Двадцать два несчастья – 5

Глава 15

Я слушал длинные гудки и размышлял. В общем-то Танюха абсолютно права. Я могу считать себя умным опытным мужиком, который прожил длинную, полную событий жизнь, но в прошлой жизни меня вон как Ирина окрутила. Так что, получается, выводы я так и не сделал и в этой жизни продолжается все то же самое. Карма, что ли, у меня такая?

Тяжело вздохнув и приняв твердое решение держаться от всех баб как можно дальше, я пошел умываться. Во всяком случае, хотя бы до того момента, пока не поступлю в аспирантуру.

Дав себе такое слово, я с облегчением вздохнул. А потом подумал про Венеру и опять вздохнул. Да и с Дианой нехорошо расстались…

Когда я закончил всю утреннюю рутину и вышел во двор обливаться холодной водой, за мной юркнул Валера. Он уже вполне освоился и гонял туда-сюда, не рискуя заблудиться и перепутать дома, как было в первый раз.

Погода стояла безветренная, хотя уже капитально посвежело. И я еще подумал, что надо бы прикупить хоть фуфайку какую-то. Видел, местные дядьки в таких поголовно тут ходят. Думаю, стоит такая недорого. И изгваздать совсем не жалко.

Во дворе первым делом я схватил полное ведро ледяной воды и ухнул на себя.

Сбоку заверещал Валера, который в этот момент подлез мне под ноги и тоже получил свою порцию ледяной ванны.

— Сам виноват, — совершенно бессердечно сказал я и принялся вытираться.

Валера обиженно мяукнул и поскакал обратно в дом. Памятуя о том, что сейчас он мокрым полезет сразу ко мне на диван, я хотел было уж бежать следом, чтобы не допустить вандализма, но сбоку из-за забора послышался голос:

— Сергей Николаевич! Добренькое утречко! — На меня приветливо и лучезарно смотрела Людмила Степановна, соседка.

— Доброе! — вежливо улыбнувшись, поприветствовал ее я.

— Смотрю, а вы водные процедуры принимаете с утра. — Ее улыбка стала еще шире и еще лучезарнее. — А Анатолий знает, что вы тут воду во дворе ведрами хлюпаете? Скоро уже болото на весь двор будет.

Моя улыбка подувяла, но посылать соседку было бы некультурно, и я пожал плечами:

— Анатолий не говорил, что запрещено во дворе обливаться. Да вы не беспокойтесь, Людмила Степановна. Я, скорее всего, только на месяц здесь. Так что болото появиться не успеет. А вот после меня у вас будут уже новые, хорошие соседи. Будут держать свиней, коров — все как и полагается в приличном сельском хозяйстве.

С этими словами я развернулся и пошел к себе в дом, оставив соседку с вытянувшимся лицом.

А пусть не выдумает ерунды! Ей молиться на меня надо — весь день на работе, живу тихо, не пьянствую, музыку громко не включаю, свиней не держу. Красота же? А она и тут пытается придираться. Болото ей не нравится!

Хотя, с другой стороны, нужно озаботиться мало-мальски приличным дренажом. А то действительно разведу грязищу, потом самому же придется Валеру каждый день отмывать.

Я вспомнил про промокшего котенка и рванул в комнату.

Валера сидел на кухне, старательно изображал дрожащего, практически умирающего котика и укоризненно смотрел на меня полными страдания глазами. Когда я ворвался на кухню, он стал дрожать еще больше и усерднее.

— Ну, извини, братец, — сказал я и принялся вытирать бедолагу.

Валера с достоинством выдержал эту экзекуцию, затем, продолжая трястись (хотя было даже жарко), подошел к своей миске и требовательно бахнул по ней лапой. Мол, ты должен компенсировать моральные страдания, раз так.

Я компенсировал, и Валера меня простил.

А не успел подумать, что приготовить на завтрак, когда со двора донесся крик. Такой пронзительный, что Валера подскочил как ошпаренный, перевернул миску и сиганул под кровать.

— Сергей Николаич! Сергей Николаич! Помогите! — донесся до меня истошный вопль.

Голос Людмилы Степановны, но совсем не тот ласково-едкий, каким она только что выговаривала мне за «болото во дворе».

Я схватил первое, что попалось под руку — старую фуфайку Анатолия, — и выскочил во двор, даже не застегнувшись. Пролез через щель в щербатом штакетнике, отделявшим наши участки, и влетел во двор соседнего дома.

Людмила Степановна стояла на крыльце, прижав руки к груди, и смотрела куда-то внутрь распахнутой двери с таким выражением, будто там притаился медведь-шатун.

— Что случилось?

— Игорешка! Игорешка мой! Я отлучилась на минуточку с тобой поболтать, а он… Он не отвечает! Лежит и не отвечает!

Я оттеснил ее плечом и шагнул в сени. Внутри пахло кислой капустой и въевшимся в стены сигаретным дымом. А еще чем-то знакомым и характерным — перегаром, причем не свежим, а таким выдохшимся, какой бывает наутро после крепкого возлияния.

Миновав темный коридор, я оказался в просторной комнате с продавленным диваном, допотопным телевизором и горой немытой посуды в раковине. На журнальном столике на боку валялась пустая бутылка из-под водки и тосковал граненый стакан с мутными остатками.

На полу между диваном и столиком лежал Игорек — грузный, одутловатый, небритый, в растянутой майке и трениках. Глаза его были полуоткрыты, но взгляд совершенно бессмысленный, направленный куда-то в потолок. Лицо покрывала испарина, а рука мелко подрагивала.

Людмила Степановна, появившаяся за моим плечом, всхлипнула:

— Я думала, он просто спит! А потом стала будить — а он не просыпается!

Я присел рядом и схватил Игоря за запястье. Пульс частил — не меньше ста ударов в минуту слабого наполнения. Кожа была липкая и холодная, даже держать неприятно, как лягушку потрогал.

Система, похоже, пришла в себя после ночного отдыха и активировалась:

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 35,6 °C, ЧСС 112, АД 90/55, ЧДД 26.

Обнаружены аномалии:

— Гипогликемия тяжелой степени (уровень глюкозы ~2,0 ммоль/л).

— Нейрогликопения (начальная стадия).

— Жировая дистрофия печени (выраженная).

— Хронический гастрит.

— Ожирение II степени.

— Алкогольная интоксикация (остаточная).

Рекомендации: полный отказ от алкоголя, плавное снижение массы тела, дробное питание каждые 3 часа, коррекция объема потребляемой жидкости, исключение обезвоживания и алкогольного влияния.

Вот оно что. Алкогольная гипогликемия не самая частая штука, но и не редкость, особенно в деревнях. Механизм простой: печень, занятая переработкой алкоголя, перестает выбрасывать глюкозу в кровь. Если при этом человек ничего не ел — сахар падает. Добавим сюда жировой гепатоз, который и без того нарушает работу печени, и получим картину маслом: мужик выпил вечером, не закусывая толком, потом проспался, а наутро организм остался без топлива.

— Людмила Степановна, — сказал я не оборачиваясь. — Он вчера пил?

Мне никто не ответил, и я обернулся. Соседка стояла бледная, теребя край халата, и отводила глаза.

— Ну… это… немножко.

Я кивнул на пустую бутылку.

— Пол-литра — это «немножко»?

— Дружок заходил, — тяжело вздохнув, признала она. — Посидели…

— А ел он что-нибудь?

— Да откуда ж я знаю?! Я ему кашу на плите оставила, а он… — Людмила Степановна махнула рукой. — Ленивая жопа! Сто раз говорила: поешь нормально! А он все «потом, потом»…

Значит, пил без закуски или почти без нее. Потом завалился спать. За ночь печень, и без того больная, израсходовала последние запасы гликогена на обезвреживание алкоголя. А утром компенсировать падение глюкозы стало просто нечем.

— Мне нужно что-то сладкое, — сказал я. — Варенье, сахар, мед, сок — что угодно. Быстро!

Людмила Степановна метнулась в сени. Послышался грохот, звон стекла, отборная деревенская ругань.

Я приподнял Игорю голову и попытался привести его в более вертикальное положение. Тяжелый, килограммов сто двадцать, не меньше, и совершенно безвольный.

— Игорь! — Я похлопал его по щекам. — Слышишь меня?

Губы его шевельнулись, из горла вырвалось что-то невнятное, похожее на стон.

Хорошо. Глотательный рефлекс сохранен, сознание еще не провалилось полностью.

Людмила Степановна вернулась с початой банкой малинового варенья в одной руке и пачкой рафинада в другой.

— Давайте варенье.

Я зачерпнул густую рубиновую массу прямо пальцами и размазал по деснам и внутренней стороне щек Игоря. Часть глюкозы всосется через слизистую — это быстрее, чем через желудок.

Игорь поморщился, дернул головой, но я крепко держал его за подбородок.

— Тихо. Глотай.

Прошла минута, другая. Людмила Степановна стояла рядом, беззвучно шевеля губами — то ли молилась, то ли проклинала кого-то.

Наконец взгляд Игоря начал обретать осмысленность. Он моргнул, сфокусировался на моем лице, нахмурился.

— Ты… ты кто?

— Сосед. Сергей Николаевич, врач. Лежи спокойно, Игорек.

— Чего это я на полу?..

— Сахар упал, вот организм и отключился.

Он попытался сесть, но я придержал его за плечо.

— Не спеши. Сейчас выпьешь сладкой воды и полежишь минут десять. — После чего повернулся к Людмиле Степановне и велел: — Разведите три ложки сахара в стакане теплой воды.

Она мгновенно унеслась на кухню.

Когда стакан был принесен, я помог Игорю сесть и заставил его выпить все до дна мелкими глотками. Он морщился, но глотал послушно — видимо, чувствовал себя достаточно паршиво, чтобы не спорить.

— Так, — сказал я, когда стакан опустел. — Теперь слушайте, соседи, внимательно, оба.

Людмила Степановна присела на краешек дивана, прижавшись к сыну, будто боялась, что он снова отключится.

— Алкоголь блокирует выработку глюкозы в печени. Пока организм занят переработкой спирта, печень перестает выбрасывать сахар в кровь. У здорового человека с нормальной печенью и при нормальном питании это не страшно — запасов хватает. Но если печень уже больная, а человек при этом не ест, сахар падает до опасного уровня. Мозг остается без топлива и начинает отключаться.

Игорь слушал, глядя в пол.

— У тебя, Игорь, судя по всему, печень уже не в порядке, — продолжал я. — Жировая дистрофия, скорее всего. Это значит, что пить натощак тебе категорически нельзя. Вообще пить не стоит, но если уж пьешь — обязательно закусывай. Нормально закусывай, а не рукавом занюхивай.

— Да я закусывал…

— Огурцами? — кивнул я на банку с рассолом в углу.

Игорь промолчал.

— Закуска — это сложные углеводы, — сказал я. — Хлеб, картошка, каша. Они медленно расщепляются и дают организму глюкозу на несколько часов. А не соленый огурец, который никакой энергетической ценности не имеет.

Людмила Степановна закивала с таким энтузиазмом, что пуховой платок сполз ей на глаза.

— Я ж ему говорю! Поешь, говорю! А он — «не хочу, не хочу»!

— Теперь захочет. — Я поднялся, отряхнул колени и поморщился, потому что фуфайка Анатолия была безнадежно испачкана вареньем. — И еще. Игорь, тебе нужно обследовать печень. УЗИ, биохимия крови. Если продолжишь в том же духе, следующий приступ может закончиться комой.

Игорь поднял на меня мутноватые глаза.

— Да ладно, Николаич, подумаешь, перебрал маленько…

— «Маленько» — это когда голова с утра болит, а когда ты лежишь на полу и не можешь вспомнить собственное имя — это уже не «маленько», это твой организм-бедолага кричит, что ему плохо. Впрочем, чего спорить. Хочешь жить — слушай, а не хочешь — твое дело, я не нянька.

Людмила Степановна вскочила и схватила меня за руку.

— Сергей Николаич, спасибо вам! Спасибо! Я уж думала — все, помер мой Игорешка!

— Не помер. Но в следующий раз может не повезти.

Я высвободил руку и пошел к выходу, но обернулся в дверях.

— И накормите его сейчас нормально. Кашей с котлетами той же, чтобы уровень глюкозы выровнялся, а то опять качнет.

— Да-да, конечно!

Уже на крыльце меня догнал голос Людмилы Степановны:

— Сергей Николаич! А про болото — это я так, не со зла! Обливайтесь на здоровье! Хоть из пожарной машины!

Я хмыкнул, не оборачиваясь, и пошел обратно на свой участок.

Утреннее солнце уже поднялось над крышами и вовсю золотило окрестный пасторальный пейзаж, на улице чуть потеплело — насколько вообще может потеплеть поздней осенью в Морках. Где-то лаяла собака, кудахтали куры, из соседнего двора тянуло дымком от печи.

Валера осторожно выглянул из-за угла дома, явно решая, можно ли уже вылезать из укрытия.

— Все, — сказал я ему. — Ложная тревога. Игорек просто забыл, что печень не запасное колесо, ее не поменяешь.

Валера мяукнул и потрусил ко мне, требовательно задрав хвост.

Блин, нужно все-таки прикупить фуфайку. И желательно темную.

Дома я прикинул план действий на день. Так как сегодня по новому графику я должен был работать в Морках, и времени до начала рабочего дня еще было достаточно, я торопливо проглотил свой завтрак, подхватил чашку с кофе и пошел в комнату листать новости, просматривать электронку и соцсети.

Обычно я старался с утра этим не заниматься, но спал я сегодня мало, ночь вышла крайне тяжелая, так что сонную одурь из себя нужно было выгнать хоть тем же быстрым дофамином.

Я врубил свой новый ноутбук и углубился в новости. Кратко просмотрев основные политические события (обычно я читаю там только заголовки, чтобы убедиться, что мир пока стоит на месте), перелистнул сообщения о том, что какая-то фотомодель рассталась с очередным мужем, а затем влез в раздел «Наука» и капитально так завис.

И было отчего: в Академии наук чествовали профессора Лысоткина и доцента Михайленко за исследование в области нейрохирургии, которое сделал я.

У меня аж в глазах потемнело. Зарычав от ярости и широко размахнувшись, я швырнул кружку в стену — она разлетелась вдребезги, и кофе расплескался бурыми потеками по обоям.

Что-то вякнула Система, но я не хотел успокаиваться, потому что ярость требовала выхода.

Последней каплей стал Пивасик, задумавший вдруг спеть что-то из шансона:

— Крысу выведет жизнь сама из хат…

— Заткнись! — взревел я.

Пивасик заткнулся на полуслове и притворился мертвым, а Валера, который потихоньку подбирался ко мне с целью прыгнуть на колени, прыснул обратно на кухню.

А я, устыдившись, что напугал питомцев, застонал от бессильной злости. Не успел! Пока я тут изображал из себя хорошего и внимательного доктора, в Академии наук мои лавры пожинают плагиаторы!

Мрази. Впрочем, за полвека в науке я убедился в одном устойчивом паттерне: интеллектуальное воровство, в отличие от обычного, обладает свойством накапливать отложенные последствия. Причем это никакая не мистика, а банальная статистика наблюдений.

Дело в том, что плагиатор присваивает результат, но не путь к нему. Он получает формулу, но не понимание, почему формула именно такова. И когда на конференции или защите ему задают неочевидный вопрос, он не способен ответить, потому что никогда не проходил через тупики, ошибки и озарения, которые пережил настоящий автор. Эффект Даннинга — Крюгера в чистом виде: человек настолько некомпетентен, что не осознает глубины собственной некомпетентности, пока не столкнется с ней публично.

Я видел это много раз за свою карьеру. Сначала триумф, потом неловкие паузы на вопросах, слухи в кулуарах и, наконец, тихое профессиональное забвение. Репутационный крах бывает особенно сокрушительным, поскольку падать приходится с чужой высоты.

Но есть и другое. То, что я не могу объяснить рационально, хотя и наблюдал достаточно часто, чтобы перестать считать совпадением. Плагиаторам почему-то перестает фартить и за пределами профессии: у одного сгорела дача, у другого ушла жена именно к тому аспиранту, которого он когда-то обокрал, у третьего нашли опухоль через полгода после защиты чужой диссертации. Связь без очевидной причины, но слишком устойчивая, чтобы ее игнорировать.

Мой дед называл это просто: «Бог шельму метит». Я, выросший в советской науке, долго сопротивлялся подобным формулировкам, но с годами пришел к выводу, что некоторые закономерности существуют независимо от того, можем мы их объяснить или нет. Можно называть это кармой, можно — статистическим шумом с подтверждающим смещением. Но я верю в первое.

Но это будет потом, а мне хотелось сейчас!

И тогда я понял, что сейчас сделаю что-то непоправимое. Выходить из себя, однако, было никак нельзя. Мощным усилием воли я попытался продышаться: глубокий вдох на четыре счета, наполняя легкие до предела, затем задержка на семь — и в эти секунды кровь словно густеет, замедляется, — и, наконец, долгий выдох на восемь, выпуская воздух тонкой струйкой, пока не останется ничего.

Не помогло. Красная пелена никуда не делась.

Еще раз: вдох — четыре, и ребра расходятся, задержка — семь, и сердце стучит в висках, выдох — восемь, и плечи опускаются сами.

Снова мимо.

Только с третьей попытки пелена наконец отступила. Я выдохнул и пошел на кухню, где заставил себя медленными глотками выпить большой стакан воды, а потом продышался еще раз — уже для закрепления.

Помогло. Хоть мало, но лучше, чем ничего. Руки все еще противно дрожали от вопиющей несправедливости.

Снова тренькнула Система, и я опять застонал — эта вспышка ярости отняла у меня две недели жизни! Счет к Лысоткину и Михайленко еще больше возрос.

Чтобы не натворить ничего такого, я пошел во двор.

Сегодня я специально решил не бегать — не отошел еще после тяжелой операции, не выспался, ни к чему грузить не восстановившийся организм. Думал, дойду быстрым шагом до больницы, а побегаю уже вечером. А то для сердца накладно будет.

Но сейчас, после таких новостей, я решил немного порубить дрова. Нужно было выпустить пар, иначе взорвусь от негодования. Я всегда очень сильно переживал, когда видел несправедливость, особенно если она затрагивала меня или близких, но такое мерзкое, гнусное воровство чужой работы — это уже за гранью добра и зла.

Я схватил топор, поставил его на полено и жахнул — н-на!

Представил, как лопается череп Лысоткина.

Еще полено. Н-на!

Череп Михайленка раскалывается надвое.

Новое полено — н-на! Н-на!

Я рубил и рубил, не обращая внимания ни на что, да так, что мне стало жарко.

И тут сквозь яростный туман в голове я услышал, что меня зовут.

— Сергей Николаевич! Сергей Николаевич!

Я развернулся.

Видимо, в этот момент у меня было такое дикое лицо, что соседка Людмила Степановна аж отпрянула с тихим ойканьем.

Это меня моментально отрезвило.

— Что такое? — спросил я недобрым голосом.

Но она лишь покраснела и не смогла выдавить из себя ничего, хоть и силилась. Ее выпученные глаза смотрели куда-то справа и вниз.

Я перевел взгляд на руку и обнаружил, что продолжаю держать топор.

Изо всей силы вогнал его в колоду и затем развернулся к соседке:

— Что опять случилось, Людмила Степановна? — спросил я ее почти нормальным голосом.

— Ох, напугали вы меня, Сергей Николаевич, — пролепетала она.

— Вы ради этого оторвали меня от дров? — прищурился я и, к несчастью, все-таки сорвался: — Чтобы сообщить, что я вас напугал? Или с Игорем что-то еще случилось?

От моего злого напора соседка сдала назад и жалко залепетала:

— Я не потому! Не потому! Игорек в порядке… Но вы же врач! А там… Там Смирновы!

— Что Смирновы? — спросил я, и Людмила Степановна залопотала еще быстрее:

— Кажется, померли они! Я заглянула к ним. Хотела напомнить про долг. У них же сегодня пенсия. Так-то они всегда отдают. Но только напомнить надо. А иначе забудут. Все мозги пропили. Но они честные. Отдают всегда…

— Так что с ними? — поторопил соседку я.

— Лежат на земле и не дышат. У Ерошки морда вся синяя аж. У него и так она всегда на третий день синяя делается. А это — прямо почти черная. А Любка так вообще…

— Идем! За мной! — на ходу велел я и побежал во двор к Смирновым.

Людмила Степановна аж взвизгнула от взволнованного восторга и рванула за мной.

Мы выскочили на дорогу и устремились ко двору Смирновых. У калитки справа стояли две женщины. Одну я раньше видел — тоже соседка. Вторая, очевидно, ее знакомая, пришла к ней и зацепилась языком.

При виде нас они прервали обсуждение явно турецкого сериала, и соседка спросила Людмилу Степановну:

— Что случилось?

— Смирновы померли от пьянки. Веду вот доктора! — выдохнула абсолютно счастливая и преисполненная сознанием собственной важности Людмила Степановна, еле поспевая за мной.

— Да ты что?! Божечки мои! — восторженно ахнули женщины и тоже устремились за мной.

Не пробежав и сотни метров, мы увидели какого-то дядьку в старой куртке, резиновых сапогах и кепке, идущего нам навстречу. На плече он нес удочку, а в садке — пару мелких карасиков, таких, что смех один.

— Чего это вы? — удивился он.

— Да беда какая! Смирновы померли! — на бегу прокричала Людмила Степановна. — Вот ведем доктора! Спасать будем!

— Е-мае! — охнул мужик и припустил вслед за нами.

Таким образом нас стало уже пятеро. Однако по дороге мы собрали еще троих.

И вот такой небольшой толпой вломились к Смирновым.