, в пуше показался «гимель» за богохульство, и Пашка застонал. А пока он отвлекался, силуэт мёртвой бесовки Агнии совсем перестал различаться вдали.

Ну, зашибись, перспективки!

Там – херово, там – вообще концлагерь какой-то. Может, и правда повезёт ему крышей поехать ещё при жизни, чтобы не мучиться?!

Имеются все предпосылки!

Хотя что-то в словах бабки Агнии было.

Выборы Пашки уже немало досаждать стали, а ему только шестнадцать годков.

Но вот идея быть тупо послушным тоже претила вовсю. Прямо нутро ей противилось.

Это противоречие Пашка отметил, хотя до конца и не обдумал, ещё когда Другая мама взялась с ним о разводе совещаться. Хотелось в одно и то же время и быть взрослым да крутым – и не принимать при том никаких важных решений. Но пока все решения за Пашку принимали, например, предки, чувствовал он себя препаршиво! И чё? А если бог там того, с придурью?

Прилетел второй «гимель».

– Сука! – в сердцах рявкнул Пашка телефонному экрану и тут же получил третий, потому что вполне понятно было, кто подразумевался.

Он страдальчески закрыл глаза.

Дальнейшие планы не то, что яснее не стали, – всё окончательно запуталось. Вот в натуре: лучше было Пашке оставаться говноедом и жить себе спокойненько без всех этих сложностей.

Мысль вроде как подтверждала мнение Агнии о том, что в Аду всё-таки будет плохо, даже и без котлов со сковородками.

Походу, выбор – реально не Пашкино. Но если ему его не оставляли, он ведь прямо бесился!

Слово, мелькнувшее в голове, не понравилось. Царапнуло неприятно. Быть бесом Пашке тоже почему-то не улыбалось, хотя в его прежней системе координат, скорее всего, показалось бы очень крутым.

Вообще, прав был Лосев: расскажи Пашке всю правду перед подписанием договора, он, придурок, точно бы на всё согласился.

Как же осточертело-то оно…

Пашка уставился в гравий, который уже отдавил задницу.

Может, не так оно и плохо без выбора?..

Почему даже это, блин, выбирать надо?!

– Многие знания – многие печали, – вдруг отчётливо проговорил совсем рядом детский голосок.

Пашка, охнув, рванул руку с садящимся уже телефоном в направлении звука и увидел девочку лет десяти в джинсовом комбинезоне. Она стояла около раскидистого тёмного куста, и парочка веток пронзала девочку насквозь. А метрах в ста за низенькой фигуркой над оградками захоронений виднелось ещё несколько человеческих силуэтов.

Заорав в голосину, живой бес Павел Соколов вскочил на ноги и, набивая синяки обо всё, что встречалось на пути, понёсся к дорожке и прочь с треклятого кладбища.

А застывшие духи среди могил глядели ему вслед.

Вот только этого всего и не хватало для полного счастья!!!